Слово которое жжет

Весь день я жил в этом взгляде. Учителя что-то объясняли, писали на доске формулы, диктовали задания — а я почти не слышал. Рука автоматически выводила буквы в тетради, но в голове крутилась только одна сцена: его глаза. Он заметил. Он видел красные щеки, воспалённую кожу. Он смотрел дольше, чем обычно. И это было не издёвкой. Не презрением. Что-то другое. Я пытался убедить себя, что это было случайно. Что он просто лениво глянул на меня, как на любого другого. Но сердце не верило. Оно стучало сильнее, когда я вспоминал, как его губы чуть дрогнули, будто он хотел заговорить. Что он хотел сказать? Этот вопрос сверлил меня весь день. На переменах я не приближался к нему, но всё равно ловил его взгляд издалека. Он смеялся с друзьями, бросал наглые реплики, делал всё так, будто ему безразличен весь мир. И только я знал, что утром он смотрел на меня иначе. В груди жгло от этой мысли. Это было похоже на надежду — крошечную, опасную, но такую сильную, что хотелось держаться за неё обеими руками. Но тут же поднимался страх. А если он просто ждал удобного момента, чтобы снова ударить? Чтобы снова унизить? Я сидел на своей парте, выводил уравнения, но строки расплывались. В голове всё звучал его голос: «Звёздочка…» И смех. И взгляд. Два Хёнджина боролись во мне — тот, кто толкает и смеётся, и тот, кто заметил мои покрасневшие щеки и почти сказал что-то другое. И я не знал, какой из них настоящий.    ***   Уроки закончились. Я собирал тетради медленно, как будто хотел оттянуть момент выхода в коридор. Там всегда было слишком шумно, слишком тесно. А сегодня я просто боялся снова оказаться рядом с ним. Я поднял глаза — и он уже был там. Прислонился к стене, руки в карманах, словно ждал кого-то. Но когда наши взгляды встретились, он выпрямился. — Эй. — Голос звучал не так громко, как обычно. Ни насмешки, ни приказа. Просто… слово. Я замер. — Чего уставился? — добавил он, и в этот раз тон стал резче, привычнее. Я хотел пройти мимо. Очень хотел. Но он сделал шаг вперёд и загородил проход. Сердце заколотилось. — Что у тебя с лицом? — его глаза скользнули по моим щекам. — Ты дрался? Я резко вдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Н-нет… — горло тут же предательски сжалось, слова вышли рваными. — Э-это… п-просто… Я опустил взгляд. Молчание. Я чувствовал его рядом — слишком близко. Он всегда пах табаком, немного мятой жвачкой. Но сейчас запах казался тёплым и родным? — Дерьмово выглядишь, — сказал он, но голос прозвучал хрипло. Не как оскорбление. Скорее как констатация. Я не знал, что ответить. Внутри боролось всё сразу: стыд, злость, надежда. Не смотри. Не жалей меня. Если пожалеешь — я сломаюсь. Я шагнул в сторону, стараясь проскользнуть мимо. И вдруг он поймал меня за запястье. Не сильно, просто задержал. — Серьёзно. Ты чего натворил? Я вскинул голову. В его глазах не было насмешки. Только… беспокойство. Это было невозможно. Неправдоподобно. Я дёрнул рукой, вырываясь, и поспешил уйти, почти бегом. За спиной остался его голос. Тихий. — Блин… звёздочка. Я сделал вид, что не слышал. Но внутри это слово эхом отозвалось так громко, что я знал — сегодня ночью я не усну. *** Ночью моя комната казалась теснее обычного. Я сидел за столом, раскрыв учебники, но глаза скользили по строчкам, ничего не улавливая. Буквы сливались, и каждая попытка сосредоточиться рушилась о его голос. «Ты дерьмово выглядишь». «Ты чего натворил?». И тише всего — то, что он сказал в конце. «Звёздочка…» Я зажал голову руками, словно хотел вытолкнуть эти слова. Это не должно было иметь значения. Он смеялся надо мной, толкал, заставлял заикаться перед всеми. Он причинил слишком много боли. А я… я всё равно цеплялся за эту жалкую крупицу тепла, которую он случайно выронил. Может, он не хотел? Может, он правда заметил? Я поднялся и подошёл к зеркалу. Лампа освещала моё лицо слишком ярко, и каждая веснушка на скулах бросалась в глаза. Кожа всё ещё была раздражённой после крема. Я провёл пальцами по щеке и стиснул зубы. — Зачем ты на меня смотрел? — прошептал я своему отражению. — Ты всё равно меня ненавидишь. Ты никогда… никогда… Глаза заслезились. Я отвернулся. На полу рядом с кроватью лежала стопка тетрадей, и я рухнул на неё, как на подушку. Учебники больно впились в плечо, но я не стал двигаться. Я хотел исчезнуть. Хотел уснуть и не просыпаться. Но вместе с этим хотел одного — снова услышать, как он говорит так тихо. Звёздочка… Я уткнулся лицом в страницы, чтобы никто не услышал, как я всхлипываю. Даже стены. Даже сам я. Слёзы утомили меня, и в какой-то момент я просто отключился. На полу, среди формул и исписанных листов, с разбитым сердцем и маленькой искрой надежды, которая жгла сильнее любой боли. *** Я проснулся от того, что спина онемела, а щека отпечаталась на углу учебника. Свет уже пробивался сквозь щели в шторах, и пыль танцевала в этих лучах, как маленькие насмешливые искры. Голова гудела. Глаза распухли — я понял это по ощущениям, даже не глядя в зеркало. Тетради были смяты, на одной странице от влаги расплылись формулы. Я медленно сел. Тело казалось чужим, ватным. Внутри — пустота. Но эта пустота не была тишиной. В ней звучало одно-единственное слово.  Звёздочка. Оно всплывало, как стук сердца. Я провёл рукой по лицу — кожа была шершавой, болезненной. Вчерашний крем, вчерашние царапины. Я боялся взглянуть в зеркало, но всё равно подошёл. В отражении был не я. Бледный мальчишка с красными глазами, следами на щеках. Я провёл пальцами по ним, будто хотел стереть. Ничего не исчезло. — Он всё равно не любит тебя, — сказал я отражению. Голос сорвался. — Никогда. Но где-то в глубине, очень глубоко, было другое: А если?.. Эта мысль была как заноза. Она не давала вздохнуть. Я закрыл учебник, который лежал на столе, и прижал его к груди. Это было единственное, что оставалось стабильным: формулы, задачи, графики. Всё, что я мог контролировать. Учёба — моя защита. Мой щит. Я сел за стол и заставил себя открыть следующий параграф. Пусть буквы плыли, пусть глаза болели — я писал, переписывал, решал. Писал до тех пор, пока руки не начали дрожать. Только бы не думать. Только бы не чувствовать. И всё равно, сквозь шум страниц, в голове звучало его тихое: Звёздочка… *** Школа гудела, как улей. Коридоры полны голосов, смеха, запаха еды из столовой. Я шёл привычно — быстро, с книгами прижатыми к груди, стараясь не ловить чужих взглядов. Но избежать одного взгляда было невозможно. Он снова был там — в компании друзей, на подоконнике. Всё так же громко смеялся, жестикулировал, бросал свои дерзкие реплики. И всё равно я чувствовал: его глаза нашли меня ещё до того, как я прошёл мимо. Я ускорил шаг. Но голос догнал: — Эй. Обычно я бы сделал вид, что не услышал. Но сегодня ноги будто приросли к полу. Я повернулся. Его друзья продолжали болтать, но сам Хёнджин встал и сделал шаг в мою сторону. Его лицо не было привычно насмешливым. Глаза сузились иначе — не как хищника, а как человека, который что-то заметил. — Ты что, больной? — спросил он. Я не понял. Замер, не зная, что сказать. — У тебя лицо… — он кивнул подбородком на мои щеки. — Красное всё. Я машинально прикрылся книгами выше, почти к самому подбородку. — Я… э-это… Горло перехватило. Слова не вышли. Он шагнул ближе, и я почувствовал, как кровь прилила к ушам. Он смотрел слишком внимательно. Слишком близко. — Ты чего, сам себе это сделал? Я вскинул голову. В его голосе не было издёвки. Там было что-то другое. Непривычное. И от этого стало ещё страшнее. — Оставь меня, — выдавил я шёпотом, почти умоляюще. Он нахмурился, будто хотел что-то сказать, но сзади кто-то окликнул его. Друзья засмеялись, махнули рукой. Маска снова вернулась на его лицо. — Ладно. Делай, что хочешь, — бросил он уже привычно резким тоном. — Не моё дело. И вернулся к компании. Я остался стоять, глядя в пол, с бешено колотящимся сердцем. Но внутри всё переворачивалось от мысли: Он заметил. Он спросил. Снова.   *** (Захотелось немного отвлечься от повествования от лица Феликса. Поэтому пишу небольшой кусочек версии Хенджина)  Он сидел на подоконнике, ноги свесил вниз, сигарета привычно крутилась между пальцами, пока друзья о чем-то спорили. Смеялся вместе с ними, но краем глаза уже давно следил за коридором. И когда появился он — бледный, с книгами, как щитом, — Хёнджин замолк. Его глаза сами зацепились за лицо. Щёки красные, кожа словно ободранная. Не просто усталость. Не просто аллергия. Это выглядело… больно. Что-то кольнуло внутри. Неприятное, острое. Он сам это сделал? Мысль ударила сразу, и от неё во рту стало горько. — Эй, — сорвалось прежде, чем он успел подумать. Когда Феликс повернулся, Хёнджин впервые за долгое время не захотел сказать, что-то колкое. У него было дурацкое желание схватить его за плечо и заставить рассказать, что случилось. — Ты что, больной? — вышло грубее, чем хотелось. Слова, привычно острые, но голос дрогнул. Он видел, как тот поднял книги выше, пряча лицо, как будто защищаясь от него. И от этого внутри стало ещё хуже. Ты сам загнал его в угол. Ты сам сделал так, что он боится тебя больше, чем кого-либо. Сердце неприятно толкнуло в груди. Он хотел сказать: «Не делай с собой так больше». Хотел протянуть руку и убрать эти книги, посмотреть прямо в глаза. Но слова застряли в горле. Когда друзья позвали, стало легче спрятаться обратно в роль. Маска натянулась почти автоматически. — Ладно. Не моё дело. Но уходя, он чувствовал, что врёт. Это стало его делом в тот момент, когда он заметил веснушки и покраснения. В тот момент, когда впервые за долгое время не смог насмехаться. *** Вечером он сидел у себя в комнате. На столе — раскрытый альбом, карандаш в пальцах. Но линия никак не ложилась. Он проводил штрихи, стирал, снова проводил. Бумага постепенно становилась серой от графита, но ничего не складывалось. Образ упрямо возвращался один и тот же. Веснушки. Глаза, опущенные вниз. Красные, будто обожжённые щёки. Он бросил карандаш. Тот покатился по столу и упал на пол. — Блять. — Голос прозвучал глухо. Хёнджин откинулся на спинку стула и уткнулся ладонями в лицо. Почему ему не было всё равно? Почему вообще зацепило? Он привык видеть его тихим, замкнутым, удобной мишенью. Привык дёргать, провоцировать, толкать. И всегда оправдывал себя: ну и что, этот ботаник всё равно не чувствует боли. Но сегодня…Сегодня Феликс выглядел так, будто ему было больнее, чем обычно. И это не было связано только с ним, Хёнджином. Это было гораздо глубже. Ты сам сделал так, что он теперь даже рот открыть боится рядом с тобой. Мысль не давала покоя. Хёнджин поднялся, прошёлся по комнате, снова сел. Взял другой карандаш. Пальцы нервно дёргались, пока он не стал выводить линии почти автоматически. И вскоре на листе снова появилось лицо. Не слишком точное, с размытыми чертами, но веснушки он выводил тщательно, одну за другой, пока кончик карандаша не стерся почти в пыль. Он откинулся назад и сжал кулаки. — Чёрт, Ли Феликс… Злость кипела. Но не на него. На себя. На то, что вместо привычного равнодушия он чувствует это. На то, что впервые за долгое время боится смотреть кому-то в глаза, потому что видит там отражение своих собственных ошибок. Он скомкал лист, хотел выкинуть, но не смог. Бумага осталась на столе, мятая, но не в мусорке. Хенджин лёг на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Сон не шёл. Вместо него перед глазами снова вставало лицо с веснушками и красными, обиженными глазами. Почему ты всё время смотришь на меня так, звёздочка?.. *** (Теперь снова возвращаемся к повествованию от лица Феликса)  Ночь снова почти не принесла сна. Я ворочался, то натягивал одеяло, то сбрасывал его, пока мысли ходили по кругу. Он смотрел на меня. Он заметил. Он спросил. Я проснулся с этим ощущением, будто всё внутри перевёрнуто. С одной стороны — стыд, жгучий и липкий, оттого что он видел мои красные щеки, мою слабость. С другой — что-то новое. Надежда, которая тянулась, как тонкая нитка. А если он не такой, каким я его знаю? Мысль опасная, почти запрещённая. Но от неё кружилась голова.  ***  Я пришёл в школу раньше, чем обычно. Хотел спрятаться в библиотеке, но ноги сами вели по коридору. Может, я просто хотел убедиться, что вчера не сон. Что он действительно заметил.И он снова был там. Сидел на подоконнике, как всегда, только один — друзья подошли позже. Он крутил что-то в руках, то ли карандаш, то ли сигарету, и выглядел… странно сосредоточенным. Когда я проходил мимо, он поднял глаза. Я приготовился к привычному: «Эй, лох!», к смеху, к колкому слову. Но он просто смотрел. Я ускорил шаг, но услышал: — Феликс. Я замер. Он никогда не называл меня по имени. Никогда. Я обернулся, чувствуя, как горло тут же сжалось. Он смотрел серьёзно, без привычной ухмылки. — Э-эм… — слова застряли, вырвались кусками. — Ч-что… что… т-ты… Он нахмурился, будто боролся с самим собой. Хотел что-то сказать, но рядом появились его друзья. Смех, оклики. Его маска вернулась мгновенно. — Ладно, иди уже, задрот, — бросил он резко, отводя взгляд. Я почувствовал, как сердце проваливается вниз. Конечно. Это был всего лишь миг слабости. Ошибка. И всё же внутри меня дрожало воспоминание: он сказал моё имя. ***  День тянулся мучительно. Каждый урок, каждая перемена — я ловил себя на том, что ищу его взгляд. Даже когда пытался спрятаться за книгами, глаза всё равно упрямо тянулись в ту сторону, где сидел он. И он замечал. Я это точно знал. Потому что несколько раз наши взгляды встречались — и он не отворачивался сразу. Две секунды, три… слишком долго, чтобы это было случайно. На уроке литературы я сидел у окна. Солнечные лучи падали прямо на парту, и я наклонился, чтобы дописать конспект. Кто-то провёл пальцем по моему столу. Я дёрнулся — и увидел его. Хёнджин, проходя мимо, задержался и нарисовал на краю парты маленькую звезду. Карандашным грифелем, быстро, но чётко. И ушёл, даже не глядя. Я смотрел на эту звезду весь урок, словно она могла объяснить его мысли. *** На перемене в коридоре было шумно, толкотня. Я споткнулся, тетрадь выскользнула из рук, и прежде чем я наклонился, чья-то рука подняла её быстрее. Я обернулся — Хёнджин. Он протянул мне тетрадь, взгляд короткий, будто случайный. — Держи. — И всё. Ни улыбки, ни подкола. Но мои пальцы дрогнули, когда я коснулся края тетради там, где только что держал он. После обеда я снова шёл мимо класса рисования. Дверь была приоткрыта. Внутри он сидел один, с альбомом. Рука быстро двигалась по бумаге. Я остановился. Но в этот раз он заметил меня сразу. — Опять шпионишь? — спросил он, но голос был усталым, не злым. — Я… я п-просто… — слова, как всегда, застряли. Он закатил глаза, но не выгнал. — Заходи уже, раз стоишь. Я вошёл, осторожно, будто в чужую территорию. На парте — альбом. Он прикрыл страницу рукой, но я успел заметить: там было лицо. С веснушками. Сердце ухнуло вниз. Он посмотрел на меня резко, заметив мой взгляд. — Ничего не видел, понял? — голос снова стал жёстким, как щит. Я кивнул. Слишком быстро, слишком покорно. Он вздохнул, будто устал. — Ты странный, Феликс. — Он впервые произнёс моё имя так, будто оно ему нравится. Я вышел из класса на подгибающихся ногах. В груди жгло и трясло одновременно. Весь день, до самого вечера, я не мог избавиться от этих мгновений:  звезда на парте. тетрадь в его руках. моё имя. рисунок. И каждый раз я спрашивал себя: Это всё случайность? Или Хёнджин тоже борется с чем-то внутри себя?..