Первый

Я всегда думал, что моя любовь — это молчание. Смотреть издалека, прятаться за книгами, любить так, чтобы никто не знал. Но после последних дней я начал понимать: прятаться становится невыносимо. Внутри меня появилась крошечная искра. Она была похожа на слабый огонёк в тёмной комнате. И я боялся, что он погаснет, если я не сделаю хотя бы шаг. На математике я нарочно задержался у доски, дольше решал задачу, хотя мог справиться быстрее. Я чувствовал его взгляд с последней парты, и сердце стучало так громко, что казалось — его слышит весь класс. Когда я обернулся, наши глаза встретились. И я не отвёл взгляд сразу. Это был мой первый шаг. На перемене я остался в классе, пока все выбежали. Сидел, делал вид, что переписываю конспект. Но на самом деле ждал. И дождался. Дверь скрипнула — Хёнджин заглянул, бросил взгляд. — Ты чё, ботанишь даже на переменах? Я сжал ручку, пальцы побелели. — Я… э-это… я п-просто люблю т-тишь… — слова вырывались с трудом, но я сказал их. Он хмыкнул и прошёл мимо, но в его взгляде не было злости. Только что-то похожее на любопытство. После уроков я снова пошёл в библиотеку, но знал: он может быть в кабинете рисования. И ноги сами свернули туда. Дверь снова была приоткрыта. Я вдохнул и решился. — М-можно?.. Он поднял глаза от альбома, нахмурился, будто удивился. — Зачем? Я шагнул внутрь, дрожа всем телом. — Я… я х-хотел посмотреть… как т-ты рисуешь. Молчание. Его брови чуть приподнялись. Потом он криво усмехнулся. — Странный ты, Ли Феликс. — Но в голосе не было насмешки. Он не выгнал меня. И я остался, тихо присев на край парты, наблюдая, как его рука двигается по бумаге. Каждый штрих, каждая линия казались чем-то сокровенным. И я впервые почувствовал: я ближе. Совсем чуть-чуть, но ближе. Когда я вернулся домой, сердце всё ещё колотилось. Я сделал шаг. Маленький, робкий, но настоящий. И это было больше, чем я когда-либо осмеливался раньше. *** В кабинете стояла тишина. Только скрип карандаша, и лёгкое шуршание бумаги. Я снова, как и вчера, сидел рядом, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Хёнджин рисовал быстро, будто изнутри его вырывалось что-то, что нужно немедленно перенести на бумагу. Его чёлка падала на глаза, пальцы были в чёрных разводах от графита, и всё его лицо светилось сосредоточенностью. Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Видел Хёнджина — без маски, без наглой ухмылки, без привычной бравады. Настоящим. Я сглотнул, набравшись смелости. — М… можно… посмотреть?.. Он замер, рука остановилась. Несколько секунд он молчал, будто решал — прогнать меня или нет. Потом вздохнул и нехотя повернул альбом ко мне. И у меня перехватило дыхание. На листе было лицо. Моё лицо. Белые волосы, мягкие черты… и веснушки. Много веснушек, будто он специально подчеркнул каждую. Они не выглядели уродливыми. Не пятнами. Не мишенью для насмешек. На его рисунке веснушки были… красивыми. Как свет, разбросанный по коже. — Это… — слова застряли, горло сжало. Глаза наполнились влагой. — Э-это… я? Хёнджин откинулся на спинку стула, скривился, будто пожалел о том, что показал. — Не возгордись. Просто… рука сама. Я сжал пальцы на коленях, чтобы не дрожали. — Т-ты нарисовал меня… к-как будто я… н-нормальный. Он посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был острый, но в нём не было привычной злости. — А ты что, думал, что ты ненормальный? Я опустил голову. Горло снова сжало, слова вырывались рывками: — Я… я всегда думал… что меня н-некому любить… с этими пятнами. Молчание. Только где-то за окном гудела машина. А потом я услышал его голос. Низкий, серьёзный, без издёвки: — Дурак. Они тебе идут. Я вскинул глаза, и сердце так сильно ударилось о рёбра, что я едва не потерял дыхание. В тот вечер я ушёл из кабинета с чувством, будто держал в руках хрупкое сокровище. Его слова. Его рисунок. И впервые за долгое время я подумал: может быть, я не так уж и безнадёжен. *** Школа была шумной, как всегда. Коридоры гудели, смех разносился эхом. Я шёл, прижимая к груди книги, стараясь быть незаметным. Но в этой школе незаметным не получается — всегда найдётся кто-то, кто захочет ткнуть в меня пальцем. — Эй, ангелок, — знакомый голос одного из друзей Хёнджина. — Где нимб потерял? Смех. Другой сразу подхватил: — Или его веснушки закрыли? Слишком ярко светятся! Они окружили меня, как обычно. Я сжал ремень рюкзака, горло сдавило, дыхание стало рваным. Я хотел сказать «Отстаньте». Но привычный страх сковал язык. — Н-н… не… — вырвалось из меня, и они расхохотались. — Да он ещё и заикается, когда боится! — один хлопнул меня по плечу так, что я едва не выронил книги. Я почувствовал, как горят уши. Хотел провалиться сквозь пол. И вдруг раздался резкий голос: — Хватит. Я обернулся. Хёнджин. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на своих дружков так, что у них моментально поубавилось веселья. — Чего ты, Хёнджин? — один из них неловко усмехнулся. — Мы же просто шутим. — Я сказал, хватит, — повторил он. Голос твёрдый, холодный. На секунду в коридоре стало слишком тихо. Его друзья переминались с ноги на ногу, явно не ожидая такой реакции. Наконец один махнул рукой: — Да ладно, делай что хочешь со своим ангелком. Они разошлись. Смех растворился. А я остался стоять, сжимая книги так, что пальцы побелели. Сердце билось в горле. Хёнджин подошёл ближе. — Ты, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Не думай, что это что-то значит. Просто они достали. Я кивнул. Слишком быстро, слишком послушно. Но внутри всё дрожало — не от страха. От тепла. Он впервые… встал на мою сторону. Пусть даже сам этого не признаёт. Я посмотрел на него — и впервые в его глазах увидел трещину. Маска хулигана дала сбой. Весь оставшийся день я ходил как в тумане. Каждое его слово, каждый взгляд жгли изнутри. И я думал только об одном: может быть… у меня всё-таки есть шанс. Я думал, что он прогонит меня, как раньше. Но почему-то Хёнджин не возражал, когда я снова оказался у двери в кабинет рисования. — Ты опять? — он прищурился, но голос прозвучал скорее усталым, чем злым. — Я… я м-могу просто посидеть, — тихо сказал я. Он пожал плечами, будто ему всё равно. Но не выгнал. И это было уже слишком много для меня. В кабинете пахло бумагой и древесным углём. Солнечные лучи пробивались через высокие окна и ложились на его руки. Эти руки двигались быстро и уверенно, создавая линии, которые оживали на листе. Я сидел рядом и украдкой смотрел. На рисунках были разные лица, фигуры, абстрактные штрихи. Но почти в каждом — веснушки. Маленькие точки, рассыпанные по щекам. Я узнавал себя, даже когда он пытался это скрыть. — Т-ты всегда рисуешь… людей? — я нарушил тишину, голос дрожал. — Нет, — ответил он, не поднимая головы. — А теперь… не знаю. Оно само выходит. Я не выдержал. — Э-это я? Рука его остановилась. Он медленно поднял глаза. Наши взгляды встретились. — А если да? — сказал он хрипло. Я почувствовал, как горло сдавило, дыхание стало рваным. — Т-тогда… з-зачем? Хёнджин резко откинулся назад, закрыл альбом и бросил карандаш. — Потому что ты бесишь меня. Потому что я вижу тебя везде. Даже когда закрываю глаза. Моё сердце ударилось о рёбра, будто хотело вырваться наружу. Он встал, начал нервно ходить по кабинету, сунул руки в карманы. — Ты не понимаешь, Ли Феликс. Ты такой правильный, чистый, а я… я не умею быть таким. Я смотрю на тебя — и хочу нарисовать. Хочу… чёрт. Я поднялся со стула, но ноги дрожали. — Я… я н-некрасивый… с веснушками. Он остановился и резко подошёл ближе. Настолько близко, что я почувствовал его дыхание. — Заткнись. — Голос был грубым, но глаза… глаза горели чем-то другим. — Ты даже не понимаешь, насколько ты… Он оборвал себя, отступил и отвернулся, будто испугался собственных слов. Я остался сидеть в тишине, прижимая к груди свои книги. Всё тело дрожало, но внутри горело странное тепло. Он не сказал до конца. Но я услышал больше, чем мог мечтать. — Ты всегда такой тихий, — сказал он, не глядя. — Будто тебя нет. Я не нашёл, что ответить. Лишь опустил взгляд на его тетрадь. На листе все ещё было лицо. Моё лицо. И в тот момент он вдруг поднял руку — и коснулся моих щёк. Я вздрогнул. Его пальцы провели по веснушкам, чуть грубые от карандаша, тёплые. Я замер, боясь даже дышать. — Они не уродливые, — сказал он тихо. — Никогда так больше не думай. Моё горло сжалось. Я хотел ответить, но изо рта вырвался только хриплый звук. Слёзы подступили к глазам, и я поспешно моргнул. Хёнджин посмотрел на меня внимательно, слишком близко. — Ты… совсем не понимаешь, как на тебя смотреть, да? Я не знал, что сказать. Не знал, как стоять, как дышать. Всё тело горело. Он вдруг отдёрнул руку, будто опомнился, и резко встал. — Иди домой, Ли Феликс. Но его пальцы ещё оставляли тепло на моей коже. И я знал: это уже не случайность. Это был шаг. Настоящий. В ту ночь я долго не мог заснуть. Каждый раз, когда закрывал глаза, я снова чувствовал его прикосновение. Оно обжигало и лечило одновременно. И впервые за долгое время я подумал: может быть, я не совсем один. *** Я думал, что всё останется, как прежде. Что он сделает вид, будто вчера ничего не было. Но на следующий день что-то изменилось. Не во мне — в нём. Хёнджин перестал смеяться со всеми, когда издевались надо мной. Не отпускал привычные ядовитые комментарии. Иногда, поймав мой взгляд, он просто молчал. Но это молчание было громче, чем любые слова. Поздно вечером, когда я уже вернулся домой и спрятался за книгами, в телефоне мигнуло сообщение. Номер неизвестный. «Выйди. У подъезда». Я замер. Сердце ухнуло вниз. Это мог быть только он. Я долго смотрел на экран, пока наконец не накинул худи и не вышел во двор. И правда — у подъезда, прислонившись к перилам, стоял Хёнджин. В руках — пачка сигарет, но он не курил. Просто держал. — Ты долго, — бросил он, не глядя. — Я… я не з-знал… — голос сорвался, я прижал капюшон ближе к лицу. Он вдруг поднял взгляд, и в его глазах не было привычного огня насмешки. Там было что-то тяжёлое. Настоящее. — У тебя родители дома? — спросил он. Я кивнул. Опустил глаза. — Да. Но они…пьют. Всегда. Он хмыкнул, но без злости. — У меня мать иногда тоже срывается. Но… всё равно любит. — Он резко убрал взгляд, будто пожалел о сказанном. — Слушай, Ли Феликс… Он замолчал, достал сигарету, но не зажёг. Крутил её между пальцами. — Я не знаю, что со мной. Когда я вижу тебя… мне хочется сначала обидеть, а потом защитить. Хочу кричать и рисовать. Хочу… — он оборвал себя, прикусив губу. У меня внутри всё сжалось. Горло сдавило, дыхание стало тяжёлым. — Я… я тоже н-не знаю… почему я т-тянусь к тебе. Даже когда больно. Он посмотрел прямо на меня. Долго. Так, что я начал дрожать. А потом тихо сказал: — Ты ненормальный. Знаешь это? Я опустил глаза, сердце кольнуло. Но вдруг услышал его добавление: — Ненормальный так же, как я. И он протянул руку. Просто ладонь, открытая. Не удар. Не насмешка. Я дрожал, но вложил в неё свою. Его пальцы сомкнулись, крепко. И это было как клятва. В ту ночь я почти не спал. Его рука, его голос, его слова — всё это было во мне. Впервые я не чувствовал себя полностью одиноким. Впервые я поверил: может быть, мы действительно похожи. *** Следующий день тянулся мучительно долго. Я ловил его взгляды в классе, но он не приближался. Сидел, как всегда, с друзьями, бросал ленивые фразы, смеялся, но не в полную силу. И всё же я чувствовал: он другой. Его взгляд был на мне слишком часто. Когда уроки закончились, я собрал книги и уже хотел идти домой. Но вдруг услышал его голос: — Ли Феликс. Я обернулся. Он стоял в дверях, руки в карманах, взгляд прямой, как удар. — Пошли. Я не спросил куда. Просто пошёл. Мы шли молча. За школой, мимо двора, вдоль улиц, пока не вышли к старой спортплощадке, где почти никогда никого не было. Сетки на воротах были порваны, трава пробивалась сквозь асфальт, и всё казалось заброшенным. Хёнджин остановился, опёрся о ржавые турники. Достал пачку сигарет, но снова не зажёг. Просто держал, как будто это давало ему смелость. — Знаешь, — он наконец заговорил, — я всё время думаю: почему именно ты? Я сжал книги в руках, дыхание стало рваным. — П-почему… я? — Ты раздражаешь меня, — сказал он резко, но голос дрогнул. — Своими глазами, своими пятнами на лице… своей тишиной. Я хочу смеяться над тобой, но вместо этого… рисую тебя снова и снова. Я замер. Мир вокруг будто исчез. Остался только он. Он шагнул ближе. Слишком близко. Я чувствовал его запах — сигаретный дым, вперемешку со сладким шампунем. Его дыхание обжигало кожу. — Я не понимаю себя, — прошептал он. — Но когда ты рядом… мне легче. Я не успел ничего сказать. Его рука коснулась моего лица, провела по щеке, задержалась на веснушках. И потом — его губы коснулись моих. Мир замер. Моё сердце взорвалось в груди. Всё тело дрожало, но я не оттолкнул его. Я не мог. Я только впустил его ближе, позволил губам чуть приоткрыться. Впервые ощутил вкус его губ. Они были с привкусом сигарет и мятной жевачки. Это было не похоже ни на что. Не издёвка. Не насмешка. Не боль. Это был первый. Настоящий. Хёнджин отстранился, дыхание его было тяжёлым. Он смотрел на меня так, будто я был единственным в мире. — Скажешь кому-то — убью, — пробормотал он. Но глаза горели иначе. Я коснулся губ, всё ещё дрожащих. — Я… я ник-кому… И внутри меня впервые зажглось что-то похожее на надежду. В тот вечер я шёл домой другим. Веснушки больше не казались мне проклятием. Они были теми самыми точками, которые он целовал.