26. Сон и ошейник

Номер Айзека был погружен в полумрак. На столе остывала чашка зелёного чая, на тумбочке лежал чёрный ошейник с вышитым именем, а сам кот сидел на кровати, обхватив колени лапами, и смотрел в стену. Мысли путались. Рубашка, которую он отдал Сонику, запах, которым он её пропитал, и то, как ёжик сжимал воротник, прежде чем уйти. — Идиот, — сказал он себе. В дверь постучали. Айзек не ответил. Дверь открылась сама. Айс просунул голову в щель, оглядел брата, его позу, чашку, ошейник и улыбнулся. — Не спишь? — Не твоё дело. — Моё. Я брат. — Братья спят по ночам. — Братья поют серенады. Айс шагнул в комнату, прикрыл за собой дверь и прислонился спиной к стене. Он не включил свет. Только луна светила в окно, розовые фонарики фестиваля отбрасывали блики на потолок. — Ты чего пришёл? — спросил Айзек. — Спеть. — Вали давай! — Я тебе спою, а ты иди. — Я никуда не пойду. — Тогда слушай. Айс откашлялся. Голос у него был низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. Он никогда не пел при посторонних, но сейчас в комнате был только брат. И луна. И розовые фонарики. Он запел. Негромко, почти шёпотом, слова старой любовной песни на языке, которого Айзек не знал, но понимал. Про тепло, про запах, про то, как трудно признаться, даже когда сердце уже всё решило. Айзек сидел, не двигаясь. Уши его были развёрнуты к брату, хвост замер. — Перестань, — сказал он. — Рано, — ответил Айс и продолжил. Он пел про ошейник, который ждёт своего хозяина. Про рубашку, которая пахнет чужим теплом. Про то, что любовь не спрашивает разрешения, она просто приходит. И уходит, если её не замечают. — Заметишь, — пропел Айс, глядя брату прямо в глаза. — Или нет? Айзек молчал. Айс допел. Последняя нота замерла в воздухе, и стало тихо. Только кондиционер гудел за стеной. — Ты дебил, — сказал Айзек. — Но ты слушал. — Я не мог заткнуть тебе рот, не вставая с кровати. — Мог. Но не захотел. Айзек отвернулся к окну. — Иди спать, — сказал он. — Иди, — ответил Айс. — Я здесь живу. — Я знаю. Он подошёл к брату, потрепал его по макушке, как в детстве, и вышел. Дверь закрылась бесшумно. Айзек остался один. Посмотрел на ошейник. Потрогал вышитое имя. — Идиот, — сказал он. Но в голосе не было злости. Сон пришёл не сразу. Айзек ворочался, сбивал подушку, перекладывал хвост с боку на бок, но теплота, разлитая в груди после братской серенады, не отпускала. В конце концов он провалился в темноту, и темнота эта оказалась странной. Сначала всё было обыденно. Кабинет Амадеуса, запах дорогого табака и полированной мебели. Главнокомандующий сидел за столом, листал его отчёт, хмурился, но не ругал. Айзек стоял по стойке смирно, отвечал на вопросы коротко, чётко, по-военному. Сдал бумаги, вышел. — Вы свободны, — сказал Амадеус. Айзек кивнул и направился к двери. В приёмной было пусто. Секретарша, вечно суетливая кошка в очках, куда-то исчезла. На её столе стоял недопитый чай, лежала стопка папок, а на стуле висел её форменный пиджак. И на столе, прямо на нём, сидел Соник. В её одежде. Блузка была расстёгнута на две верхние пуговицы, юбка коротковата, чулки сбились. Ёжик смотрел на Айзека большими изумрудными глазами, спрыгнул со стола и, не говоря ни слова, обхватил кота руками за талию. Уткнулся мордочкой в пышный белый мех на груди, выбивающийся из-под рубашки из-за расстёгнутых верхних пуговиц. Айзек даже не заметил, когда это он расстегнулся. — Что ты… — начал он, но Соник перебил. — Молчи. — Голос у него был тихий, почти неслышный. — Просто постой так. Айзек стоял. Он не знал, куда девать лапы, и замер по стойке смирно, будто на докладе. Только сердце колотилось где-то в горле, а хвост мелко подрагивал. Соник прижимался, дышал в мех, втягивал запах. Зелёный чай. Жасмин. Мята. Айзек. И чужие духи секретарши. Но они не имели значения. Важен был только кот. — Зачем ты? — спросил Айзек, глядя прямо перед собой. — Хочу, — ответил Соник. — Это не ответ. — Это ответ, глупыш. — На что? — На всё. Айзек закрыл глаза. Руки его, наконец, опустились — одна на поясницу ёжика, вторая на затылок, где начинались иглы. — Ты пахнешь, — тихо сказал Соник. — Ты тоже. — Чем? — Мной. Соник усмехнулся в пышный мех на его груди. — А ещё секретаршей. — Это её духи. — Я знаю. — Не нравится. — Мне тоже. Айзек пошевелил пальцами, погладил затылок, иглы. Твёрдые, но не колючие. Или он привык. — Что теперь? — спросил Соник. — Не знаю. — Ты всегда знаешь. — Не всегда. Соник отстранился, заглянул в лицо. Глаза близко, дышит в губы. — Айзек. — М? — Поцелуй меня. — Не могу. — Почему? — Я начальник охраны. Ты мой подчинённый. — Во сне можно. — Во сне — нет. — Почему? — Потому что я даже во сне не нарушаю протокол. Соник рассмеялся — тихо, почти неслышно. — Идиот. — Я знаю. — Поцелуй, — повторил он. — Я не скажу. Айзек наклонился. И в этот момент сон прервался. Он проснулся от того, что Наклз захрапел слишком громко. Или что чайник вскипел. Или что Айс, уходя из номера, хлопнул дверью. Айзек лежал на спине, смотрел в потолок и чувствовал, как уши горят. — Идиот, — сказал он себе. Потрогал грудь. Мех был пышным, белым. Но под ним стучало сердце, которое, кажется, наконец-то поняло то, что Айс пытался донести годами. — Соник, — сказал он одними губами. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как за стеной возится Соник. Или не за стеной — в соседнем номере. Или в голове. Он уже не разбирал. — Я правая рука главнокомандующего, — сказал он в пустоту. — Я заведую всеми морфами в GUN. У меня допуск к секретным документам, меня боятся стажёры, а подчинённые здороваются за два метра, чтобы не попасть под горячую лапу. Тишина не возражала. — И за этот отпуск я растаял. До милого ласкового домашнего котика. Слово «милый» прозвучало как ругательство. «Ласковый» — как приговор. «Домашний» — как насмешка судьбы. — Которому этой самой ласки не хватало, — закончил он и закрыл глаза. В груди урчало. Тихий, предательский, совершенно неконтролируемый звук. Айзек замер. Попытался унять урчание усилием воли. Не получилось. — Заткнись, — сказал он своему телу. — Ты позоришь звание начальника охраны. Тело не заткнулось. Наоборот, урчание усилилось, когда до носа донёсся слабый запах жасмина с чужой подушки. Или с чужой шеи. Айзек перевернулся на бок, обнял подушку и вдруг осознал, что ему не хватает чужого тепла. Не подушки. Соника. Его веса на коленях. Его запаха в своей рубашке. Его смущённых глаз, когда он вцепился в воротник, прежде чем уйти. — Идиот, — сказал он себе. Но голос не был злым. Он был обречённым. Как у того, кто наконец признал: да, отпуск всё изменил. — И это меня не огорчает, — сказал он в темноту. И понял, что это правда. Он зарылся лицом в подушку, вдохнул и… — Мяу, — сказал он тихо. Сам себе. В темноте. Потом замер, прислушался к себе и понял, что всё, пропал. Старший брат, начальник охраны, правая рука главнокомандующего — пропал. Растаял. Превратился в того самого «милого, ласкового, домашнего котика», которых всегда презирал. И его это не огорчало. — Айс был прав, — прошептал он. — Чтоб его. На следующий день Соник вместе с Айсом собирались закупиться вещами с фестиваля. Розовые фонарики, ленточки, сувениры — всё это продавали только три дня, а потом ищи-свищи. Упускать такой момент было нельзя. К ним присоединились Эми и Руж. Наклз отказался — сказал, что за ним придут мясные пирожки, когда он будет стоять в очереди за безделушками. Вектор и Майти остались в отеле. Эспио ушёл в тень — в прямом и переносном смысле. Айзек стоял в стороне, у колонны, и смотрел, как они собираются. Соник натягивал чистую футболку — свою, не его. Запах жасмина выветрился, и это почему-то раздражало. — Идём? — спросил Айс, уже стоя у выхода. — Идём, — ответил Соник. — Подождите, — сказал Айзек. Все обернулись. Айзек не двигался. Он смотрел только на Соника. — Кадзэ, — позвал он. — На пару слов. Соник удивлённо моргнул, но кивнул. — Я быстро. Он подошёл к Айзеку. Тот взял его за локоть и увёл за угол, в пустой коридор, подальше от чужих глаз. Розовые фонарики здесь не висели, только тусклый свет лампы под потолком. — Вы чего? — спросил Соник. Айзек молчал. Рука его всё ещё лежала на локте ёжика — не сжимала, просто держала. — Я не хочу, чтобы и в этот раз вас в подворотне прижал какой-то гепард, — сказал он наконец. — Я буду осторожен. — Недостаточно. — Что? — Недостаточно, — повторил Айзек. — Вы пахнете. Слишком вкусно. Гепарды это чуют. Тигры тоже. И… Он запнулся. Потом сунул лапу в карман и достал ошейник. Чёрный, кожаный, тонкий, с маленьким серебряным бубенчиком. Айзек перевернул его обратной стороной, где почти незаметно, аккуратной вязью, было вышито его имя. «Айзек». Соник вытаращил глаза, не веря во всё это и думая, что ещё сладко спит в кровати. — Что это? — Ошейник. — Я вижу. Зачем? — Чтобы те, кто унюхает ваш запах, знали, что вы не один. — Что? — У вас на шее будет моё имя, — сказал Айзек, стараясь говорить ровно. — Моя метка. Мой запах. Ни один гепард не подойдёт, если учует чужое. Соник смотрел на ошейник, потом на Айзека, потом снова на ошейник. — Вы… вы предлагаете мне надеть это? — Предлагаю. — Чтобы меня не трогали? — Чтобы вас не трогали. — А если кто-то всё равно подойдёт? — Тогда я сломаю ему шею. — А если это будет начальник охраны? Айзек замер. — Я не подойду. — Вы уже подошли. — Я начальник охраны. Это другое. — Нет, — сказал Соник. — Это то же самое. Айзек сжал ошейник в кулаке. — Наденьте. — Зачем? — Чтобы я был спокоен. — А если я не хочу? — Тогда я пойду с вами, — весомо ответил Айзек. — На фестиваль? — На фестиваль. Соник выдохнул, посмотрел на ошейник, на напряжённое лицо Айзека, на его руки, которые чуть заметно дрожали. — Ладно, — сказал он. — Давайте сюда. Айзек расстегнул пряжку, шагнул ближе. Пальцы его дрожали — чуть-чуть, почти незаметно. Соник наклонил голову, оголяя шею. Ошейник защелкнулся. Бубенчик тихо звякнул. — Идём, — сказал Айзек, отступая на шаг. — Куда? — На фестиваль. Я обещал. Они вышли из коридора. Айс, Эми и Руж ждали у входа. Айс переводил взгляд с брата на Соника, с Соника на брата. И вдруг заметил тонкую чёрную полоску на шее ёжика. — Что у тебя на шее? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ошейник, — ответил Соник, краснея. — С именем? — С именем. — Чьим? — Айзека. Айс открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом повернулся к брату. — Ты? — спросил он. — Я, — ответил Айзек. — Сам? — Сам. — Без меня? — Без тебя. Айс схватился за сердце, улыбка тут же выросла на морде. — Я сейчас упаду. — Падай, — сказал Айзек. — Мы идём. Он взял Соника за лапу — просто так, не думая — и повёл к выходу. Ошейник позвякивал в такт шагам, и этот звук был самым правильным в мире. Айс стоял, глядя им вслед. — Он надел ошейник, — сказал он Руж. — С именем брата. — Я видела. — Это я ему подарил. — Я знаю. — Он сам надел. — Ты уже говорил. — Я не могу поверить. — Поверь, — посоветовала Руж. — И пойдём. А то они уйдут. Айс кивнул, выдохнул и пошёл следом. — Хороший день, — сказал он, — мой лучший друг и мой брат вместе! — Не начинай, — попросила Руж. — Уже начал. — Я знаю. Они вышли на улицу. Розовые фонарики мерцали, где-то играла музыка, и пахло любовью. Или просто жасмином. Айс не разбирал. Но он был счастлив. Братец наконец созрел. И это было главное.