30. Вечер

Пока Айзек беседовал с Казией, Соник скучающе ходил по номеру, как зверь в клетке. От окна к двери, от двери к окну. Кровать, тумбочка, кресло, столик с чашками. Всё то же самое. Тишина давила, запах зелёного чая смешивался с его собственным — персики и травы. Он прошёлся в третий раз и на полке у зеркала заметил белую плюшевую игрушку с жёлтыми глазами. Котёнок сидел, прислонившись к стопке полотенец, и смотрел на него немигающим взглядом. Соник замер. Игрушка была мягкой, почти невесомой на вид, с вышитыми усами и розовым носиком. Жёлтые глаза — в точности как у Айзека, когда тот не злился и не командовал, а просто смотрел. Тепло. Почти нежно. Ёж взял котёнка в лапы, повертел. — Откуда ты здесь? — спросил он шёпотом. Игрушка молчала. Соник провёл пальцем по вышитым глазам, по усам, по макушке. Потом вдруг прижал котёнка к груди и закрыл глаза. Запах — слабый, почти ушедший — напомнил о чём-то. О вчерашнем танце. О бассейне. О том, как Айзек держал его за талию и говорил «не смотрю». — Идиот, — сказал он игрушке. Она не ответила. Соник положил котёнка обратно на полку, но руку убрал не сразу. Погладил последний раз. И отошёл к окну. Когда Айзек вернулся, ёжик стоял у подоконника и смотрел на улицу. Спина прямая, хвост неподвижен. Только уши выдавали — они были чуть повёрнуты к двери. — Кадзэ, — позвал кот. — М? — Всё в порядке? — Да. — Вы что-то нашли? — Нет. Айзек перевёл взгляд на полку. Игрушка сидела на месте, но чуть наклонилась — не так, как он её оставлял. Он ничего не сказал. Только снял пиджак, повесил на стул и сел в кресло. — Вы разговаривали с Казией? — спросил Соник, не оборачиваясь. — Да. — И что она? — Уедет завтра. — Поверила? — Пришлось объяснить. Соник повернулся. Айзек сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на него. Жёлтые глаза — тёплые, усталые. — Что вы ей сказали? — Что вы под моей личной охраной. И что любые попытки приблизиться будут расцениваться как нарушение субординации. — Она испугалась? — Она не испугалась. Но отстала. — Спасибо. — Не за что. Соник знал, что упрямая Казия так просто не сдастся, но промолчал. Не хотел портить момент. Айзек и так сегодня сделал достаточно — спас его в коридоре, привёл в номер, усадил на кровать и даже не стал читать лекцию о технике безопасности. Зачем портить такой вечер разговорами о том, что враг не дремлет? Они по очереди приняли душ. Сначала Айзек — Соник слышал сквозь дверь, как шумит вода, как кот что-то напевает себе под нос негромко, почти беззвучно. Потом вышел, мокрый, в халате, с капающей с усов водой. — Идите, — сказал он, вытирая голову полотенцем. — Вода горячая. Соник скользнул в ванную, заперся, скинул бинты, встал под душ. Жасмина больше не было — только нейтральное мыло, только чистая вода, только пар, поднимающийся к потолку. Он мылся быстро, стараясь не думать о том, что его вещи теперь лежат в номере Айзека. Что они будут спать в одной комнате. Что завтра снова придётся прятаться. Когда он вышел, в номере пахло едой. Айзек разложил тарелки на столике — суп, рис, овощи на пару и что-то мясное, от чего у Соника заурчало в животе. Кот сидел в кресле, уже переодетый в сухую футболку и домашние штаны, и смотрел на ёжика. — Садитесь, — сказал он. — Еда остывает. Соник сел на край кровати, взял палочки. — Вы заказали в номер? — Да. Так меньше шансов наткнуться на Казию. — Умно. — Я начальник охраны. Я должен думать на шаг вперёд. Соник усмехнулся, отправил в рот кусок риса. Они ели молча. Тишина была не неловкой — спокойной, почти домашней. Звякали тарелки, шелестели палочки, где-то за окном играла музыка — фестиваль продолжался, розовые фонарики мерцали в темноте. — Айзек, — сказал Соник. — М? — Почему вы помогаете мне? — Вы мой подчинённый. — Это не ответ. Айзек отложил палочки, посмотрел на ёжика. Жёлтые глаза в полумраке казались почти золотыми. — Потому что вы — Соник, — сказал он. — Не агент. Не подчинённый. Просто… Соник. — Этого недостаточно. — Для меня — достаточно. Соник опустил взгляд. — А для меня? — Вы сами решите. Они доели ужин в тишине. Айзек убрал тарелки, выключил верхний свет, оставил только настольную лампу. Соник забрался под одеяло, свернулся калачиком. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — ответил Айзек. Соника мучал очередной кошмар. В этот раз сон про то, как он вылез из воды, продолжился. Лес был другим — намного прохладнее, хвойным, пахнущим прелой хвоей и сыростью. Туман клубился между стволами, скрывая то немногое, что можно было разглядеть в сером предрассветном свете. Лапы скользили по мокрым корням, иглы прилипли к спине, одежда — та самая, в которой он сбежал, — висела мокрыми лохмотьями. Он еле стоял на ногах после ледяной воды, которая выбила лёгкие, скрутила мышцы и оставила только одно желание — упасть и не двигаться. И тут из воды вышла ещё одна фигура. Взрослая. Крупная. Мокрая шерсть облепила мощные плечи, вода стекала с подбородка, жёлтые глаза горели в тумане. Волк. Один из тех, кто гнался за ним тогда. Соник попятился. Волк шагнул вперёд. — Стой, — сказал он. Голос низкий, рычащий. — Не убегай. Соник сорвался с места. Сердце колотилось в груди так, что, казалось, рёбра треснут. Он даже толком не оправился после водяного спуска — ноги подкашивались, дыхание сбивалось. Волк был быстр. Очень быстр. Топот за спиной приближался, тяжёлое дыхание обжигало затылок. Волк почти нагнал его. Соник проснулся. Всё тело дрожало мелкой, противной дрожью. Иглы встали дыбом, шерсть распушилась, бинты сбились, в груди колотилось сердце. Он лежал, прижимая лапы к животу, и пытался отдышаться. И тут он понял, что рядом кто-то есть. Тёплое дыхание касалось макушки. Тяжёлая лапа лежала на его талии — не сжимала, просто держала. А хвост обвивал ноги, согревая их. Соник замер. Осторожно, боясь дышать, повернул голову. Айзек. Кот спал рядом. На своей кровати. Голый — ни футболки, ни штанов, ни даже носков. Мать-природа спрятала всё лишнее в подкожный мешочек, так что стыдливого ничего не было, но всё равно — голый. И обнимал его. Прижимал к себе, как плюшевую игрушку, которую боялся потерять во сне. Холодная дрожь от кошмара ушла мгновенно. Вместо неё пришла другая — горячая, колкая, разлившаяся от макушки до кончиков лап. Щёки запылали. Уши загорелись так, что, наверное, светились в темноте. Соник чувствовал, как кровь прилила к лицу, как шея покраснела, как даже иглы, кажется, стали розовыми. Он не знал, куда девать глаза. И так смотреть было некуда — перед лицом был только пышный белый мех на груди Айзека, мягкий, чуть влажный после сна. Кот дышал ровно, глубоко, и в груди его урчало — тихо, убаюкивающе, как печка в зимнюю стужу. Соник хотел отодвинуться. Честно попытался. Но лапа Айзека на талии лежала слишком тяжело, а хвост обвивал слишком крепко. И, если честно, отодвигаться не хотелось. Совсем. Ни капли. — Идиот, — прошептал он в белую грудь. Айзек не проснулся. Только прижал ёжика крепче и мурлыкнул громче. Соник закрыл глаза. Кошмар отступил, растворился в тепле и урчании. Осталось только это — запах зелёного чая, мягкая шерсть под щекой и чувство безопасности, которого он не помнил с детства. Он провалился в сон — без снов, без страха. Только тихое мурлыканье и тёплые лапы, обнимающие так, будто он был самым ценным, что есть в этом мире. И, может быть, так оно и было. По крайней мере, для одного белого кота, который даже во сне не хотел его отпускать. Зато теперь разум Соника решил поразвлечься другим сном. Только он провалился в темноту, как кошмар растаял, сменившись чем-то совершенно иным. Тёплым. Мягким. Влажным. Он лежал на боку — на той самой кровати в номере, на своей кровати, но Айзек был рядом. Не голый — в той самой белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с пышным мехом, выбивающимся из ворота. Кот сидел на корточках, наклонившись над ёжиком, и вылизывал его. В прямом смысле. Как кошку. Язык — шершавый, горячий — проводил по шее Соника, спускаясь к плечу, потом возвращаясь обратно. Медленно. Тягуче. Как будто он пробовал его на вкус, запоминал, не хотел упустить ни миллиметра лазурной шерсти. Соник не сопротивлялся. Он лежал, расслабившись, закрыв глаза, и позволял коту делать всё, что тот хотел. В глубине души ему нравилось. Забота. Внимание. От мужчины. То, чего ему не хватало так долго, что он уже и забыл, когда в последний раз чувствовал себя нужным. Не как агент, не как исполнитель, не как тот, кто должен быть быстрее, лучше, неуязвимей. А просто — как живое существо, которое кто-то хочет согреть. Язык Айзека скользил по загривку, за ушами, по щекам. Нежно. Терпеливо. Так вылизывают тех, кого любят. Тех, кто стал своим. Соник выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как страх отступает, как где-то в груди зарождается тепло, которого он не знал раньше. Или знал, но забыл. Пока язык кота не стал опускаться ниже. Поясница. Крестец. Там, где спина переходит в то самое место, куда он не позволял заходить никому. Куда не пускал даже себя в мыслях. Айзек не спрашивал. Не останавливался. Его язык — горячий, настойчивый — продвигался всё ниже, к сокровенному для каждой женщины. К тому, что Соник прятал под бинтами, под тканью, под ложью. Соник проснулся. Резко, как от удара. Сердце колотилось где-то в горле, тело горело, щёки пылали. Он сидел на кровати, прижимая лапы к груди, и пытался отдышаться. В номере было темно. Тихо. Рядом, на своей кровати, спал Айзек — голый, без одеяла, раскинувшись звёздочкой. Хвост его свесился с края и чуть подрагивал во сне. Соник смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Идиот, — прошептал он. Но голос дрожал. И в груди урчало — не у кота, у него самого. Он лёг обратно, отвернулся к стене, закрыл глаза. Уснуть больше не получилось. Только лежать, слушать, как дышит Айзек, и пытаться забыть, что ему снилось. Или запомнить навсегда. Он ещё не решил. Айзек спал крепко — слишком крепко для начальника охраны, привыкшего просыпаться от любого шороха. Но день выдался тяжёлым, а в груди всё ещё урчало, убаюкивая, расслабляя. Тело требовало отдыха, и он сдался. Сон пришёл сразу. И он был странным. Даже по меркам последних снов. Айзек стоял в ванной комнате отеля — но всё было иначе. Свет был приглушённым, почти синим, лампы едва горели. Пахло влажным камнем и… персиками. Сладко. Тягуче. Умопомрачительно. Соник сидел на холодном кафельном полу, прижавшись спиной к стене. Иглы его были примяты, шерсть слиплась, глаза закрыты. Он не видел Айзека. Или делал вид. Дышал тяжело, прерывисто, и поскуливал — тихо, почти беззвучно. То ли от боли, то ли от того, что тело требовало того, чему он не хотел поддаваться. Айзек хотел подойти, но ноги не слушались. Застыл на месте, глядя, как ёжик мучается. Соник тёрся о холодный кафель. Затылком, плечами, спиной — искал прохладу, которой не хватало. Тело его горело, Айзек чувствовал это даже на расстоянии. Внутренний жар, который невозможно унять простой водой. Течка. — Кадзэ, — позвал Айзек. Ёжик не ответил. Только покачнулся в своём клубке, сильнее прижался к стене. Айзек шагнул вперёд. Ноги наконец послушались. — Кадзэ. — Не подходите, — голос Соника был хриплым, чужим. — Пахнет сильно. — Знаю. — Я не смогу… — Не надо. Айзек опустился на корточки рядом. Протянул лапу, но не коснулся. Замер. — Что вы чувствуете? — спросил он. — Жар. Пустоту. Желание. — Чьё? — Ваше, — выдохнул Соник. — Я чувствую ваше желание. Айзек замер. В груди урчало. Не от сна — от того, что было правдой. — Вы не должны меня видеть такой, — сказал Соник, не открывая глаз. — Какой? — Слабой. — Вы не слабая. — Я еле дышу. — Вы дышите. — Это не считается. Айзек наконец коснулся. Лапой — щеки, влажной, горячей. Соник дёрнулся, но не отодвинулся. — Я помогу, — сказал Айзек. — Как? — Я рядом. — Этого мало. — Я знаю. Он убрал лапу. Встал. Отошёл к двери. Обернулся. — Позовите, если понадоблюсь. — Я не позову. — Позовёте. — Нет. — Да. Айзек проснулся. Сердце колотилось. Уши горели. В комнате было темно, Соник спал на своей кровати, свернувшись калачиком. Пахло персиками. Сладко. Тягуче. Айзек сел, уткнулся лицом в ладони. — Идиот, — сказал он себе. И понял, что не знает, кого имел в виду — себя или ёжика, который даже во сне мучил его ароматом. Он лёг обратно, повернулся на бок и долго смотрел на спящего Соника. Хвост его мелко подрагивал. В груди урчало. — Спокойной ночи, — прошептал он. Соник не ответил. Только свернулся плотнее. Айзек закрыл глаза и через силу заставил себя уснуть. Без снов. Без запаха персиков. Без того, что росло между ними и чему он пока не решался дать имя.