31. Утро в персиках

Сон Айзека оказался немного вещим. Утром, проснувшись, он почувствовал тот же запах. Персик. Сладкий, тягучий, поначалу еле заметный — но стоило один раз вдохнуть, и он заполнил лёгкие, голову, всё естество. Хотелось вдыхать снова и снова, не останавливаясь. Айзек лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, и понимал, что это не сон. Запах был настоящим. Он шёл от кровати Соника. Он открыл глаза. Соник уже не спал. Он метался по номеру, как загнанный зверь: заглядывал под кровать, шарил в рюкзаке, перетряхивал карманы куртки, висевшей на спинке стула. Шерсть его была взъерошена, иглы торчали в разные стороны, дыхание сбитое, прерывистое, а из груди вырывались короткие, едва слышные всхлипы — не то от отчаяния, не то от начинающейся паники. — Что с тобой? — спросил Айзек, садясь на кровати. Голос его прозвучал хрипло — не ото сна, от запаха, который сводил с ума, заставлял ноздри раздуваться, а хвост мелко подрагивать. — Таблетки, — выдохнул Соник, не оборачиваясь. Он стоял на коленях, засунув голову под кровать, и голос его доносился оттуда глухо, с каким-то отчаянным надрывом. — Я не могу найти таблетки. Они были здесь. Я точно помню, они были здесь. — Какие таблетки? — Айзек встал, подошёл ближе, но не слишком — помнил, как вчера Соник отодвинулся, когда он приблизился. — Для подавления. Ты знаешь. Айзек знал. Он знал всё. И про таблетки, и про запах, и про то, что сейчас происходило с ёжиком. Он знал, но не мог помочь — потому что Соник не подпускал. Потому что боялся. — Когда ты принимал их в последний раз? — спросил он, останавливаясь в шаге от кровати. — Вчера утром. — Соник вынырнул из-под кровати, сел на пятки, провёл лапой по лицу. Его глаза были красными — то ли от пыли, то ли от невыплаканных слёз. — Я помню, что положил их на тумбочку. А сейчас их нет. — Ты искал? — Везде. Везде, куда можно дотянуться. — Его голос сорвался. — Айзек, я не могу… если я не приму их сегодня, то завтра… Он не договорил. Айзек и так знал. Завтра Соник превратится в комок дрожащих нервов и жара, и никакие бинты не скроют то, что он так старательно прятал. Завтра Казия унюхает его за версту. И Айс. И Вектор. И все остальные. Завтра тайна, которую он хранил годами, рухнет в одночасье. — На тумбочке их нет, — сказал Айзек, оглядываясь. — Я смотрел. — Я знаю. — Соник опустил голову, упёрся лбом в край кровати. — Я знаю, что их нет. Я всё обыскал. Я даже в ванной смотрел. Их нет нигде. Айзек обвёл взглядом комнату. Рюкзак, раскрытый на кровати. Куртка, вывернутая наизнанку, валяется на полу. Блокнот — на тумбочке, но под ним пусто. На полу, у стены, валяется пустой блистер — не тот, не сегодняшний. — А это? — Он нагнулся, поднял блистер, повертел в лапах. — Прошлый. — Соник даже не взглянул. — Я его выбросил, но, видимо, не попал в мусорку. Айзек положил блистер на стол, прошёлся по комнате, заглядывая в углы. В голове уже начала складываться картинка: утром Соник в панике метался по номеру, не соображая, куда сунул лекарство. Он мог положить их куда угодно. Например… Айзек открыл ящик тумбочки. Тот самый, где хранил свои вещи — блокнот с отчётами, запасную рубашку, паспорт. Там, между блокнотом и запасной рубашкой, лежал маленький блистер. Айзек взял его, повертел. Таблетки были на месте — все, кроме одной, вчерашней. Он вздохнул, подошёл к ёжику, протянул блистер. — Это то, что ты ищешь? Соник поднял голову. Увидел блистер — и всё его тело обмякло. Плечи опустились, лапы перестали дрожать, из груди вырвался долгий, измученный выдох. — Да, — сказал он, забирая лекарство. Пальцы его сжимали блистер так, будто от этого зависела жизнь. Впрочем, так оно и было. — Не теряй больше, — сказал Айзек. — Спасибо. — Соник вытащил одну таблетку, проглотил, запил водой из графина на тумбочке. Его руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. — Не за что. Айзек отошёл к окну. Встал, заложив руки за спину, и уставился на крыши Хорансона. Внутри всё ещё бурлил запах персиков, но он старался не дышать слишком глубоко. Не сейчас. Через несколько минут Соник подошёл к нему. Встал рядом, почти касаясь плечом. Молчал. Смотрел туда же, куда и Айзек. — Ты не спросил, почему я их потерял, — сказал он наконец. — Ты сам сказал. — Я соврал. — Я знаю. Соник опустил голову, поводил носком тапочка по полу. Провёл лапой по лбу и макушке, по мягкой шёрстке. — Я испугался, — сказал он тихо. — Подумал: может, не надо их пить. Может, если я забуду, то… — Он замолчал. Слова не шли. Горло сдавило. — То что? — спросил Айзек, не поворачиваясь. Соник пожал плечами, шумно выдохнул. Не договорил. — Ты можешь не пить, — сказал Айзек слова, которые, наверное, не должен был говорить, но сказал. — Если не хочешь. — Не могу. — Соник провёл лапой по лицу, провёл по глазам, по щекам. — Запах… он уже стал сильнее. Ты чувствуешь? — Чувствую. — А завтра будет ещё сильнее. А послезавтра… — Он замолчал. — Послезавтра мы будем в другом городе. — Не поможет. Казия всё равно меня найдёт. Она не отстанет, пока не получит своё. Айзек повернулся к нему. Соник смотрел в окно, на крыши Хорансона, на розовые фонарики, которые теперь казались бледными в утреннем свете. — Я не дам тебя в обиду, — сказал Айзек. — Знаю. — Не дам, — повторил он. Соник кивнул. Не оборачиваясь. — Идём завтракать? — спросил он. — Идём. Они вышли из номера. Коридор был пуст. Только запах зелёного чая и персиков витал в воздухе, смешиваясь, переплетаясь, напоминая о том, что теперь они были связаны не только работой. И не только ошейником. После завтрака Соник вернулся в номер. Не хотел рисковать — Казия могла быть где угодно, да и запах ещё не выветрился до конца. Айзек остался в холле, допил зелёный чай, ещё раз окинул взглядом зал — нет ли салатовой ежихи, — и только потом поднялся к себе. Соник сидел на кровати, обхватив колени, и листал блокнот. Увидев кота, отложил его на тумбочку — не спрятал, просто отодвинул. Доверие. Маленькое, хрупкое, но оно было. — Всё в порядке? — спросил Айзек, садясь за ноутбук. — Ага. — Соник пожал плечами, откинулся на подушку. — Таблетки начали действовать. Запах почти ушёл. — Хорошо. Айзек открыл медбазу GUN. Название лекарства он запомнил — вбил в поисковую строку. Система запросила допуск. Он ввёл свой — высший, главы всех морфов. Доступ открылся. Он читал молча. Соник смотрел на его спину, на прямые плечи, на хвост, который замер струной. Потом плечи напряглись. Потом хвост дёрнулся. — Что там? — спросил Соник. Айзек поднял голову. Посмотрел на ёжика долгим взглядом. — Таблетки специально созданы для женщин-агентов, — сказал он. — Чтобы даже в такой период они могли спокойно работать. Подавляют течку. Яйцеклетки не тратятся. Почти чудо. Соник кивнул. Он это знал. Но из уст Айзека это звучало иначе. Словно приговор. — Но если прекратить пить, — продолжил Айзек, — следующие несколько течек будут проходить сильнее обычных. Организм привыкает к подавлению. Чем дольше принимаешь, тем сильнее эффект отмены. И выше шанс зачать. Соник опустил голову. Пальцы его, сжимавшие край одеяла, побелели. — Я знаю. — Знал? — Догадывался. — И молчал? — Айзек повернулся к нему всем телом. — А что мне было делать? — В голосе ёжика прорезалась горечь. — Перестать пить? Чтобы меня унюхали? Чтобы Казия пришла не разговаривать, а просто взяла своё? Чтобы ты… — Он замолчал. — Чтобы я? — Ничего. Айзек хотел ответить, но передумал. Вместо этого он взял телефон. — Я закажу еду, — сказал он. — А ты пока… отдохни. Соник кивнул и уткнулся в блокнот, делая вид, что читает. Но Айзек видел — его взгляд застыл на одной строчке, а мысли были где-то далеко. Айзек открыл список контактов, нашёл Руж. Написал коротко, без лишних слов: «Нужен совет. Не по работе». Ответ пришёл через минуту. Руж была онлайн — она всегда была онлайн. «Для ты — тем более интересно. Что случилось?» Айзек помялся. Написал, стёр, написал снова. «Ты знаешь про таблетки Соника?» Руж ответила быстро: «Знаю. И про эффект отмены тоже. Ты хочешь, чтобы он прекратил?» «Я хочу, чтобы он был здоров. Не знаю, как ему помочь». Руж ответила не сразу. Айзек видел, что она печатает, стирает, печатает снова. Обычно такая уверенная, сейчас она подбирала слова — для него. Для Соника. «Соник — эмоциональный ёжик. И очень голодный. В интимном плане. Подумать только, уже двадцать пять, а до сих пор девственности не лишился». Айзек замер. Сердце пропустило удар. Хвост нервно дёрнулся. «Он беспокоится и на этот счёт. Потому что не было подходящего кандидата в партнёры. Пока». Пока. Айзек перечитал последнее слово. Потом ещё раз. «Пока» — растянутое, многозначительное. С намёком. С надеждой. «Что ты предлагаешь?» — написал он. «Не дави. Будь рядом. И когда он будет готов — он сам скажет. Или покажет. Или просто не отодвинется». «А если не скажет?» «Скажет. Ты же видишь, как он на тебя смотрит». Айзек хотел спросить «как», но передумал. Убрал телефон, посмотрел на Соника. Он сидел на кровати, поджав ноги, и листал страницы блокнота — быстро, нервно, не вчитываясь. Но видел краем глаза, что Айзек смотрит. И не отворачивался. Не отодвигался. Доверял. — Еду принесут через полчаса, — сказал Айзек, нарушая тишину. — Хорошо, — ответил Соник, не поднимая головы. — Ты сегодня что-нибудь ел? — Чили-дог на завтрак. — Это не считается. — Считается. Я на нём вырос. — В голосе Соника мелькнула тень улыбки. Айзек усмехнулся — краем губ, почти незаметно. — Я закажу тебе ещё один. — Два, — поправил Соник, откладывая блокнот. — Два. — Айзек взял телефон, добавил в заказ. — Айзек, — позвал Соник. — М? — Ты сегодня какой-то задумчивый. — Думаю. — О чём? — О тебе. — Хватит. — Соник покраснел, но не отвернулся. — Не могу. Соник уткнулся в блокнот, спрятал лицо за страницами. Но его уши — ярко-розовые, горячие — торчали из-за блокнота и выдавали его с головой. Айзек смотрел на него и думал о том, что Руж была права. Соник смотрел. Не отодвигался. Доверял. И, может быть, это уже было началом. А может быть, только обещанием. В дверь постучали. Принесли еду. Айзек открыл, забрал поднос, поставил на стол. Чили-доги пахли остро, том-ям щипал ноздри. — Иди есть, — сказал Айзек. — Иди, — ответил Соник. — Я не голоден. — Ты всегда не голоден. Ешь. Айзек сел напротив, взял палочки. Они ели молча. Соник умял первый чили-дог, потянулся за вторым. Айзек пил зелёный чай и смотрел, как ёжик ест. Как жуёт быстро, но с удовольствием. Как глаза его, ещё недавно такие затравленные, теперь смотрели спокойно. Почти счастливо. — Ты счастлив? — спросил Айзек. Сам не зная, зачем. Соник замер с чили-догом в лапе. Поднял голову. В глазах — удивление, растерянность, что-то ещё. — Что? — Счастлив? Сейчас. Здесь. Соник опустил взгляд. Пожевал. Проглотил. — Не знаю, — сказал он. — Наверное. — Наверное, — повторил Айзек. — А ты? Айзек подумал. Он не помнил, когда в последний раз был счастлив. Может быть, никогда. Но сейчас, глядя на ёжика, который доедал второй чили-дог и облизывал пальцы, он чувствовал… тепло. В груди. Ровное, уютное, как мурлыканье. — Я — да, — ответил он. И удивился тому, что это правда. Соник усмехнулся, покачал головой. — Идиот. — Я знаю. Они доели. Айзек убрал тарелки, протёр стол. Соник свернулся на кровати калачиком, прижал к груди плюшевого котёнка — того самого, с жёлтыми глазами. Погладил его по голове. — Спокойной ночи, — сказал он. — Ещё день. — Тогда доброго дня. Айзек не ответил. Сел в кресло, взял ноутбук, открыл отчёт. Но не читал. Смотрел на ёжика. На то, как его иглы постепенно опускались. Как дыхание становилось ровным. Как лапы разжимались, выпуская игрушку, но потом снова сжимали — будто боялись отпустить. — Айзек, — позвал Соник, не открывая глаз. — М? — Спасибо, что не лезешь. — Не за что. — И что заказал два чили-дога. — Это не считается. — Для меня — считается. Айзек усмехнулся. Тише, чем обычно. Солнце за окном поднималось всё выше, золотя стены номера. Розовые фонарики фестиваля давно погасли, и Хорансон жил своей обычной жизнью — без праздника, без иллюминации, но с тем же самым ожиданием чуда. Они сидели в тишине. Двое в одном номере. На расстоянии вытянутой лапы. Не ближе. Не дальше. Так, чтобы если один проснётся от кошмара, другой мог его успокоить. Если бы захотел. Если бы решился. Когда-нибудь. Айзек отложил ноутбук, взял чашку с уже остывшим чаем, отпил. Посмотрел на Соника. Тот уже спал — по-настоящему, глубоко, без тревожных подёргиваний. Хвост кота начал подрагивать. Не от нервов. От того, что в груди урчало. Громко. Настойчиво. И Айзек не пытался это остановить. Потому что это было не просто мурлыканье. Это было то, что он не смел назвать. Пока.