43. Страшнее кошмара

Сон пришёл не сразу. Соник ворочался, сбивал подушку, несколько раз переворачивался с боку на бок, но усталость взяла своё — и он провалился в темноту. Сначала были звуки. Звонкие, похожие на переливы маленьких колокольчиков. Детский смех — высокий, заливистый, такой, от которого на душе становится тепло, даже когда не видишь лиц. Соник не видел, но чувствовал: это девочки. Две. Они веселятся, болтают, перебивают друг друга, и голоса их льются, как ручей. Потом появилась картинка. Солнечный сад. Беседка, увитая плющом и цветущими лианами с мелкими белыми цветами. За беседкой — аккуратный газон, дальше — клумбы с розами, ещё дальше — подстриженные кусты и дорожка, посыпанная белым гравием. Воздух тёплый, почти жаркий, пахнет мёдом и цветами. В беседке сидят две маленькие ежихи. Старшей — около десяти. На ней нежно-жёлтое платье с широкой юбкой и кружевным воротником, на голове — лёгкая шляпка из соломки, повязанная под подбородком узкой ленточкой. Её шерсть светло-голубая, почти прозрачная, на щеках — белые пушистые пятна. Иглы длинные, прямые, кончики чуть загнуты внутрь. Глаза янтарные, живые, блестящие. Младшей — около семи. На ней сарафан цвета весенней листвы, на ногах — сандалии. Шерсть лазурная, как небо. Иглы топорщатся волнообразными пучками, повёрнуты внутрь. Щёчки персиковые, мягкие, пухлые. Глаза изумрудные — яркие, как два драгоценных камня. Она ёрзает на скамейке, болтает ногами в сандалях и что-то быстро рассказывает сестре, жестикулируя маленькими лапками. Старшая слушает, улыбается, иногда перебивает. Их смех звенит, отражаясь от каменных стен беседки, и кажется, что даже цветы на клумбах тянутся к этому звуку. Потом смех обрывается. Из сада, по дорожке, посыпанной белым гравием, к беседке подходит высокий ёж. Шерсть его фиолетовая — густая, насыщенная. Иглы волнообразные, топорщатся и повёрнуты внутрь — точно так же, как у младшей. Глаза янтарные. Он одет в тёмно-синий китель с золотыми пуговицами и брюки в тон. Ёж садится на скамейку в беседке. Опускается медленно, будто несёт на плечах что-то тяжёлое. Девочки тут же бросаются к нему. Старшая устраивается слева, прижимается плечом к его рукаву. Младшая забирается справа, повисает на его локте, заглядывая в лицо снизу вверх. — Папа, — говорит старшая, — а когда мы снова поедем к кроликам? Мне там так понравилось! — И мне! — подхватывает младшая. — Там такие сладкие пряники! И клумбы красивые, и бабочки! Отец не улыбается. Он смотрит на девочек — на каждую по очереди — и в его глазах что-то такое, от чего у Соника, который наблюдает со стороны, сжимается сердце. Взгляд тяжёлый, но мягкий. Будто он боится того, что собирается сказать. — Девочки, — тихо говорит он, — мне нужно вам кое-что сообщить. Голос его негромкий, но в беседке он звучит отчётливо, почти слишком громко для такой спокойной, тёплой погоды. — Это очень важно. Так что слушайте внимательно. Старшая перестаёт теребить кружево на рукаве. Младшая замирает, перестаёт болтать ногами. Обе смотрят на отца, затаив дыхание. — Совсем скоро в вас проснутся особые силы, — продолжает он, не спеша, подбирая слова. — Какие дарует Хаос только представителям рода Ловеран. — Силы? — шепчет старшая. Глаза её расширяются, в них — любопытство, восторг и лёгкий страх. — Настоящие? — вторит младшая, и её голос дрожит от предвкушения. Она приподнимается на скамейке, подаётся вперёд. — Настоящие, — кивает отец. — Ваша мать, к примеру, как жрица, умеет много всего. Первая особая способность, которая у неё проснулась, была полёт. Она могла летать словно птица. — Прямо как птица? — младшая не верит. Она округляет глаза, замирает с открытым ртом. — Прямо как птица, — подтверждает он. — Драконы называют это телекинезом. — Ого! — старшая прижимает лапки к груди. В её сияющих янтарных глазах — восторг. — Мы тоже такое получим? — У каждого будет своя особая первая способность, — медленно, чеканя каждое слово, говорит отец. — Та, что совпадёт с вашим характером. Это очень важно. Младшая молчит. Она смотрит на отца, на его янтарные глаза, смотрит долго, не отрываясь, и вдруг её губы начинают дрожать. Она не плачет — просто губы дрожат, мелко, противно, и она не может это остановить. — А если у меня не получится? — шепчет она. — А если я буду слабой? — Ты не будешь слабой, — отец гладит её по голове, пальцами поправляя сбившиеся волнообразные иглы. — Ты — наша дочь. У тебя всё получится. — А я? — старшая тянет его за рукав, нетерпеливо, чуть настойчивей, чем следовало бы. — А у меня получится? — У тебя — особенно. — Почему? — голос старшей звучит требовательно, но в глазах уже горит гордость, предчувствие чего-то важного. — Потому что ты старшая. Потому что ты будешь жрицей. Старшая замирает. Слова падают, как камни в воду — и тишина расходится кругами. В её глазах — удивление, страх, гордость — всё сразу, перемешанное, как краски на палитре. Она открывает рот, закрывает, снова открывает — и не знает, что сказать. Плечи её поднимаются, лапки сжимаются на коленях. — А я? — тихо, очень тихо спрашивает младшая. Её голос вдруг становится маленьким, будто она хочет спрятаться, стать незаметной. — А я кем буду? У меня тоже будет что-то важное? Отец смотрит на неё. Долго. Так долго, что тишина начинает давить. Ветер шевелит листья плюща, где-то вдалеке чирикает птица. — Ты будешь нашей надеждой, — говорит он наконец. И улыбается. Первый раз за весь разговор. Краем губ, почти незаметно. Соник просыпается. Он сидит на кровати, прижимая к груди плюшевого котёнка с жёлтыми глазами. Дышит тяжело, прерывисто. Иглы на загривке встали дыбом, шерсть взмокла, подушка сбилась. В номере темно. Айс спит на своей кровати, тихо посапывая. Айзек не спит. Он сидит в кресле у окна, и в свете уличных фонарей его глаза кажутся золотыми. — Кошмар? — спрашивает он тихо. Голос его звучит мягче, чем обычно. Соник не отвечает. Он сжимает игрушку, смотрит в одну точку на стене и не может отдышаться. Грудная клетка ходит ходуном. В голове всё ещё звучат слова. «Ты будешь жрицей». «Ты будешь нашей надеждой». Он не знает этих девочек. Не знает этого отца. Не знает этого сада с белыми цветами и дорожками, посыпанными гравием. Но тело помнит. И сердце помнит. Где-то глубоко, там, куда он сам себе не даёт заглядывать. И это страшнее любого кошмара. Айзек встаёт, подходит к кровати, садится рядом. Не спрашивает больше ни о чём. Просто кладёт лапу на плечо Соника и ждёт. И в этом ожидании — больше заботы, чем в любых словах. Соник опускает голову, прижимается лбом к плечу кота. — Я ничего не помню, — говорит он тихо, почти беззвучно. — Но я знаю, что это было на самом деле. — Значит, это было на самом деле, — отвечает Айзек. — И ты вспомнишь. — А если не захочу? — Тогда не вспомнишь. Соник закрывает глаза. В темноте перед ними всё ещё стоит та беседка, те девочки, тот отец с тяжёлым взглядом и её собственные изумрудные глаза, смотрящие на мир снизу вверх, из-под полей соломенной шляпки. — Айзек. — М? — Я не знаю, кто они. — Узнаешь. Когда будешь готов. — А если никогда? — Тогда я буду рядом. Просто рядом. Соник не отвечает. Только сильнее прижимается к коту и закрывает глаза. За окном светает. Разрозненные тени начинают обретать форму. В соседней кровати Айс вздыхает во сне и переворачивается на другой бок. А в голове Соника, на самом дне, где-то глубоко-глубоко, всё ещё звенит детский смех. Его смех. Утро в герцогстве Кролика началось с тишины. Солнце только начинало золотить крыши, и воздух был прохладным, почти прозрачным. На улицах ещё не было ни души — только редкие кролики в форменных жилетках подметали тротуары и поливали цветы из длинных леек. — Сколько можно спать? — Наклз стоял посреди холла отеля со сложенными на груди лапами. — Девять утра — это не время для подъёма в отпуске, — зевнул Вектор, спускаясь по лестнице. — Это время для второго завтрака. — Мы не завтракали. — Вот именно. Второй завтрак будет после первого. — Ты издеваешься? — Я дипломатично выражаюсь. Наклз закатил глаза. Они сидели в холле уже около получаса. Эми и Руж ушли на рынок за сувенирами. Майти и Эспио отправились осматривать старый храм. Айзек и Соник ещё не спускались — видимо, Айс был прав, когда ворчал, что брат «теперь будет спать до обеда, потому что нашёл, с кем». — Слушай, — Наклз понизил голос, оглянувшись по сторонам. — А где Айс? — Не знаю. Спасается от кроликов. — В смысле? — В прямом. Вчера его почти утянули на чайную церемонию. Он сказал, что это было страшнее, чем допрос у Амадеуса. Наклз хмыкнул. — А давай его разыграем? — Как? — Не знаю. Надо что-то… провокационное. Вектор задумался. Пожевал усы. — Ты видел тех дипломатов? — спросил он. — У них тут такие… энергичные. — И что? — А что, если спросить у одного из них, есть ли у них что-нибудь… ну, из разряда «сильнодействующее»? — Ты хочешь подпоить Айса? — Не подпоить. Просто… добавить ему остроты в жизнь. Наклз усмехнулся. — Идём. Дипломат-кролик сидел в баре на первом этаже. Маленький, шустрый, с большими ушами и хитрыми глазами. Он потягивал морковный сок через соломинку и что-то писал в блокноте. — Доброе утро, — сказал Вектор, плюхаясь на стул напротив. — Доброе, — кролик поднял голову. — Чем могу помочь? — У нас к вам вопрос. — Слушаю. — Есть ли у вас что-то… ну, из разряда «провокационное»? — Наклз понизил голос. — Ну, чтобы человек… расслабился? Кролик внимательно посмотрел на них. — Вы про чай? — Нет, — Вектор подался вперёд. — Мы про что-то… посильнее. — Для друга, — добавил Наклз. — Друг не в курсе? — Друг в курсе, что мы его разыгрываем. Кролик улыбнулся — во всю морду, так что усы затрепетали, а ушки задрожали. — О, это я понимаю. — Он отложил блокнот. — У нас тут действительно есть одна вещь. Местная настойка на травах. — Алкоголь? — Скажем так, после неё кролики начинают петь. — Петь? — Громко и очень фальшиво. Вектор и Наклз переглянулись. — Давай, — кивнул ехидна. — Сколько? — спросил кролик. Вектор назвал цену. Наклз отсчитал монеты, положил на стол. Пузырёк с мутной оранжевой жидкостью перекочевал в карман. — Добавьте в чай, — посоветовал кролик. — Лучше в зелёный. Эффект через полчаса. — И что будет? — спросил Вектор. — Увидите, — загадочно улыбнулся кролик и вернулся к своему блокноту. Айс спустился через час. Он был в идеально отглаженной рубашке, с аккуратно причёсанными усами и хвостом, который нервно подрагивал. Вид у него был помятый — не столько со сна, сколько от вчерашних переговоров. — Ты чего такой? — спросил Вектор, изображая искреннюю заботу. — Кролики, — простонал Айс, падая в кресло. — Они снова звали на чай. — И ты отказался? — Сказал, что умираю. Они сказали, что чай лечит. — И что ты? — Сказал, что умер, и попросил отпевание. — И они? — Сказали, что сначала чай, потом отпевание. Наклз едва сдерживал смех. — Выпей лучше зелёного чая, — предложил он, протягивая Айсу термос. — Наш. С собой. Айс взял, отпил. Поморщился. — Горчит. — Так зелёный чай должен горчить, — сказал Вектор. — Нет, там что-то… странное. — Травами пахнет? — спросил Наклз. — Да. Морковью? — Это кролики, — пожал плечами Вектор. — У них всё морковью пахнет. Айс сделал ещё глоток. — Ладно, — сказал он. — Пойду умоюсь. Что-то голова кружится. — Это со сна, — заверил Наклз. — Наверное. Айс поднялся и пошёл к лестнице. Походка его была ровной, но хвост подрагивал сильнее обычного. Через полчаса Айс спустился снова. Босиком. В расстёгнутой рубашке, открывающей пышный белый мех на груди. Шерсть на голове торчала в разные стороны. Глаза его — голубые, яркие — горели. И он мурлыкал. Громко, настойчиво, на всю гостиницу. — Айс? — осторожно позвал Вектор. Айс не ответил. Он направился к стойке администратора, облокотился о неё, принял томную позу и уставился на молодую крольчиху. Она подняла голову. Светлая шерсть, большие карие глаза, пушистый хвост. И очень приличные размеры груди и бёдер — даже под свободной формой отеля это было заметно. — Дорогая, — промурлыкал Айс, наклоняясь к ней. — Вы не подскажете, где здесь можно выпить? Не чай. Что-нибудь покрепче. — В баре, — крольчиха улыбнулась. — Проводите меня? Она взяла его под локоть и повела в сторону бара. Айс шёл, покачиваясь, и мурлыкал без перерыва. Вектор и Наклз смотрели им вслед. — Надо было снимать, — сказал Наклз. — Успеется. Через час они заволновались. Айс не вернулся. В баре стало тихо. Вектор заглянул туда — и вышел с озадаченным лицом. — Ну? — спросил Наклз. — Нет его. И крольчихи нет. Бармен сказал, они ушли в номер. Наклз побледнел. — Надо сказать Айзеку. — Надо. Они поднялись на третий этаж, постучали. Открыл Айзек. — Айс пропал, — выпалил Наклз. — Как пропал? — Напоили? — уточнил Вектор. — Чем? — Кролики дали настойку. Сказали, что после неё кролики поют. — Где он? — Увела крольчиха. Бармен сказал — они в номере. Айзек вышел в коридор. Они пошли искать. На втором этаже, у номера 217, из-за двери доносились звуки. Приглушённые стоны — женские, низкие, протяжные. И мурлыканье Айса — громкое, довольное, прерывающееся тихими «мяу». Наклз покраснел. Вектор отвернулся. Айзек поднял лапу, чтобы постучать. — Не надо, — сказал Соник, выйдя за ним. — Почему? — Пусть закончит. Ему полезно. Айзек посмотрел на дверь. Послушал. Опустил лапу. Они вернулись в холл. Через два часа Айс спустился. Один. Он был полностью опустошён. Шерсть взъерошена, рубашка застёгнута на две пуговицы, уши прижаты к голове. Он двигался медленно, с трудом переставляя лапы — так, будто только что пробежал несколько марафонов подряд. Вид у него был счастливый, ошалевший и абсолютно довольный жизнью. На шее — красные следы, на щеке — отпечаток помады. Он мурлыкал. Айзек смотрел на него молча. Соник не выдержал: — Ты где был? — В номере, — мечтательно ответил Айс, падая в кресло. — С крольчихой. — И чем вы занимались? — Сексом, — Айс закрыл глаза и улыбнулся. — Много. Долго. Она меня не выпускала, пока… ну, вы поняли. — Не поняли, — сказал Наклз. — Пока у меня там ничего не осталось, — Айс мотнул головой в сторону паха. — Семенники пусты. Выжали до капли. Не один раз. Я сбился со счёта. Наклз поперхнулся. Вектор закашлялся. — Ты помнишь, как туда попал? — спросил Соник. — Смутно, — Айс потёр лоб. — Чай. Зелёный. А потом… горячо, мокро, и она сверху. — Ты мурлыкал на весь отель, — сказал Наклз. — Да? — Айс удивился. — Не помню. Но, наверное, было громко. Вектор не выдержал. Засмеялся. Наклз тоже. Айзек закрыл глаза. — Я вас убью, — сказал он. — Кого? — спросил Наклз. — Всех. Он развернулся и пошёл к лестнице. Айс остался в кресле. — Он нас убьёт? — спросил Вектор. — Не знаю, — ответил Айс, блаженно улыбаясь. — Но сейчас я счастлив. И семенники пусты. А это главное. Он закрыл глаза, закинул лапы за голову и замурлыкал. Наклз и Вектор переглянулись и, давясь смехом, пошли догонять Айзека.