46. Семейные хроники

Вот уже сколько лет в семье Ловеран не спокойно. Тревога поселилась в их доме задолго до того, как хлопнула дверь. Она жила в стенах, в шелесте старых писем, в тяжёлых взглядах, которыми обменивались взрослые, когда думали, что дети не видят. Воздух в поместье стал плотным, как перед грозой, и никто не знал, когда грянет удар. Моника сбежала. Она была единственной дочерью, что родилась плодовитой. Единственной, кто мог продолжить род, когда придёт время. Лилия, её старшая сестра, будущая жрица, не могла иметь детей. И вся надежда — не на жизнь, не на королевство, а на нечто более простое и более страшное — на то, что семья не прервётся, что кровь Ловеран не остановится — легла на хрупкие плечи младшей. Монику берегли. Монику прятали. Монику любили той особой, отчаянной любовью, когда боишься даже дышать в сторону ребёнка. И она сбежала. В тот роковой день они насели на волков. На ищеек. На лучших псов-искателей, каких только могли собрать по всем герцогствам. Те, кто чуял запах за версту. Те, кто не сдавался, даже когда след остывал. Всех их отправили за горный хребет — туда, где кончалось Аой-уми и начинался чужой, враждебный мир. Мир людей. Но почти все вернулись ни с чем. Лапы стёрты в кровь, языки вывалены от усталости, глаза пустые. След обрывался у реки. Дальше — ничего. Только один волк тогда гнался за ней. В том лесу. Ослабшим. Измученным долгой дорогой, но всё ещё цепким. Он чувствовал её запах — лазурный, свежий, пахнущий ветром и чем-то сладким. Почти детским. Он почти догнал. Почти. Но Монику нашли люди. А с людьми у Аой-уми не в ладах. Давняя вражда, старая кровь, старые обиды — ничего не забыто, ничего не прощено. Люди для них — чужаки. Опасные. Непредсказуемые. Те, кто приходит с оружием, а не с подарками. Те, кто не кланяется жрицам и не чтит Хаоса. И тем более это были не просто какие-то жители населённого пункта. Не случайные путники, не торговцы, не искатели приключений, которые могли бы продать информацию или потребовать выкуп. Это были солдаты. Военная организация. Та самая, с которой королевство не поддерживает связей, которую не зовут на переговоры и которой не доверяют. GUN. Те, кто забрал её. Те, кто дал ей новое имя. Те, кто спрятал её прошлое так глубоко, что даже она сама не могла его найти. Те, кто превратил Монику Ловеран в Соника Кадзэ — шустрого ёжика-агента, который ни о чём не подозревает. Который живёт как мужчина. Который стал одним из лучших. Те, кто теперь приехал в Аой-уми с дипломатической миссией. И привёз её обратно. Сама того не зная. Сама не помня. Вот уже сколько лет в семье Ловеран не спокойно. А теперь всё только начинается. Рассвет в пристоличных землях только начинался. Небо на востоке светлело, разбавляя густую синеву персиковыми и золотистыми полосами. Туман ещё держался над старым парком, цепляясь за стволы вековых дубов, но уже чувствовалось, что утро будет ясным. Редкие фонари догорали на дорожках, отбрасывая последние жёлтые пятна на мокрую после ночного дождя листву. Где-то в кустах запела птица — первую, пробную ноту, потом замолчала, будто проверяла, не рано ли. Поместье Ловеран стояло в глубине парка, за высокой кованой оградой с острыми наконечниками. Тёмный камень фасада блестел от росы, остроконечные крыши уходили в серое небо, узкие окна с цветными витражами ещё не пропускали свет — внутри было темно. Флаг с гербом пристоличной территории медленно колыхался на флагштоке, мокрый и тяжёлый, изредка хлопая на слабом ветру. Вивьен не спала. Она сидела в своём кабинете на втором этаже — не в гостиной, не в будуаре, а в кабинете, где стены были увешаны картами и схемами храмовых ритуалов. На столе лежали свитки с пророчествами, на подоконнике — стопка непрочитанных донесений от драконов, которых она намеренно игнорировала уже третью неделю. Голубая шерсть её была аккуратно расчёсана, длинные волнистые иглы спадали по спине, касаясь пола. Белая шерсть на щеках была безупречно белой — Вивьен не позволяла себе выглядеть неухоженной даже в самые тяжёлые времена. Она смотрела в окно на сад, но не видела его. Взгляд был направлен куда-то внутрь — в прошлое, в те дни, когда в поместье ещё звучали детские голоса. Лапы её лежали на столе, пальцы чуть заметно подрагивали — не от слабости, от напряжения. Она ждала. Рядом, на низкой скамейке у окна, сидела Лилия. Светло-голубая, с белоснежными щёчками и янтарными глазами, унаследованными от отца. Иглы её — длинные, прямые, кончики повёрнуты внутрь — были аккуратно расчёсаны и лежали на плечах. Она не спала тоже. Держала в лапах чашку с травяным чаем, давно остывшим, и делала вид, что пьёт. — Мама, — позвала она тихо, отставляя чашку на подоконник. Вивьен не ответила. — Мама, — повторила Лилия. — Уже утро. Ты не спала всю ночь. — Спала, — ответила Вивьен, не поворачиваяся. Голос её был ровным, спокойным. — Два часа. Достаточно. — Два часа — это не достаточно. — Для меня — достаточно. Я жрица. Мне нужно меньше. Лилия вздохнула, встала, подошла к матери. Положила ладонь ей на плечо. — Ты нервничаешь, — сказала она. — Я жду, — поправила Вивьен. — Ждёшь чего? — Не чего. Кого. Она наконец повернулась. В изумрудных глазах не было слёз, не было угасания. Была твёрдость. Та, которая держала её все эти годы — когда дочь не вернулась с прогулки, когда волки пришли с пустыми лапами, когда король прислал соболезнования, а она их не приняла. — Сегодня придёт письмо, — сказала Вивьен. — Я знаю. — Откуда? — Чувствую. Лилия не стала спорить. Она опустилась на колени перед матерью, взяла её руки в свои. — Если придёт — мы поедем, — сказала она. — Мы уже едем. — Мама… — Лилия. — Вивьен сжала её пальцы. — Я ждала этого момента тринадцать лет. Я не буду ждать ни секунды больше. В этот момент внизу зазвенел сигнал домофона. Резкий, требовательный — не как обычно, когда приходили посыльные с обычными донесениями. Так звонили только по очень важным делам. Вивьен встала. Быстро, без колебаний — словно и не сидела всю ночь. Иглы качнулись за спиной, белая шерсть на щеках чуть взметнулась. — Иди, — сказала она. — Впусти. Лилия выбежала из кабинета. Внизу, у парадного входа, стоял гонец. Ярко-рыжий лис с белой грудкой и чёрными кончиками ушей, запыхавшийся, в измятой форме. На боку — туго набитая сумка с металлической бляхой, на которой красовался герб королевской семьи: две звезды в центре, одна чуть выше и правее другой, окружённые кругом из двенадцати. Сапоги его были в пыли, но не от лошадиной скачки — от быстрой ходьбы и нескольких пересадок на общественном транспорте. — Госпоже Ловеран, — выдохнул он, протягивая конверт. Лапа его дрожала — то ли от усталости, то ли от осознания важности момента. Сургуч был красным, почти алым, с гербом королевской семьи. И под гербом — личная печать королевы Розарии. Маленькая звезда в углу, которую ставила только она. Лилия взяла конверт. Взвесила на ладони. Тяжёлый — не одно письмо, несколько листов. И что-то ещё — квадратное, твёрдое. Фотография. — Ждите, — сказала она и закрыла дверь. Она поднялась в кабинет. Вивьен стояла у окна, заложив руки за спину. Спина прямая, голова поднята. Она не обернулась, когда дочь вошла. — Письмо, — сказала Лилия, подходя. — От кого? — От королевы. Вивьен медленно повернулась. В изумрудных глазах мелькнуло что-то — не страх, не надежда. Ожидание. Тринадцать лет ожидания, сконцентрированные в один миг. — Читай, — сказала она. Лилия сломала печать. Красные крошки посыпались на ковёр, и она не стала их стряхивать. Развернула письмо. Прочитала про себя. Потом подняла глаза на мать. — Читай вслух, — велела Вивьен. Лилия откашлялась. Голос её дрогнул. — «Дорогая Вивьен. Она вернулась. Моника в Аой-уми. Я знаю, где она. Я знаю, кто её сопровождает. Я приглашаю вас в столицу. Пора. Королева Розария». Тишина в кабинете стала плотной. Вивьен не заплакала. Не упала в кресло. Не схватилась за сердце. Она выпрямилась — и без того прямая спина стала ещё прямее. Лапы, до этого лежавшие на столе, сжались в кулаки, но не дрогнули. — Покажи, — сказала она. Лилия протянула письмо. Вивьен взяла, прочитала сама. Перечитала. Потом опустила лист на стол и взяла конверт. Внутри, кроме письма, лежало что-то ещё. Она вытряхнула — на стол упала фотография. Старая, выцветшая, с закруглёнными краями. На ней были они: Вивьен и Токи. Она — в синем платье, он — в тёмно-синем кителе с золотыми пуговицами. И между ними — маленькая ежиха в салатовом сарафане, с сандалиями на маленьких лапках. Лазурная шерсть, изумрудные глаза, иглы волнообразными пучками, повёрнутые внутрь. Она смеялась, запрокинув голову, и держала в лапках букет полевых цветов. Вивьен смотрела на фотографию. Долго. Так долго, что Лилия забеспокоилась. — Мама? — позвала она. — Едем, — сказала Вивьен, не поднимая глаз. — Куда? — В столицу. К королеве. — Когда? — Сейчас. Она положила фотографию на стол, повернулась к дочери. — Звони Кику. Скажи, чтобы собиралась. Я закажу такси. — Такси? — переспросила Лилия. — Минивэн. Чтобы всем поместиться. Лилия кивнула, достала телефон. Вивьен взяла фотографию, провела пальцем по лицу маленькой ежихи. — Моника, — прошептала она. Она убрала снимок в карман платья, поправила иглы и вышла из кабинета. Шаги её звучали твёрдо, уверенно. Внизу, у парадного входа, гонец всё ещё ждал. — Передай королеве, — сказала Вивьен, проходя мимо, — что мы будем к вечеру. Иглы её качнулись за спиной, белая шерсть на щеках блестела в утреннем свете. Она не оглядывалась. Королевский дворец в пристоличных землях не был похож на крепость. Он стоял на холме, окружённый старым парком, и издалека напоминал скорее загородную резиденцию — светлые стены, широкие окна, черепичные крыши, покрытые мягким зелёным мхом. Никаких высоких башен, никаких крепостных стен. Только кованая ограда с острыми наконечниками, покрашенная чёрной краской, и вежливые, но очень внимательные стражники у ворот. Внутри было тепло и уютно. Гостиная королевы Розарии — небольшая, в отличие от парадных залов с их высокими потолками и золотыми люстрами — была обставлена с восточным изяществом: низкий столик из чёрного лакированного дерева, мягкие подушки с шёлковыми вышивками вместо стульев, тонкие фарфоровые чашки на блюдцах. На стенах висели свитки с каллиграфией — иероглифы, написанные чёрной тушью, складывались в стихи о любви и разлуке. На подоконниках — живые цветы в горшках: орхидеи с бледно-розовыми лепестками, хризантемы, похожие на пушистые шары, и какие-то мелкие белые бутоны, которые пахли сладко и ненавязчиво. Из открытого окна тянуло свежестью и запахом мокрой после ночного дождя листвы. Где-то внизу, на дорожках парка, шуршали граблями садовники. Голоса их доносились приглушённо, сливаясь с щебетом птиц. Розария сидела на подушке, выпрямив спину, и разливала чай. Жёлтая шерсть её была аккуратно уложена, длинные волосы собраны в высокий пучок игл, который держался с помощью двух резных шпилек — серебряных, с маленькими рубинами на концах. Чёрная окантовка хвоста блестела в свете утреннего солнца. Небесно-голубые глаза смотрели спокойно, но внимательно. На столике перед ней стоял фарфоровый чайник с росписью в виде веток сакуры, две чашки и блюдо с рисовыми сладостями. Напротив, на такой же подушке, сидела Вивьен. Голубая шерсть, белые щёки, изумрудные глаза. Иглы её — длинные, волнистые — лежали на плечах и спине, касаясь пола. Она сидела прямо, с той особой осанкой, которая отличает жриц от обычных аристократок. Её пальцы, лежавшие на коленях, были неподвижны, но костяшки побелели от напряжения. Она не притронулась к чаю. Смотрела на Розарию, ждала. Королева разлила чай. Пар поднимался над чашками и таял в воздухе. — Пей, — сказала Розария, пододвигая чашку к Вивьен. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась привычка повелевать — не грубо, а по-матерински. — Ты тринадцать лет не пила мой чай, — добавила она. Вивьен взяла чашку. Поднесла к носу, вдохнула. Жасмин. Мята. Что-то ещё — горьковатое, травяное. — Я тринадцать лет не пила ничей чай, — ответила она. Отпила. Поморщилась — чуть-чуть, краем губ. — Ты кладёшь слишком много жасмина, — сказала Вивьен. — А ты всё так же ворчишь, — улыбнулась Розария. — Я не ворчу. Я констатирую. — Констатируй дальше. Они помолчали. Тишину наполняли щебет птиц за окном да лёгкое позвякивание чашек. Розария отпила чай, поставила чашку на блюдце, поправила складку на платье. Её хвост чуть заметно дёрнулся. Вивьен поставила чашку. Не допила. Сложила ладони на коленях, посмотрела королеве прямо в глаза — твёрдо, требовательно. — Рассказывай, — сказала она. — Ты не хочешь сначала поговорить о погоде? — спросила Розария. — О здоровье? О том, как там твой муж в драконьих землях? — Розария. Голос Вивьен был спокойным, но в нём прозвучало предупреждение. Королева вздохнула. Её плечи чуть опустились — она сдавалась. — Хорошо, — сказала она. Она отставила чайник в сторону, пододвинулась ближе. Сложила ладони на коленях. — Мне передали донесение от драконов, — начала она. — Тех самых, которых вы с Токи так не любите. — Я их не люблю, — поправила Вивьен. — Токи их ненавидит. Это разные вещи. — И поэтому он уехал в их земли? — Розария приподняла бровь. — И поэтому он уехал в их земли, — спокойно подтвердила Вивьен. — Чтобы шпионить? — Чтобы защищать. Розария покачала головой. Взяла чашку, отпила, поставила обратно. — Драконы сообщили, — сказала она, — что Моника вернулась. Вивьен не дрогнула. Только пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались — побелели костяшки. — Они видели её в герцогстве Кролика, — продолжила Розария. — Сопровождают её иностранцы. Те самые, из GUN. — Они знают, кто она? — спросила Вивьен. Голос её был ровным, но в горле пересохло. — Драконы — знают, — кивнула Розария. — Им доложили. Слухи разлетаются быстро. — А ты? Розария помолчала. Провела пальцем по краю чашки — тонкий фарфор издал едва слышный звон. — Я знала, — сказала она. — Ещё до драконов. Мне написала Мимико. Ещё в тот день, когда Моника пришла к ней на осмотр. — Осмотр? — голос Вивьен дрогнула. Она подалась вперёд, чуть сдвинулась с подушки. Иглы качнулись за спиной. — Она не помнит, — тихо сказала Розария. — Моника не помнит своего прошлого. Не помнит тебя. Не помнит Лилию. Не помнит дом. Вивьен закрыла глаза. На секунду. Потом открыла. В изумрудной глубине не было слёз — только сталь. — Она пришла к гинекологу, — продолжила Розария, — потому что у неё была течка. И она испугалась. Она не знала, что с ней происходит. — Она в порядке? — спросила Вивьен. Голос её был хриплым. — Здорова. Не беременна. Вивьен кивнула. — Розария, — позвала она. — Что? — Не надо меня успокаивать. Я не плачу. — Ты никогда не плачешь, — тихо сказала королева. — Потому что жрицы не плачут. Они помолчали. Розария протянула руку, накрыла ладонь Вивьен своей. Сжала. — Она не знает, кто она, — сказала Розария. — Но она здесь. В Аой-уми. Под другим именем. С другими документами. С другой жизнью. — Как её теперь зовут? — спросила Вивьен. — Соник Кадзэ. Вивьен повторила имя про себя. Губы её шевелились беззвучно. — Ветер, — сказала она вслух. — Да. Ветер. Розария помолчала. Потом добавила, глядя Вивьен прямо в глаза: — И теперь она живёт как мужчина. Солдат. Один из лучших. Вивьен замерла. Вся. На несколько долгих секунд. Даже дыхание, казалось, остановилось. Розария чувствовала под своей ладонью, как побелевшие костяшки стали ещё белее. — Как… мужчина? — переспросила Вивьен. — Как мужчина, — подтвердила Розария. — Она скрывает свой пол. Уже много лет. В GUN её считают агентом-самцом. Один из лучших по скорости. Бегает быстрее ветра. Вивьен медленно убрала руку. Встала. Иглы качнулись за спиной. Она прошла к окну, остановилась, глядя на сад, но не видя его. — Моя дочь, — сказала она тихо, — притворяется мужчиной, чтобы выжить. — Чтобы служить, — поправила Розария. — Какая разница. — Разница есть. Она не просто выживает. Она — лучшая в том, что делает. Вивьен повернулась. В глазах её горело что-то — не гнев, не боль. Что-то другое. Гордость? Или страх? Она сжала кулаки. — И что ей нужно? — спросила она. — Ей нужна правда, — ответила Розария. — А если она не захочет её знать? — Тогда будем ждать. — Розария отставила чашку. — Она имеет право не хотеть. Вивьен вернулась к столику. Села. Взяла чашку, отпила. Не поморщилась. — Она — Моника Ловеран, — сказала она. — Она не имеет права не хотеть. — Она — Соник Кадзэ. — Розария подалась вперёд. — Она имеет право. Вивьен сжала губы. Тонкая линия, почти белая от напряжения. Её хвост дёрнулся. — Ты всегда была слишком мягкой, — сказала она. — Ты — слишком жёсткой, — ответила Розария. — Поэтому мы и сработались. Она отпила чай. Поставила чашку. — Драконы хотят, чтобы ты приехала, — сказала она. — Они ждут. Они готовят встречу. — Драконы всегда готовят встречу, — усмехнулась Вивьен. — Они готовят западню. — Возможно. Но ты всё равно поедешь. — Почему ты так уверена? Розария посмотрела на неё долгим взглядом. Небесно-голубые глаза встретились с изумрудными. — Потому что твоя дочь там, — сказала она. — И потому что ты — её мать. Вивьен встала. Иглы качнулись за спиной. — Где она сейчас? — спросила она. — В герцогстве Кролика. В Роппо. — Что она там делает? — Отдыхает. Как и все туристы. Ест чили-доги. Спорит с друзьями. Вивьен сделала шаг к окну, остановилась, повернулась. — С кем? — спросила она. — С отрядом GUN, — ответила Розария. — И с одним очень настойчивым белым котом. Вивьен приподняла бровь. — Белый кот? — переспросила она. — Глава всех морфов. Айзек Вайт. — И что ему нужно? Розария улыбнулась — краем губ, почти незаметно. — Ему нужна она, — сказала королева. — И ей, кажется, нужен он. Вивьен покачала головой. Медленно, будто сбрасывая с себя груз. — Я стара для таких новостей, — сказала она. — Ты не стара. Ты устала. Это разные вещи. Вивьен посмотрела на неё долгим взглядом. — Я поеду, — сказала она. — Но не с пустыми лапами. — Что ты хочешь взять? — спросила Розария. — Всё, что у меня есть. — Вивьен перечисляла, загибая пальцы. — Все доказательства. Все документы. Свидетельства. Показания. Чтобы она знала — кто она, откуда и почему. — А если она не поверит? — Тогда я буду говорить, пока не поверит. Вивьен подошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном уже разогнало туман, и солнце золотило крыши дворца. — Я поеду, — повторила она. — Поезжай, — сказала Розария. — И привези её домой. — Если она захочет. — Если она захочет, — согласилась королева. Вивьен отошла от окна, взяла со столика рисовую сладость. Надкусила. Прожевала. Проглотила. — Жасмина всё ещё многовато, — сказала она. — А ты всё ещё ворчишь, — ответила королева. Они улыбнулись друг другу. Впервые за тринадцать лет. За окном пели птицы. Солнце поднималось всё выше. Где-то в герцогстве Кролика Соник пил зелёный чай, не знал, что его мать уже собирается в дорогу. А Вивьен, выходя из дворца, думала о том, что её дочь — ветер. И что ветер нельзя поймать. Можно только идти за ним. И надеяться, что он сам однажды вернётся.