Спешл «Парные кольца» | Часть 2
25 сентября 2026, 20:23Настоящее время,
понедельник, 10:20
— И что же было дальше? Голос Шэнь Хэ звучал негромко, почти мягко — с толикой прохладного внимания, с которым она выдерживала паузы, давая собеседнику время для ответа. Она никогда не торопила Кадзуху, полагая, что это совершенно неуместно — пытаться выудить слова из того, кто не желал или не умел говорить о себе. — Я просто ушёл, — наконец произносит Каэдэхара, едва заметно поведя плечом, словно пытаясь сбросить с себя тяжесть неловкой тишины, успевшей застрять в стенах кабинета. Того самого, за окном которого красовался пейзаж хвойного леса, дарящего какое-то особое умиротворение… — В ту ночь ты так и не вернулся домой? — осторожно спрашивает Шэнь Хэ, складывая свои бледные руки на коленях. В её взгляде читалось спокойное, терпеливое ожидание, заставляющее Кадзуху ощущать лёгкую неловкость, но вместе с тем… — Я не хотел мешать им, — горько усмехается он, поджав губы. — Я ушёл и забрёл в какой-то ночной бар. Я сидел там до самого утра и… именно тогда решил написать вам. Ему совершенно не хотелось вспоминать ту странную ночь, проведённую за столиком малознакомого бара, в котором на него то и дело поглядывала молодая официантка в коротком топе. Это было совершенно спонтанное решение, продиктованное всего лишь одним желанием: скрыться подальше от всего, что могло причинить боль. От мыслей о Скарамучче, от сцены, в которой тот позволял Ниве обнимать себя; от беспокойства об их несостоявшемся будущем, о сладкой мечте об их совместной жизни, о долгой и беззаботной рутине музыкантов, наполненной путешествиями и стихами… В ту ночь, сидя за столиком шумного бара, в самом его углу, Кадзуха пил пиво и, склонив голову, тихо смеялся. Он насмехался над собственной глупостью, над своими слезливыми мечтами, которые он, будучи наивным романтиком, беспечно себе навоображал. Он надеялся, что после новогодних праздников он увезёт Скару куда-нибудь подальше отсюда, подальше от Нивы и всего, что могло напоминать о прошлом, но… Какой теперь во всём этом смысл…? — Кадзуха, скажи, пожалуйста… — нарушая тишину, обращается к нему Шэнь Хэ. — Ты решил написать мне до того, как выпил, или после? — Я почти не пил, — отвечает Каэдэхара, голос которого звучит чуть тише, чем прежде. — Я заказал немного пива и… просто сидел там до утра. Он не стал признаваться, как в ту ночь не смог найти себе покоя. Как он перебирал в памяти каждое сказанное Нивой слово, как искал в нём что-то, чтобы возненавидеть ещё больше, но… находил лишь собственное отчаяние. — А Скара? — мягко продолжает Шэнь Хэ. — Он не звонил тебе? Не искал тебя? — Звонил, но я не брал трубку, — вздыхает Кадзуха, виновато опуская взгляд к своим дрогнувшим рукам. — Я написал ему сообщение, что со мной всё в порядке и что я вернусь домой утром. Я надеялся, это немного успокоит его. Он произносит это так, словно пытаясь оправдаться, словно ища в своём странном поступке хоть что-то имеющее смысл. Кадзуха и сам не понимал, почему он не пошёл к Скарамучче в тот же вечер. Почему не спросил у него про Ниву? Почему не развёл их в стороны, потребовав ответа? Почему не стал возражать, а просто ушёл, просто сбежал, оставив всю эту боль за закрытой, громкой захлопнутой дверью…? — Вот как, — тихо отзывается психотерапевт, не выдавая ни удивления, ни неприятия. — И что же было дальше…? В то же мгновение Кадзуха отводит взгляд в сторону, прямо к окну, за которым он искал нечто, что могло стать его мимолётной опорой — причиной рассказать Шэнь Хэ всю правду. Всё, что он наговорил Скарамучче в тот день, всё, что он сделал… — Утром я вернулся, — глубоко выдохнув, наконец отвечает музыкант, на секунду прикрывая глаза, будто собираясь с силами, чтобы заново пережить то отвратительное утро… — Мы поругались. Очень сильно. Он произносит это ровно, почти без надрыва, однако за этим вымученным спокойствием таилось жуткое, беспросветное отчаяние. Он понимал, что сделал нечто ужасное, сказав Скарамучче столько обидных слов… — Ты рассказал ему о том, что видел его с Нивой? — выждав несколько молчаливых секунд, уточняет Шэнь Хэ, взглядом касаясь бумаг, лежащих перед ней на низком журнальном столике. — Сказал… — отвечает Кадзуха, слегка сжав ладони. — Я был немного пьян и очень расстроен. Я сказал ему много неприятных вещей, и я… я не знаю. Я не понимаю, что на меня нашло. Кадзуха резко замолчал, ещё сильнее сжав пальцы, словно пытаясь перебороть едкое чувство стыда — та самая вина, которую он ощущал застрявшим в горле комом. Больше всего на свете Кадзуха любил Скарамуччу. Это такие громкие, красивые слова, но именно они отражали всю суть треклятого противоречия. Он любил человека, которому причинял боль, не желая его отпускать. Отвратительно. — Хорошо. Давай по порядку, — спокойным тоном произносит Шэнь Хэ, замечая, как лицо сидящего напротив парня мрачнеет с каждой секундой. — Расскажи мне всё, что случилось в то утро. Сможешь? Кадзуха с трудом поднял голову и, вновь протяжно выдохнув, осторожно кивнул, ещё сильнее сжав свои дрожащие пальцы: — Я попробую.Два дня назад,
пятница, 07:09
— Где ты был…?! Отчаянный, возмущённый возглас Скарамуччи, вырванный откуда-то прямо из груди, ударил по Кадзухе, едва только он переступил порог своей квартиры. Ему хватило пары секунд, чтобы встретиться лицом к лицу с тяжестью стонущего полумрака, в котором его возлюбленный, изображая полное недоумение и оттенок ужаса в воспалённых от недосыпа глазах, передвигался словно заблудшая тень: слегка покачиваясь и почти не двигая головой… Кадзуха лучше других знал, насколько сильно на его парне сказывается даже одна ночь, проведённая без сна. Учитывая курс антидепрессантов, которые он принимает на протяжении уже целого года, не спать было крайне непозволительным решением. — Я просто гулял, — наконец отвечает Каэдэхара, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ровнее и спокойнее. — А предупредить нельзя было? Я не спал всю ночь, — подходя чуть ближе, Скарамучча резко вскидывает голову, упираясь гневным, уставшим взглядом прямо в лицо своего парня, пришедшего в семь часов утра после ночной пьянки. — Я же написал тебе сообщение, — вздыхает Кадзуха. — Да? В три часа ночи?! — ещё сильнее хмурится Скара, махнув рукой. — Когда я уже чуть с ума не сошёл?! Где ты был всё это время?! В одно мгновение, ощутив укол накатывающего раздражения, Каэдэхара отводит глаза и, потянувшись к двери, аккуратно, молчаливо закрывает её, почему-то не желая больше отвечать на вопросы Скарамуччи. Он не хотел вдаваться в подробности своего состояния и тех причин, что заставили его провести сегодняшнюю ночь вдали от дома. Он не хотел рассказывать о том, что видел Скару с Нивой, не хотел говорить о той боли и той самой пугающей, едкой ревности, которая душила и выжимала из него последние остатки рассудка. Отчего-то Кадзуха не желал делиться этим и не ведал, почему. Вероятно, потому что не привык к диалогу, в котором его переживания и чувства имели главенствующее значение. Он мог говорить и он говорил о вещах, касающихся других людей, но в отношении себя… ему не было до этого никакого дела. — Я иду спать, — наконец бросает Каэдэхара, игнорируя растущее на лице Скарамуччи замешательство, мелькавшее в его распахнутых глазах. — Что…? — растерянно протягивает юноша, провожая Кадзуху изумлённым взглядом. — Я очень устал, и я иду спать, — повторяет гитарист, намереваясь как можно скорее уйти. У него уже не оставалось сил смотреть на Скарамуччу из-за воспоминаний о вчерашней сцене… — Кадзуха… — дрогнувшим голосом подзывает его Скара, продолжая смотреть в спину уходящему парню, изо всех сил старающемуся не оборачиваться. Он боялся, что, если ещё раз взглянет на Куникудзуши — не выдержит и сорвётся, позволив себе рассказать абсолютно всё, что изводило его душу. Он схватит его за плечи и потребует ответов, потребует правды об их отношениях с Нивой — правды, на которую он не имел никакого права. Он не имел права говорить об этом, не имел возможности заявлять Скарамучче о вещах, которые могли его ранить, демонстрируя хоть какое-то недоверие в их отношениях. Кадзуха должен быть сильным, он обязан решить эту проблему самостоятельно, не прибегая к разговорам и откровениям, от которых никому не станет лучше… — Кадзуха… — Скарамучча повторяет его имя, направляясь следом. Он нагоняет его и аккуратным движением руки берётся за его плечо, намереваясь остановить и развернуть к себе лицом. — Постой, подожди… — просит юноша, вынуждая Каэдэхару оступиться и, сбросив его руку со своего плеча, застыть на месте. — Да что с тобой происходит…? Что случилось? Почему ты не ночевал сегодня дома? Вопросы посыпались на него один за другим, словно гул спадающего к земле дождя, разбивающегося о поверхность мокрого асфальта… — Я видел тебя с ним. Неожиданно для себя самого Кадзуха позволяет этим словам сорваться с потрескавшихся губ одним мимолётным, полным тихого отчаяния признанием… — Вчера. Я видел тебя с Нивой. Эти слова следуют одно за другим сами по себе. Они идут откуда-то изнутри, из скрипящих от боли рёбер, сжимающих быстро бьющееся сердце. Кадзуху пугало не столько известие о возможной измене, сколько сам факт его откровения — того, что он решился сказать об этом, выставляя свои переживания напоказ. Ему не нравилось это чувство, не нравилось быть настолько уязвимым и открытым. Особенно перед Куникудзуши. Его драгоценным Куникудзуши, которому он сам всегда служил одной лишь опорой, надеждой на будущее, на то, что он сможет быть по-настоящему счастливым, любимым и… свободным. — Кадзуха… — в ответ Скара лишь выдыхает его имя, не сводя пристального, раскрытого в подступе ужаса взгляда, в котором читалось слишком много недосказанности и растерянности. Словно он и в самом деле… — У меня с ним ничего нет, — отвечает юноша, голос которого звучит слегка неуверенно, но вместе с тем ровно и спокойно, — он просто… — Просто что? В это самое мгновение Скарамучча, опустив взгляд и едва заметно сжав ладони… — Он признался, что всё ещё влюблён в меня. Сильно вздрогнув, Кадзуха в то же мгновение замирает на месте, едва заметно раскрыв дрогнувшие губы. Ощутив прокатившийся по спине холодок, подобравшийся куда-то прямо к затылку, он, словно вкопанный, застывает под тяжестью осознания только что сказанного Скарамуччей… Нива и в самом деле влюблён в него. Он и в самом деле… — Как давно ты знаешь об этом? — тихим дрогнувшим голосом спрашивает Кадзуха, смотря на юношу, но при этом не видя его… — Пару месяцев. Пару… месяцев? — И ты продолжал общаться с ним, зная о его чувствах? Это было невыносимо. Нестерпимо, отвратительно неприятно… — Я не отвечал ему и не давал никаких обещаний, — уверенно заявляет Скарамучча, наконец подняв взгляд. — Он несчастен, Кадзуха. У него никого нет, и я не мог просто оставить его. Вот оно что… Значит, Скара его просто пожалел. Значит, он общается и позволяет себя обнимать парня, который в него безнадёжно влюблён…? Значит, всё это время Нива искал с ним встречи, потому что… Потому что… — Почему ты не сказал мне об этом? — слегка напрягшись, Кадзуха подаётся чуть вперёд, ощущая, как странные, едкие чувства негодования, разочарования, чего-то неприятного, липкого подбираются прямо к горлу, отзываясь во рту металлическим, отвратительно-гадким привкусом. — А почему я должен? — вдруг выпаливает Скарамучча, качнув головой, — ты же не рассказываешь мне обо всех своих проблемах, верно? Что…? — Это не то же самое, — заявляет Кадзуха, позволив своему голосу стать чуть твёрже, — твой бывший признаётся, что всё ещё любит тебя, а ты… прикрываешь его? Но зачем…? Почему…? — Почему ты мне ничего не сказал? Почему ты ходишь с ним на встречи, зная, что он питает к тебе чувства? Чего он ждал? Что Нива разлюбит его? Что он будет просто терпеть? После всего, что они пережили, после всего, что они вместе прошли? — Потому что я не хотел, чтобы ты ещё больше возненавидел его, — наконец отвечает Скарамучча, при этом оставаясь совершенно спокойным и уверенным в каждом произнесённом слове. — Ты ведь даже не попытался узнать его, Кадзуха. Ты возненавидел его, даже не попытавшись с ним поговорить. Несмотря на серьёзность сказанного признания, в нём имелось рациональное зерно. Если бы Скара действительно рассказал Кадзухе о чувствах Нивы, вероятно… Каэдэхара раз и навсегда оградил их друг от друга. Вероятно, он бы сделал всё, чтобы они больше никогда не виделись, чтобы Скарамучча больше никогда не прикасался к нему, не давал повода для призрачных надежд… Но ведь… — А как же я…? — вдруг шепчет Кадзуха, не сводя со своего возлюбленного внимательного, дрожащего от отчаяния взгляда. — Ты не подумал о том, каково будет мне? Почему? Почему Скара ничего ему не сказал? Почему скрыл от него это…? Потому что боялся? Потому что знал, что Кадзуха будет против их общения? А так ли оно важно? Важнее, чем доверие? Важнее, чем ценность их отношений…? А что, если… — Кадзуха… — начинает Скарамучча, делая шаг к парню, однако… — Ты всё ещё любишь его? — отходя назад, перебивает его Каэдэхара, встречая на лице напротив возникший в немом изумлении вопрос. Тот самый, что заставляет Скару в растерянности замереть и… — Что…? — будто не веря тому, что слышит, в недоумении протягивает он. — Ты с ума сошёл…? — Просто скажи: да или нет, — не дождавшись конца ответа, выпаливает Кадзуха, заставляя Скарамуччу вздрогнуть. А что, если… всё это время именно Кадзуха был не у дел? Что, если… Скарамучча не оттолкнул Ниву, потому что… потому что… — Прекрати сейчас же, — не выдерживает Скарамучча, явно задетый прозвучавшим вопросом, — я бы никогда не сделал этого. И Нива никогда бы не согласился на подобное! Он твой брат, он переживает о том, что не может нормально общаться с тобой, а ты, как последний упрямец, только и ищешь причины ещё больше возненавидеть его! Он в самом деле не понимает? Не видит очевидной проблемы…? — Брат, значит… — горько усмехается Кадзуха, едва не рассмеявшись от ещё одного болезненного осознания — мысли, которую он так отчаянно прятал, пытаясь откреститься от неё, как от дурного наваждения… — А может, всё дело именно в этом, Скарамучча? — помрачнев, вопрошает Каэдэхара, замечая, как лицо юноши заметно бледнеет. — Может, всё дело в том, что он мой брат? В том, что мы с ним похожи? А что, если… — И ты… Всё это время… — …ты был со мной лишь потому, что он напоминал меня? А что, если всё это время Скарамучча видел в нём… Ниву? Что, если тогда, в их первую встречу… Скара позволил приблизиться к себе лишь потому, что узнал в нём кого-то драгоценного своему сердцу? На протяжении четырёх лет Скарамучча был уверен, что Нива мёртв от рук его отца. И тяжесть этой вины так сильно изводила юного музыканта, что подвела его к самому из отвратительных решений — к краю того проклятого моста… Именно потеря близкого человека в лице Нивы заставила Скарамуччу ненавидеть себя, отрезав прошлую часть своей жизни — как клеймо, как проклятие, которое не позволяло идти дальше. Подобно холодному ветру, несущемуся навстречу, оно цеплялось, не давая Скаре сделать и шага. Однако встреча с Кадзухой изменила направление ветра, показав заблудившемуся музыканту совсем другую сторону жизни. Ту, в которой теплились ценность, доверие, чувства безопасности и любви… То, что сделало его по-настоящему свободным. Кадзуха всегда был уверен, что справился с этой проблемой благодаря искренности собственных чувств. Он так безвозмездно любил свою музу, готовый броситься за ним следом в любое пекло, что напрочь забывал обо всём вокруг: о друзьях, которые в нём нуждались, о музыке, в которой он научился находить особые смыслы, и наконец… о себе самом. И вот теперь… мысль о том, что вся эта история, их знакомство, их свидания и поцелуи на крыше отеля, их встречи в кампусе и прогулки, полные обещаниями — всё это, возможно, случилось лишь потому, что Кадзуха был братом того самого, смерть которого не давала Скарамучче жить. Возможно, в тот вечер в клубе, когда Кадзуха впервые услышал голос Скарамуччи, когда он вошёл в его гримёрку и позволил увидеть себя — он предстал перед ним не просто возможностью обрести желанную свободу, он стал прообразом того, в кого когда-то юный Куникудзуши был влюблён. И, возможно… за всем этим Скара никогда не видел настоящего Кадзуху. Того, кто умел ревновать и злиться. Того, кто готов был убить ради него, если только он попросит. Того, кто прямо сейчас стоял перед ним — разбитый и почти уничтоженный этими ужасными, омерзительными мыслями… — Мы ведь похожи с ним, да? — вновь едко усмехается Каэдэхара, не веря в то, что сам говорит. — Ты ведь поэтому позволил мне остаться рядом? Ведь так…? — Кадзуха, перестань… — дрожащим голосом просит его Скара, но каждое сказанное им слово проходит мимо. Кадзуха не слышал его. Он продолжал говорить снова и снова, не понимая, насколько бессмысленно и жестоко звучат эти слова… — Ты со мной, потому что я похож на него…? Потому что всё это время ты хотел быть с ним? — Прекрати это! — повторяет Скарамучча, повышая голос. — Хватит! Звон хлёсткой внезапной пощёчины, скользнувшей прямо по лицу застывшего на месте гитариста, отзывается в его воспалённом рассудке оглушительным эхом, вынуждая в оцепенении раскрыть глаза и рефлекторно схватиться за пылающую от удара щёку. — Скара… Что-то в его выражении лица, полном гнева, обиды и негодования, показалось Кадзухе болезненно знакомым — словно образ из прошлого, который мучительно преследовал его снова и снова… — Больше никогда… никогда не говори таких вещей! — Скарамучча выцеживает слова сквозь зубы, едва сдерживаясь, дабы не сорваться на отчаянный крик, который, подобно звону бьющегося стекла, резал тонкий слух, отражаясь в голове Кадзухи скрежетом, разрывающим и без того сжимающееся сердце… — Ты можешь сколько угодно ревновать и ненавидеть, — вновь выпаливает юноша, подступая к Кадзухе чуть ближе, — но не смей обесценивать всё, что между нами было! Скарамучча не был оскорблён или напуган — он был в ярости, отчётливо пылающей в его потемневших синих глазах и плотно сжатых губах, которые он судорожно сминал в отчаянной попытке не разрыдаться. Почему вопрос Кадзухи так сильно задел его? Почему он думает, будто Каэдэхара действительно способен обесценить всё то время, которое они провели вместе? Это было совершенно не так, это даже близко не походило на истину… — Скара, я… — на мгновение приходя в себя, проговаривает Кадзуха, — я никогда бы не посмел обесценить хоть что-то, связанное с тобой. Кадзуха не знал, что ему сказать, совершенно не представляя, как правильно выразить свои мысли и изгнать из них треклятую тревогу, которая упрямо душила его изнутри, вынуждая раз за разом… так громко оступаться. Он не хотел делать Скарамучче больно, не хотел рушить и без того хрупкое доверие, но он больше не мог терпеть всего этого — не мог не думать о Ниве, о том, как тот нежно обнимал Скарамуччу и… — Тогда к чему всё это…? — Скара замирает на месте, сжимая ладони в кулаки. Он едва держался, чтобы не врезать Кадзухе снова. — Ты хочешь знать правду?! Я скажу тебе! — Скара… — Вы ни черта не похожи, Кадзуха! — срываясь на крик, наконец выпаливает Скарамучча. — Вы двое — совершенно разные люди. Может быть, он и твой брат, но он совсем другой. Он как последний трус бросил меня на четыре года, побоявшись последствий, а ты стоишь здесь после всего, что мы пережили, и смеешь заявлять такие отвратительные вещи… — он говорил, бросаясь в Кадзуху словами, словно копьями, пробивающими насквозь — глубоко и резко, будто в попытке уничтожить и развеять остатки гадких сомнений. Тех самых, что изводили Кадзуху на протяжении последних недель. Тех самых, что заставляли его говорить необдуманные, неправильные слова… — Я никогда не искал в тебе кого-то другого, — тихо признаётся Скарамучча, опуская глаза, — ни Дотторе, ни тем более Ниву… это бессмысленно. — Скара… — Я никогда этого не делал, Кадзуха, — поднимая голову, перебивает юноша, — …в отличие от тебя самого. Что…? — Ты ведь так боишься, что я уйду, — продолжает Скара, заставляя Кадзуху ещё больше изумиться и, дрогнув, растерянно застыть на месте, — ты боишься этого так же, как однажды ушёл твой близкий друг.«Не бросай меня, Томо. Не оставляй меня одного, прошу тебя…»
— Но я — не он, Кадзуха, — измученно выдыхает Скарамучча, покачав головой. — И что бы ты ни думал, что бы ты ни делал…«Почему ты не хочешь побороться…?! Почему…?!»
— …я никогда им не стану. Боязнь потерять кого-то настолько близкого заставляла Кадзуху ненавидеть любое проявление слабости. Он так боялся мыслей о том, что Скарамучча уйдёт, оставив его одного, что избегал любой возможности поговорить об этом. Неважно с кем: будь то Шэнь Хэ, Итэр или Сяо — без разницы, с кем делить свою боль, когда она становится невыносимой. Когда она душит так сильно, что заставляет его ошибаться, выдумывая совершенно бессмысленные вещи. Весь тот абсурд и хаос, вся та вереница переживаний, что не давала Кадзухе нормально жить, наконец проявила себя в самом из худших своих проявлений. В виде горьких слёз Скарамуччи… — Не подходи ко мне… — бросает он напоследок, прежде чем уйти, оставив Кадзуху в прихожей их квартиры совершенно одного. Наедине с осознанием и чувством той самой болезненной потери, от которой он так настойчиво бежал, полагая, что он совершенно прав. А на деле… он оказался всего лишь дураком, наивно прятавшимся от теней своего прошлого.Настоящее время,
понедельник, 10:49
Повисшее в кабинете молчание, звучащее для Кадзухи настоящим приговором, некоторое время было единственным, чему Шэнь Хэ позволяла задержаться, вероятно, пытаясь осмыслить всё, что она услышала. Это было крайне неприятно: открываться совершенно чужому человеку, да ещё и в столь непростой ситуации, в которой Кадзуха оказался виноват. Он действительно ненавидел себя за то, что сделал, и готов был исправить это любой ценой, несмотря на отвращение к своим слабостям и нежеланию обращаться за помощью к кому-то другому. Он привык решать проблемы самостоятельно. Он был воспитан сильным и уверенным в себе человеком, но, как оказалось, всё не так просто. Его стержня, его доброты и отзывчивости не хватало для внутреннего покоя, для гармонии с самим собой. И вот теперь, после ссоры с Дзуши, после всего, что Кадзуха услышал и осознал — он наконец готов был это признать. Признать, что ему нужна была чья-то помощь. — Скажи мне кое-что, Кадзуха, — наконец нарушив тишину, обращается к нему Шэнь Хэ, — твой друг — тот, с которым ты был близок в школьные годы… Томо…? — Что ты чувствовал, когда его не стало? Услышав этот вопрос, Кадзуха на мгновение вздрагивает, переводя к сидящей напротив женщине слегка вопросительный взгляд, в котором читалось откровенное недоверие к разговору о чём-то столь сокровенном. Но… — Я… был очень зол, — переступая через себя, признаётся Кадзуха, опуская голову так, чтобы Шэнь Хэ не видела его лица. — Я и сейчас понимаю, что это был только его выбор, но я до последнего не желал мириться с ним. Кадзуха прекрасно помнил те ужасные дни, когда он пытался уговорить Томо взять его деньги и хотя бы попытаться обратиться за помощью к врачам. Он готов был продать квартиру, все ценности, отдать всего себя, чтобы спасти его, но… это желание не было взаимным. — Значит, когда его не стало, ты злился на него? — уточняет Шэнь Хэ, говоря при этом спокойным и осторожным тоном, будто пытаясь прощупать почву. — Я злился не на него, — отзывается Кадзуха, прикрывая глаза ладонью, словно пытаясь снять с себя тяжесть сказанных им слов. — Я злился только на себя и свою бесполезность. На то, что не смог ему помочь. — А сейчас? Ты злишься на себя? Сейчас…? — Нет, я просто… делаю то, что должен, — пожимая плечами, отвечает Каэдэхара. — Перед смертью Томо я дал ему обещание…«Обещай, что будешь счастлив…»
— Обещание…? — переспрашивает Шэнь Хэ. — Какое? Подняв голову, Кадзуха на мгновение переводит взгляд к женщине, видя на её лице тень лёгкого недоумения, граничащего с явной заинтересованностью… — Я пообещал ему, что буду счастлив. …которое в то же мгновение разбивается толикой удивления, отразившегося в холодных, непривычно беспокойных глазах… — Кадзуха… …в них было столько осознания, столько принятия и понимания, что на пару секунд гитаристу стало не по себе. Прежде он никогда не видел Шэнь Хэ такой. Она достойно выдерживала эмоциональность Скары и даже безразличие Сяо, но… — Понимаешь ли ты, что это значит…? Что…? — Только представь, — продолжает Шэнь Хэ, — ты всё это время живёшь обещанием быть счастливым. Ты делаешь это из-за просьбы своего близкого друга, а не потому что искренне этого желаешь. Все его эмоции, все поступки, абсолютно всё, что с ним происходит, — это следствие данного им когда-то обещания. Это не течение свободной жизни, не хаос вселенной — это попытка удерживать и контролировать всё вокруг лишь потому, что когда-то давно он обещал быть счастливым. — Чтобы сохранить данное тобой слово, ты бегал от проблем, таким образом пытаясь доказать себе, что ты счастлив.«Смотри, Томо, со мной всё хорошо…»
— Только это самый очевидный самообман, засевший в тебе на очень много лет.«Со мной всё в порядке…»
— Люди часто прибегают к подобному, полагая, что, если не обращать внимания на проблемы, они решатся как-нибудь сами.«Я играю музыку, как ты того хотел…»
— Однако эмоции, которые мы испытываем, имеют свойство кумулятивности — с течением времени они накапливаются в нас, как дождевая вода в бочке.«Я влюблён. Ты видишь…?»
— И как у любой ёмкости, у неё есть свой предел, перейдя который вода начинает разливаться вокруг, сея ещё больший хаос.«Я счастлив…»
— И единственный способ остановить этот процесс — это нарушить данное тобой обещание. Нарушить…? Что значит нарушить? Отказаться и предать то последнее, что Кадзуха обещал своему умирающему другу…? — Это очень сложная тема, Кадзуха, — вздыхает Шэнь Хэ, — но ты должен это сделать…«Обещай мне, Кадзуха…»
— Иначе тени твоего прошлого будут и дальше отравлять твоё настоящее.11:09
Последнее, что Кадзуха запомнил из разговора с Шэнь Хэ, — это её почти слёзную просьбу записаться к ней на следующий приём. Она настаивала на этом сильнее обычного, и в этот раз Кадзуха согласился. Он решил, что единственно верным решением будет продолжать ходить к ней регулярно, хотя бы раз в неделю, чтобы поддерживать связь и контролировать всё происходящее. После той ссоры с Дзуши Кадзуха жил как в аду. Он не мог нормально спать, есть, даже передвигаться по своей квартире, в стенах которой Скара настойчиво делал вид, будто его не существует. Они спали в разных комнатах, не говоря друг другу ни слова. А если даже Кадзуха и пытался заговорить с ним — Скарамучча молчаливо уходил, игнорируя любые попытки своего парня помириться. Его можно было понять, учитывая, какую страшную глупость Каэдэхара себе позволил, и всё же… это оставалось жутко невыносимым. Именно поэтому, возвращаясь домой после сеанса, первым делом Кадзуха решил позвонить Скарамучче и попросить его о разговоре. Он хотел извиниться за то, что вёл себя как полный придурок, и теперь готов был признать не столько свою вину, сколько допущенную им… слабость. Кадзуха хотел открыться. Хотел рассказать Скарамучче, как сильно он его любит. Что готов меняться, готов работать над собой, если только он позволит ему остаться рядом. Только если… — Кадзуха? Вздрогнув от внезапно раздавшегося голоса, заставившего Каэдэхару резко обернуться при выходе из клиники господина Бай Чжу… — Привет. …он от неожиданности осекается и в изумлении раскрывает глаза: — Нива…? Стоя у крыльца с зажатой в руке пачкой сигарет, которую Кадзуха намеревался докурить по дороге домой, он неожиданно для себя встречается с человеком, появление которого… как и всегда, означало приближение сплошных проблем. — Что ты здесь делаешь…? — вопрошает Кадзуха, беглым взглядом проходясь по фигуре своего старшего брата. Он был одет в длинное серое пальто и тонкую чёрную водолазку, закрывающую его шею. — Дзуши сказал мне, — делая шаг ближе к Кадзухе, отвечает Нива. — Он сказал, что вы поругались недавно. И я решил, что мне нужно перед тобой объясниться. — Мне не нужны твои объяснения, — спокойным тоном отказывается Кадзуха, — и наши с Куникудзуши проблемы тебя не касаются. Он не намеревался разговаривать с ним. Не после всего, что ему необходимо было обдумать и решить… — Кадзуха, я не намерен с тобой враждовать, — продолжает Нива, настаивая на своём. — И я знаю, что не заслуживаю твоего доверия, но прошу тебя… — он делает паузу, на мгновение отводя взгляд в сторону. — Позволь мне сделать что-нибудь, чтобы хоть немного исправить ситуацию. Что я могу предпринять, чтобы ты… хотя бы признал моё существование? Признать существование…? Человека, которого Кадзуха совершенно не знал? Человека, который пытается отобрать у него самое драгоценное? Человека, которого он должен называть своим братом, при этом не чувствуя к нему и толики сострадания и понимания? Как забавно со стороны Нивы предполагать, что проблема в его «существовании». Он действительно всё понимает. Он знает, что его признание в чувствах, что его попытки подобраться к Скарамучче — это не просто жест дружеского поведения. Это самая настоящая стратегия. — Кое-что ты и правда можешь сделать, — наконец отвечает Кадзуха, пожав потрескавшиеся губы. Он не знал, имеет ли он право просить хоть кого-то о чём-то подобном, но… «Чтобы сохранить данное тобой слово, ты бегал от проблем, таким образом пытаясь доказать себе, что ты счастлив…» — Я… Подступающий к горлу ком, перекрывающий остатки воздуха, который Кадзуха из последних сил пытается урвать губами, застревает где-то прямо в глотке — следом за обрывками этих никчёмных, почти слезливых, отвратительно жалких признаний… Он не мог издать и звука. Не теперь, когда всё его естество, воспалённое тревогой и ненавистью к самому себе, содрогалось на пороге очередного откровения. Громкого, постыдного, открывающего ещё одну незажившую рану. Она кровоточила, саднила и едкой болью врезалась прямо между рёбер. Там, где лихорадочно стучало сердце, изнывая от горечи потерь и давних сожалений. — Я хочу… Сколько ещё ему нужно вытерпеть этих мучений, чтобы наконец освободиться? Сколько ещё он должен вынести на себе в надежде на успокоение? Чтобы больше никто не смел прикасаться к делам давно минувших дней; чтобы никто больше не смел занимать мысли Скарамуччи кроме него одного, чтобы, несмотря на всё происходящее извне, он всегда оставался на месте. В абсолютной безопасности. Без попыток вторгнуться, сломать и разрушить … …всё то бесценное, что Кадзуха построил своими руками. — Я хочу, чтобы ты исчез. Выпаливая остаток своей просьбы, Каэдэхара-младший замирает, спустя мгновение поднимая дрогнувший взгляд алых глаз прямо перед собой: на человека, задумчиво смотрящего на Кадзуху в ответ. На его лице не было и толики эмоций: ни изумления, ни сочувствия, ни даже притворных обид, сокрытых в тенях серых, мерцающих в свете закатного солнца глаз. Они болезненно напоминали взгляд отца — такой же слегка хмурый, затерянный в бесконечных раздумьях. — Кадзуха… И это было отвратительнее всего. Видеть на лице человека, которого ненавидишь, нечто полюбившееся, нежное, отзывающееся внутри маленькой юношеской радостью. Если бы Кадзуха мог — он был отдал всё, чтобы снова увидеться с отцом; чтобы вновь услышать его слегка хрипловатый, бархатный тон голоса… — Я хочу… чтобы ты уехал из города. Будучи ребёнком, Кадзуха знал, каково это — быть любимым. Быть тем, чьи маленькие шаги в робких попытках нащупать под ногами почву сопровождались восторгом и заботой. Советом и наставлением. Присутствием полной свободы, что отныне казалась Кадзухе скорее проклятием, чем ценностью их новой жизни… — Я хочу, чтобы ты оставил его в покое.«Его». «Нас». «Меня».
— Я хочу, чтобы ты навсегда исчез, Хисахидэ.«Чтобы Скара был только моим…»
— Я хочу, чтобы ты больше никогда не приближался к нему…«…как долго ты собираешься удерживать Скарамуччу рядом с собой?»
— Чтобы ты никогда не прикасался к нему, слышишь?! Чтобы никто не смел отбирать у Кадзухи то, что он построил своими руками. Свободу для человека, изменившего его. — Кадзуха… Или открыл его «настоящего»? — Мы оба знаем, что я не смогу этого сделать. Распознав в голосе Нивы нотку тревоги, прозвучавшей так открыто, почти неаккуратно, словно в брошенный в гладь воды тяжёлый камень… — Я всё ещё люблю его. …Кадзуха вдруг замирает, раскрыв в подступе изумления глаза, только сейчас обратив внимание на свои руки. На то, с какой силой он сжимает их, до боли впиваясь пальцами в дрожащие ладони. — А твоя ревность звучит как попытка удержать его. В это самое мгновение, тот самый застрявший в горле ком тяжестью осознания падает куда-то вниз… — …как было с Дотторе. Услышав это имя, Кадзуха делает шаг назад, ощущая, как что-то внутри него снова ломается под тяжестью болезненных откровений. Как что-то заставляет его резко дёрнуться и, рукой схватившись за голову, громко, протяжно закричать. Это был глубокий, отчаянный зов человека, уставшего от всего, что его преследует. Обещание Томо, смерть родителей, чёртов Дотторе и этот внезапно объявившийся сводный брат, который, чёрт его возьми, врывается в жизнь Скарамуччи и пытается его отобрать!«…эмоции, которые мы испытываем, имеют свойство кумулятивности — с течением времени они накапливаются в нас, как дождевая вода в бочке…»
— Хватит…! Кадзуха не выдерживает. Его сознание, трещавшее по швам из-за всех этих тревог и мыслей, рассыпалось на части, как стекло, лопнувшее из-за резкого удара…«И как у любой ёмкости, у неё есть свой предел, перейдя который вода начинает разливаться вокруг, сея ещё больший хаос…»
— Оставь меня в покое!«И единственный способ остановить этот процесс
— это нарушить данное тобой обещание…»
— Я тебе ничего не должен! Он кричал, бросаясь словами в стоящего напротив Ниву, который не смел двинуться с места. Он не мог сказать и слова, понимая, что абсолютно всё сказанное им не будет иметь и толики смысла. Он видел, как Кадзуха, резко развернувшись, уходит, быстрым шагом, почти бегом, покидая двор клиники, в которой он с таким трудом смог признаться в собственной слабости…«Обещай, что будешь счастлив…»
— Хватит… уходи… Признаться в том, что ему нужна помощь. Что ему нужна поддержка, что сил принять своё прошлое, отпустить и смириться, чтобы свободно идти дальше, — уже не хватает.«Я ничего тебе не должен…»
Наверное, именно поэтому, пробежав почти полкилометра и, резко остановившись, согнувшись и громко задышав, пытаясь сдержать жгучие горькие слёзы, Кадзуха впервые решает помочь себе. Не Ниве, не Скарамучче, не кому-то другому, а себе… Он шумно выдыхает, берёт в дрожащие руки телефон и вызывает такси на хорошо знакомый адрес. Тот, где его смогут выслушать и понять.22:30
Холод, гуляющий по подоконникам широких окон, в одно короткое мгновение перебивается шумом неспешных шагов, направляющихся к одной из тёмных дверей дорогостоящих квартир. Здесь было на удивление спокойно, несмотря на близлежащий студгородок, в котором, казалось, никогда не стихает жизнь. Громкая музыка, постоянные гулянки и эта приятная суета, развернувшаяся в преддверии фестиваля… Когда-то и сам Кадзуха был частью всего этого. Когда-то он стоял на пороге этого самого дома и думал что-то беззаботное вроде: «Зачем Венти позвал меня сюда…?» Но вот прошло уже несколько лет, желания и страхи изменились, а декорации вокруг… почти в полной мере сохранили своё очарование. Тот же дверной звонок, тот же аромат китайского белого чая, витающий в коридоре и тот же порог… — Привет. …у которого Каэдэхару встречает пара жёлтых глаз. — Кадзуха…? И только одна деталь отличалась от тех давних воспоминаний… — Привет, Итэр. Я не помешаю?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!