23. Destiny
28 февраля 2023, 21:27Переполненная признательностью за его спокойную реакцию на мою невнимательность, и переполненная ужасом от такой неожиданной встречи с самым известным в Токио представителем семьи Учиха, внезапно на долю секунды воскресившим в моей памяти образ Хидана, я не знала, что еще сказать и как себя вести. А нужно ли было что-либо говорить, кроме слов извинения и прощания? Моей главной задачей сейчас являлся побег за какой-нибудь угол, где я прикинусь ветошью и попытаюсь уничтожить внутри себя ощущение, словно я являюсь маленьким, растерянным ребенком, потерявшимся в тумане в лесу.
Итачи продолжал пристально смотреть на меня. По его лицу по-прежнему было сложно прочесть эмоции, однако в черных глазах отчетливо просматривался интерес, давно вытеснивший первоначальное удивление. Я стыдливо опустила взгляд в пол, более не имея сил выдерживать этот контакт. Но, к моему удивлению, сейчас во мне не вспыхнула буря прежнего панического страха, как это случилось раньше, чуть меньше года назад, когда мне довелось столкнуться с ним один на один в разговоре. Сейчас я чувствовала лишь неловкость и вину, не понимая, где искать ответ на такое спокойствие. Произойди это столкновение хотя бы полгода назад — внутри меня уже полыхал бы пожар сокрушительного стыда, подобный летним пожарам, выжигающим гектары лесов. По всей видимости, перекроившие меня за последнее время испытания выжгли прежнюю уязвимость.
Нужно было заговорить первой, снова поклониться и наконец попрощаться, но я не могла выдавить и слова, обнаружив в черных глазах Итачи, что он, возможно, даже рад этой случайной встрече. Может быть, он банально рад тому, что сразу после возвращения в Токио встретил знакомое ему лицо, не относящееся к бизнесу и не являющееся его деловым партнером? Или рад, что именно я оказалась на его пути, потому что возникновение возможного в такой ситуации конфликта всегда проще урегулировать со знакомым человеком? Я бросила быстрый незаметный для него взгляд на чемодан, стоявший чуть поодаль от Итачи.
— Ты выглядишь так, словно всерьез изучаешь блики на глянцевом покрытии пола, — внезапно произнес Итачи, разряжая обстановку мягкой иронией. — Я рад видеть тебя, Юмико. Но согласись, это не самый интересный объект. В отличие от твоих глаз. У тебя редкий, удивительный оттенок серого, и мне не хотелось бы забыть, как он выглядит. Подними голову, пожалуйста.
Значит, он действительно не огорчен случившимся. Получается, что Итачи, к моему искреннему удивлению, включил меня в круг людей, достойных его внимания и доверия — судя по этой учтивой, разряжающей обстановку фразе. В противном случае он бы просто вернул мне смартфон и пошел дальше, мимоходом кивнув на извинения. Мог показать всем своим видом, что спешит и ему некогда задерживаться. Но он вел себя сдержанно, предупредительно и мягко. Было непривычно слышать от него юмор в подобной манере. Да и вообще странно узнать, что Итачи способен так шутить. Особенно эта фраза про глаза — ни за что бы не поверила, что он может сказать такое в мою сторону, если бы не стояла сейчас прямо перед ним.
— Мне стыдно, что я стала причиной вашей задержки в конце дня, — я вновь поклонилась. — Простите, мне не следовало отвлекаться на смартфон.
Вернувшись в исходное положение, я все же не решилась поднять взгляд, продолжая прокручивать в голове его подбадривающую фразу о цвете моих глаз. Однако это не помешало мне отчетливо уловить теплую доброту в его голосе, когда он ответил:
— Это мелочь, Юмико. Ты не виновата. Мне самому следовало смотреть вперед, чтобы не сбить тебя с ног, так что сейчас именно я должен просить прощения.
Краем глаза я увидела, как Итачи склонился в ответном поклоне. Ему было совершенно плевать на то, что он старше меня по статусу и возрасту. Если случайные прохожие или персонал увидят, как сам Учиха Итачи кланяется какой-то девчонке, его могут не так понять — особенно с учетом того, что виновницей инцидента была я. Когда я намеревалась вновь возразить, чтобы заверить его в своей оплошности, а после быстро попрощаться и сбежать как можно дальше — желательно в другой конец лобби, меня прервал женский голос, раздавшийся за широкой спиной Учиха. Она говорила на ломаном английском, и это заставило меня напрячь слух, чтобы в первые секунды разобрать слова.
— Итачи, ты уже встретил знакомых, — поравнявшись с Итачи и сохраняя искреннюю улыбку на лице, девушка бегло осмотрела меня с ног до головы лучистыми голубыми глазами. — В аэропорту мы уже встретили нескольких твоих знакомых, а в отеле я думала, что здесь повстречается только персонал. Мне нравятся, какие здесь вежливые, приветливые люди, — она взглянула на Учиха и добавила, будто с намерением похвалить: — у тебя очень много хороших друзей.
Она говорила весело, с улыбкой, светясь от счастья, в ее словах не было и намека на сарказм или скрытый неприятный подтекст. Интересно, эта радость вызвана тем, что она приехала в Токио из другой страны и сменила картинку? Или тем, что перелет подошел к концу и они с Итачи вот-вот смогут отдохнуть? Или она приехала не для дел, а чтобы провести здесь увлекательный отпуск? Может, она приехала для того, чтобы показать родителям Итачи свое обручальное кольцо, подаренное ей их сыном, сверкающее на тоненьком пальце так, будто это не камень, а целая световая установка?
Смущенная своими догадками и осознанием, что сейчас я здесь лишняя, я поклонилась, задаваясь вопросом: сколько раз за последние несколько минут я напрягала поясницу для поклонов и когда в последний раз мне приходилось делать это настолько часто?
— Извините, но я опаздываю на очень важную встречу. Еще раз прошу прощения за доставленные неудобства, Итачи-сан, — все-таки бросив последний быстрый взгляд на пару перед своим побегом, я смогла различить в глазах Итачи замешательство, а во взгляде девушки все так же читалась прежняя чистая радость.
Такой внезапный, поспешный уход был очень некрасив с моей стороны, но другого выбора не было. Кто знает, к каким разговорам меня могли подвести, задержись я рядом с ними еще на пару минут? Конечно, Итачи мог удовлетвориться моей ложью о встрече и больше ни о чем не спросить. Но та девушка-европейка, явно не знакомая с японским менталитетом, вполне могла начать расспрашивать о характере этой встречи и даже поинтересоваться, с кем она произойдет, ведомая хорошим настроением и открытостью к окружающим. Лично мне она не показалась злой или притворной, скрывающей за маской приветливости негативные чувства. К тому же в статусе невесты Итачи она имела полное право проявлять интерес к другим девушкам, общающихся с ним. Имела право стремиться к чуть более любезному общению с его знакомыми, нежели с посторонними людьми.
В общем, мне были ни к чему любые разговоры, тем более сейчас, когда я находилась в таком взвинченном состоянии. Это было закономерным следствием не только болезни отца, но теперь и встречи с Итачи, всколыхнувшей внутри тяжелые воспоминания. Перед глазами снова встало лицо Хидана. Как долго до этого дня я сдерживалась и не вспоминала его улыбку и безумно красивые глаза? Не воспроизводила в голове его голос, не вспоминала сказанные им фразы о любви, сдерживала обиду и старалась забыть о перенесенном разочаровании. Всеми силами пыталась убежать от страданий, но… невозможно убежать от того, что живет внутри тебя.
Он будто перемолол меня, как пшеницу перемалывают в муку, своим внезапным появлением — так бы я охарактеризовала чувства, возникшие сразу, как только я поняла, кто стоит передо мной. Все это было слишком неожиданно. К тому же Учиха Итачи не тот человек, который может остаться незамеченным в толпе и не вызвать трепет одним своим присутствием. Один его взгляд был способен остановить поезд — и это говорит о многом. Если его лицо оставалось маской, по которой нельзя было до конца понять истинные эмоции, то со взглядом все было совершенно по-другому. Он был сильным, способным пригвоздить меня к месту, особенно когда не ожидаешь такой встречи. Выразительные ресницы и аристократичные черты лица только добавляли черным глазам особый характер. Саске в этом плане был похож на своего брата лишь на малый процент: существовали разительные отличия, каждый мог действовать взглядом по-особенному, как может только он и никто другой. Со стороны братья кажутся почти одинаковыми, но когда присмотришься — найдешь в каждом персональную изюминку. Не знаю почему, но, в отличии от Саске, несмотря на пугающее воздействие взгляда Итачи, его глаза привлекали меня гораздо сильнее, как и все лицо, красиво обрамленное черными волосами. Если сравнивать его с Саске — старший брат окажется победителем в этом своеобразном «конкурсе взглядов». Было в нем что-то доброе, достойное. В отличие от Саске: в его глазах в последнее время не оставалось и проблеска теплоты — только холод.
Свернув за угол, я уверенно направилась в сторону ресторана. Миновав витрины брендовых бутиков и элитный салон цветов, откуда доносился тонкий аромат свежих бутонов, я подошла к матовым стеклянным дверям, идущим от высокого потолка до пола. Меня любезно поприветствовала девушка из персонала при входе, но я обратила на это внимание слишком поздно — только когда подошла к столу с приборами и кофемашиной, бездумно смотря перед собой.
После ухода от пары я совсем разнервничалась: сегодня Итачи был одурачен моей фразой о несуществующей встрече, однако как скоро он узнает, что в номере его брата происходит ежедневная уборка и иногда в него доставляют еду по вечерам? Не знаю, озвучил ли Саске такую важную информацию брату заранее. Возможно, даже если Итачи еще не в курсе, ему сообщат о моем пребывании в номере Саске сами работники отеля как бы «между прочим», или будут шептаться об этом и Итачи услышит их разговоры краем уха — это лишь вопрос времени, и почему-то я не сомневалась, что это произойдет. Значит, если он не знает ничего сейчас — узнает чуть позже в любом случае. Или же нет?
Что если Итачи захочет спросить о моем проживании в номере отеля его семьи у моих родителей на каком-нибудь мероприятии, которое неизбежно произойдет в этом месяце? Хотя вполне возможно, что я преувеличиваю масштаб проблемы и накручиваю себя на ровном месте. В конце концов, Итачи — не тот человек, которого можно назвать болтуном. Все из-за моего повышенного внутреннего беспокойства, да и вообще в последнее время я стала слишком подозрительна даже тогда, когда этого не требует ситуация… Я даже не могу утверждать наверняка, что Итачи в принципе изъявит желание спрашивать обо мне у моих родителей, так к чему сейчас я стою и накручиваю себя, ищу проблему там, где не стоит искать? К чему Итачи заводить такие разговоры и проявлять интерес в мою сторону? У него много других забот, зачем растрачивать свое время попусту, желая получить информацию, которая забудется уже через неделю?
Но все же я не могла не учитывать скверное развитие событий, при котором родители наконец узнают именно от старшего Учиха всю правду о своей никчемной дочери. О той, которая только и умеет, что наживать проблемы, а после вынуждена принимать стороннюю помощь из-за неумения решать вопросы самостоятельно и честно, не ставя в известность семью. Мама и папа должны быть для меня приоритетом в тяжелых жизненных ситуациях, как это заведено в других семьях, но… У нас все пошло по-другому. И проблема кроется во мне, ведь так?
Было ясно одно: если я хочу избежать всех тех надуманных мной неприятных ситуаций, то мне самой следует известить обо всем Итачи заранее, до того, как это сделают другие люди или он сам узнает о моем проживании в этом месте. А также попросить его не распространяться моим близким о том, что я ненадолго поселилась в отеле по причине, о которой сейчас не лучшее время рассказывать отцу или матери. Разговор об этом между Итачи и моими родственниками был маловероятен. Разумом я отдавала себе отчет в том, что не являюсь для него объектом, о котором он будет заводить беседы с кем бы то ни было, и что моя жизнь не представляет для него интереса. Однако, несмотря на это, я твердо решила не мутить воду, так сказать, внести ясность на берегу, и завтра же сказать ему все как есть, чтобы уничтожить любые поводы для беспокойства.
Для меня было бы более комфортно передать информацию для Итачи через Саске, потому как я не горела несокрушимым огнем желания разговаривать с Итачи по собственной инициативе. Но у них не наблюдалось доверительных отношений, поэтому данный вариант не был актуален. К тому же — сколько можно перекладывать свои заботы на других? Лишний раз обращаться к Саске с просьбой — не особо симпатичная для меня перспектива, да и я не собиралась рассказывать ему о случайном столкновении с его братом. Даже если допустить вариант, что я сделаю все через Саске, то все равно встанет логичный вопрос, на который я не знала ответ: как Итачи отнесется к такой передаче информации? Какая-то девчонка сообщает о своей просьбе через третье лицо. Он может расценить это как проявление неуважения, неумение общаться напрямую по довольно важным вопросам, инициатором которых являюсь именно я, а не кто-то другой. Он решит, что в своем возрасте я так и не научилась адекватно оценивать ситуации, когда дела можно уладить через посредника, а когда следует обратиться лично.
После всех принятых решений и уже начинавших вступать в свои права попыток успокоить себя неизбежным разговором с Итачи, мне оставалось решить только один вопрос: как до него добраться? Когда это делать, я точно знала, но пока не поняла, как именно мне с ним связаться. Не думаю, что его личный номер открыт в общем доступе и я найду его через поисковую систему. Связь через секретаря выдавала бы мою личность посторонним людям, что было для меня ненужным затруднением.
— Ну и что? Связываться с ним через персонал по заранее придуманной причине? — прошептала я себе под нос, бездумно крутя в руке пустую кружку для чая, несколько минут назад стоявшую на общем столе среди прочих чистых приборов для чаепития.
перестал быть идиотом очень прилежный студент. Про родителей я сказала то, что ответила бы любому другому спросившему: у них все хорошо, они в добром здравии.
Все эти учтивые разговоры — знак вежливости, который так или иначе выставлял его как отличного собеседника и внимательного слушателя, поэтому я терпела и изо всех сил старалась не показывать, как мне претит разговор о моей персоне. Мне не нравилось говорить о себе, точнее врать, и, несмотря на то, что Итачи открылся для меня как приятный человек, мне было страшно осознавать, сколько еще мы просидим за этим столом и сколько времени придется провести в его обществе. Может, это резкое отторжение к Итачи являлось закономерной реакцией на сместившийся фокус разговора, ушедший в сторону моей персоны? Отвечая на личные вопросы, которые не требовали от меня подробностей и откровенности, я прокручивала в голове реальные события своей жизни. И это портило мое настроение. Лучше бы мы продолжали говорить об Итачи, как в самом начале нашего общения за этим столом.
Конечно, я предвидела такую ситуацию, но предвидеть и оказаться в ней — совершенно разные вещи. Итачи стал уговаривать меня попробовать несколько видов свежей рыбы, поданой на большом блюде, но я отказывалась до последнего. Учиха не наседал и сдался после третьей попытки накормить меня. Он позволил себе немного большей откровенности: сказал совсем тихо, словно это была тайна, о том, что я стала более худой по сравнению с тем временем, когда мы виделись в последний раз перед его отъездом. Это не было для меня внезапным откровением или чем-то обидным — он просто констатировал всем известный факт. Да, предательство Хидана сильно сказалось на моей внешности и весе.
— Значит, в детстве ты написала небольшой рассказ о лебеде? — уточнил Итачи, прожевав кусок рыбы.
— Да, это небольшая детская сказка, — я смущенно кивнула, пытаясь понять, в какой момент мне показалось уместным быть настолько откровенной с незнакомым человеком, и стала надеяться, что тема разговора быстро переключится на что-то другое.
— Когда-то в детстве я тоже писал короткие истории, вдохновляясь прочитанными книгами, — задумчиво сказал Итачи, смотря куда-то в сторону, после чего вернул ясный взгляд к моим глазам. — Но все они не были длиннее пяти страниц. У меня никогда не хватало времени и выдержки, чтобы закончить до конца хотя бы одну. Я рад, что ты располагаешь желанием и временем для продолжения своего творчества.
— Они сохранились? Те рассказы.
— Думаю, я их не выбросил. Но не могу точно сказать, где они могут быть. Скажи мне, что ты читаешь? Если я правильно понял, ты любишь не только писать, но и читать книги в свободное от университета время.
— Да, я стараюсь уделять время прочтению книг, но… — в голове возник образ Хидана, и он будто ударил меня в плечо со всей силы, — в последнее время отошла от этого.
— Нет времени? — он поднял взгляд от палочек ко мне и, опомнившись, добавил: — Конечно, у тебя последний год, как и у Саске.
— Да, на чтение совсем нет времени… Надеюсь, большое количество работы не отнимает твоего времени настолько, что читать становится совсем невозможным, — это была очередная попытка перевести фокус на Итачи.
— Чтение — это роскошь, и я рад, что не лишен ее. Сейчас я интересуюсь творчеством Такэо Арисимы, а именно «Влияние иностранной цивилизации в японской истории».
Я встрепенулась, услышав знакомое имя. Мне не нужно было напрягать память, чтобы вспомнить то прекрасное время, когда я зачитывалась его самым известным произведением — «Женщина». Несмотря на настроения истории, описанной талантливым писателем, я всегда вспоминаю то время с некой теплотой в душе.
— Вы… — я вновь запнулась на обращении, на что Итачи не смог сдержать легкой улыбки и многозначительного взгляда в мою сторону. — Ты знаком с историей его жизни и книгой «Женщина»?
— Я думаю, стоит ли мне начинать читать эту книгу. С историей жизни я знаком поверхностно. Ты знаешь о нем что-то интересное?
— Я ознакомилась с историей его жизни, когда дочитала «Женщину», но особенно меня заинтересовала смерть Такэо Арисимы. Помню, в то время мне было около шестнадцати лет, и я проглотила всю историю за несколько дней. Кажется, после прочтения тридцатой страницы я не могла сидеть дома — мне ужасно хотелось свежего воздуха и солнца, — и уехала в парк. В то время цвела сакура. Я сидела на скамейке и читала, читала, пока не поняла, что на улице стало более прохладно, а страницы видно с трудом, потому что солнце давно ушло за горизонт. Ближе к концу книги мне стало казаться, что я что-то перепутала: до этого момента представляла писателя мужчиной, а не женщиной, — настолько точно была показана природа женских мыслей и чувств. В свое время данный роман был высоко оценен японской критикой, и его причислили к лучшим произведениям критического реализма, — закончив увлеченный рассказ о том времени, опомнившись, я насильно вернулась в реальность из тех почти беззаботных лет, и с опаской всмотрелась в лицо Итачи.
Он смотрел на меня так, что я была уверена: он впитал в себя каждое сказанное мной слово, не упустив ни единого звука. Ему явно не был безынтересен этот долгий, увлеченный рассказ.
— Чем же тебя заинтересовала смерть Такэо?
Забыв о черных глазах собеседника, я попыталась быстро вспомнить все детали той истории.
— Труп писателя нашли в загородном домике в горах Каруидзавы, но он был там не один — с подругой Акико Хатано, редактором женского журнала. Говорили, что она встречалась с Арисимой тайком, и муж женщины, узнав об этом, потребовал от Такэо компенсацию за оскорбление семейной чести… И он выплатил ее. Хатано и Арисима были зрелыми, разумными и прогрессивными людьми. Их история с двойным повешением до сих пор выглядит очень странной.
Итачи задумчиво кивнул и тихо сказал:
— Традиция синдзю — двойное самоубийство влюбленных, чья любовь считается неприемлемой.
— Официальная версия гласила что-то вроде: «Они ушли из жизни вместе, потому что не могли жить друг без друга». Два зрелых, успешных литератора.
— Да, довольно странное решение для двух образованных людей, которые, могу предположить, в своем возрасте едва ли отличались юношеской сентиментальностью.
— И еще более странно — выбрать повешение, это неэстетично и позорно.
— Выбор есть всегда. Самоубийство — отказ от всего сразу. Но есть трогательная патетичность в попытке доказать обществу, что любовь важнее смерти.
— Двойное самоубийство влюбленных — результат неверно выстроенных отношений.
Итачи улыбнулся и опустил взгляд.
— Ты настроена враждебно к подобному виду доказательства любви.
— Это не доказательство любви, на мой взгляд, а глупый способ бросить вызов обществу, уйти от проблем.
— Драмы такого рода не вызывают в тебе волнения?
— В романах это терпимо и, конечно, волнительно, местами очень романтично, на то они и романы, но в жизни… Двойное самоубийство — высшая людская эгоистичность. Ни он, ни она в момент отказа от жизни не думают о своей семье, о друзьях, о людях, которым они дороги, которые будут вынуждены пережить сильное потрясение после известия о смерти близкого человека. Раньше такие истории казались до жути романтичными, если не брать во внимание чувства родственников и друзей влюбленных, но сейчас… — я почему-то вспомнила лживые уверения Хидана в его несокрушимой ко мне любви, из-за чего почувствовала очередной укол разочарования. — Это уже не кажется романтичным и приемлемым.
— Значит, ты бы никогда не пошла на такой шаг? В буддизме каждая жизнь понимается лишь как звено в длинной цепи реинкарнаций. Покончить с собой — значит для человека отправиться навстречу новому рождению, отягощенному прежними долгами.
Я мысленно усмехнулась, вспомнив, насколько сильно и бесповоротно разочаровалась в любви. До Хидана я не испытывала сильных чувств к тем, с кем меня сводила жизнь на короткий промежуток времени, и мне не было нужды, да я и не имела возможности «полюбить». Мне кажется, что даже с Хиданом я не до конца, не в полной мере познала, что значит любовь, хотя и была готова бросить вместе с ним вызов своим родителям. Но теперь понимаю, что это было бы довольно глупо в нашей ситуации. Мне, еще совсем незрелой, нельзя было допускать мысли о пожертвовании в угоду отношений чем-то, что для меня важно. Нельзя было допускать ослепленности нашими чувствами. Хорошо, что ничего плохого не произошло и все закончилось задолго до совершения фатальных ошибок.
— Отправиться навстречу новому рождению, совсем не зная, каким будет это рождение… — с горькой улыбкой пробормотала я, после чего, подумав о Хидане и сделав вывод, что ни за что не стала бы обрывать свою жизнь ради него, да и в принципе ради любого другого человека, твердо ответила: — Нет, я бы не пошла на такой шаг, моментами надеясь на удачное перерождение и убеждая себя в том, что избавляюсь от проблем этой жизни и иду к новой, более счастливой. Потому что жизнь, которая есть сейчас — самое ценное, что у нас есть. Обрывать ее из-за веры в высшие чувства, находясь под давлением проблем, непринятия ваших отношений обществом, и видя все затуманенными глазами, когда весь обзор перекрывает так называемая «любовь» — самое глупое и эгоистичное, что может совершить человек.
— Все люди эгоистичны.
— Везде должна быть мера, особенно в людском эгоизме. Все мы связаны кровным родством с людьми, для которых наша жизнь является ценностью, и в момент самоубийства думать лишь о себе, о возлюбленном, о ваших, как в тот момент кажется, совершенно нерешаемых проблемах или безвыходности ситуации — неправильно. Можно решиться на отчаянный шаг — пойти наперекор семье или обществу, но никогда нельзя допускать мысли о самоубийстве.
Все это время Итачи внимательно внимал моим словам, держа палочки в правой руке, кончиками лежащие на краю тарелки. Он не двигался, был очень внимателен, и явно детально обдумывал все сказанные мной слова.
— Мне нравятся твои суждения о ценности жизни. Ты не та девушка, которая может потерять рассудок от любви.
Это не так. Никто не застрахован от подобного помутнения рассудка, как те пары, в свое время решившиеся на парное самоубийство.
Из-за нежелания, чтобы Итачи делал обо мне неверные выводы, я призналась:
— Это не совсем так… Однажды я его потеряла. Но все вовремя закончилось. Не знаю, каких бы наделала глупостей ради человека, чьи чувства были не такими же сильными, как мои.
Итачи опустил взгляд и ничего не ответил. Кажется, его смутила такая откровенность и неожиданно раскрытые мной подробности личной жизни. Смутившись и поняв, что сказала много лишнего из-за вновь взыгравшей внутри обиды на Хидана, я схватила чашку с уже остывшим кофе и сделала пару жадных глотков.
Ты пытаешься ему понравиться или оттолкнуть от себя окончательно, чтобы он не был заинтересован даже в выражении приветствия при случайном столкновении в отеле? Нужно следить за словами и не высказывать свою точку зрения, не говорить о личном. Это же так очевидно, Юмико!
Внезапно Итачи отложил палочки в сторону и начал свой рассказ.
Клан Учиха взял свое начало в период Камакурского сёгуната, когда выделилось военно-служилое дворянство, появилось сословие самураев. Учиха — потомки айнов, древнейшей основы населения Японии. Встретить айна в современной Японии — довольно трудно, практически невозможно: они сохранились лишь на Хоккайдо и их численность не превышает двадцати тысяч.
История, рассказываемая Итачи, берет начало от правления сёгуната Токугава, времена периода Эдо. После прекращения военных действий массы самураев отвлеклись от междоусобных войн и обратились к менее воинственным занятиям — стали участниками культурного процесса, и тем самым оказались вовлечены в конфликт архетипов: с одной стороны резко усилилось давление государства, проводившего политику насаждения конфуцианского духа среди самурайской массы, а с другой стороны автохтонная японская культура и образ жизни давали о себе знать. Начала бурно развиваться сфера культурного досуга: появились театры Кабуки, «веселые кварталы». Именно в последних стремительно разворачивалась драма романтических отношений, конфликт общественной морали, помешанной на конфуцианской идее служения и долга. Общество становилось все требовательнее и не собиралось идти на поводу у разнузданных чувств влюбленных.
Новые реалии не могли обойти стороной и древний клан Учиха, уважаемый род самураев. Итачи был знаком с по меньшей мере семью историями о синдзю, произошедших в клане Учиха после тех глобальных перемен во всех слоях японского общества. Обычай синдзю потрясал общество на протяжении полувека, правительство вело с ним активную борьбу, но полностью искоренить «феодальный обычай» не удалось, и даже в современной Японии время от времени он дает знать о себе.
— Это не был бунт личности. Синдзю в то время — долг и искупительная жертва, оно глубоко религиозно и традиционно в своей основе. Синдзю никогда не расценивалось как уход в небытие и было знаком того, что двое готовы разделить друг с другом все до конца. Умирая вместе, влюбленные надеялись на то, что будут счастливы друг с другом в следующих жизнях.
Переполненная удивлением от неожиданно открывшихся подробностей происхождения рода Учиха, благодарностью за то, что Итачи доверил мне эту откровенную историю о своем клане, а также глубоким уважением к нему как к преемнику древнейших самураев, я смотрела на него совершенно другими глазами. Однако его рассуждения о синдзю вносили скрытый негатив. Получалось, в их роду некогда был целый период парных самоубийств, и он считает это нормальным, раз так спокойно рассказывает об этом неспокойном времени? Видимо, для него эта тема вполне обыденна, и он не считал неприемлемым парное самоубийство влюбленных. Наверное, будь у меня в роду подобные трагедии, я бы по-другому относилась к феномену синдзю.
— И все-таки я не понимаю… Как ты сам относишься к тем самоубийствам в твоем клане? К тому, что они делали под влиянием распространенного в тот период веяния синдзю. Не могу назвать это модой, но пока не нахожу более подходящего слова.
— Я уважаю выбор предков и не могу осуждать их за такой уход из жизни. Я не имею на это никакого права. Каждый человек волен отдавать предпочтение лучшему для себя выбору и идти по своему пути, но я согласен с тобой: нельзя забывать о людях, для которых важна твоя жизнь. Для нашего клана тот период был… тяжелым.
Я кивнула, переваривая его слова и саму тему разговора. Пока я думала, что мне стоит сказать или же как увести беседу в другую сторону, чтобы в конечном итоге отойти от нее как можно быстрее и приступить к вопросам, в которых я была заинтересована, Итачи слегка наклонился и сказал:
— Извини, я расстроил тебя подробностями о темном прошлом своего клана. В отличие от меня, ты относишься к синдзю резко негативно.
Встрепенувшись, я затараторила:
— Нет-нет, Итачи-сан, я не расстроена, — я замотала головой и попыталась изобразить беззаботную улыбку. — Просто задумалась о чувствах, испытываемых людьми в момент, когда они решались пойти на самоубийство.
Я соврала, чтобы мои истинные чувства не стали поводом для появления хотя бы одной слабой трещины на выстроенном нами за этот вечер мостике, на котором мы с Итачи могли общаться как добрые друзья и находить общий интерес во время обсуждения разнообразных тем: будь то писатели, интересные фильмы или история клана. На самом же деле я думала о различиях наших семей: в роду отца, насколько я знала, не было случаев самоубийств, да и не было никакого повода для фатального обрыва своей жизни. А мама относится к другой культуре, для которой самоубийство считается неприемлемым.
Однако Итачи все же смог уличить меня в обмане из-за моей оплошности. Он указал на это с доброй интонацией, как если бы указывал ребенку на его детские ошибки:
— Если бы все действительно было так, как ты говоришь, твой ответ не содержал бы ноту вынужденной любезности, и ты бы не запуталась в обращении. И тебя выдал резкий ответ.
Все было так, как он сказал. Какой смысл пытаться переубедить его в обратном? Кажется, либо всегда, либо же только временами Итачи читал меня без особого труда и мог увидеть все спрятанное, то, что я скрывала от его глаз за семью печатями: улыбкой, жестами, взглядом. Стоит быть очень осторожной рядом с этим проницательным человеком и более усердно следить за характером своих ответов: контролировать тело, быстроту речи, взгляд и интонацию.
— Прости… — пораженно пробормотала я.
— Чтобы не продолжать неприятную для тебя тему… — Итачи не смог закончить фразу, отвлекшись на звонок смартфона. В очередной раз извинившись, он поднес средство связи к уху.
Это был седьмой по счету звонок за все то время, что мы провели в обществе друг друга. Помимо звонков, другим частым отвлекающим фактором выступали сообщения. Уже на шестой раз Итачи просто брал телефон в руку и, не отвлекая внимания от меня, если я о чем-то говорила, быстро печатал ответ, перед этим мельком пройдясь по тексту глазами.
Нам нужно плавно подойти к теме выставки… Но как это сделать? Может, не стоит заморачиваться и искать обходные пути, а напрямую задать ему свой вопрос? Интересно, что он ответит и как я отнесусь к возможному отказу? Я вернула расстроенный взгляд к Итачи, быстро завершившему разговор. Лучшей возможности может больше не случиться. Я знаю, что она будет там, значит, мне тоже нужно быть рядом и перетянуть на себя все его внимание.
— Извини, у нас осталось мало времени. Через сорок минут состоится видеоконференция с коллегами, у них сейчас утро, — оттенок черных глаз Итачи резко изменился, он слегка опустил брови, словно был искренне расстроен тем, что свободное время прошло так быстро и было потрачено на расспросы с несмышленой однокурсницей младшего брата. — Я помню, что мы встретились не случайно и ты составила мне компанию в ресторане не потому, что тебе так нравится мое общество. Ты не стала бы искать меня без веской причины. О чем ты хотела поговорить?
Он смотрит на меня и говорит так… будто расстроен данным фактом. Расстроен, что я здесь только из-за личных причин? И если бы не они — мы бы никогда не встретились за этим самым столиком, никогда не поговорили о Такэо Арисиме, я бы никогда не узнала, что в детстве Итачи, как и я, писал небольшие рассказы и был склонен забрасывать творчество на начальных этапах. Но если бы мне действительно было неприятно его общество, неужели я стала бы всеми силами создавать впечатление, будто заинтересована нашим общением, что мне не в тягость составлять ему компанию? Я нисколько не жалею, что провожу время с ним. В любом случае я бы не стала сразу же переходить к своему вопросу, сидя за столом.
Запутавшись в испытываемых в данную секунду чувствах, первое, что я решила сказать:
— Мне нравится наше общение, Итачи-сан, — такое обращение не было ошибкой, сейчас я сознательно обратилась к нему с приставкой к имени с уважением, чтобы доказать свою искренность, — ты оказался для меня очень интересным собеседником. До твоего уровня мне предстоит прочесть еще очень много книг, узнать намного больше, чем я знаю сейчас, и увидеть многое, чтобы быть для других людей интересной и уметь поддержать любую беседу.
Моя хвалебная речь все же произвела эффект: теперь Итачи смотрел на меня так, будто искал признаки притворной любезности, но не мог их найти, поэтому его брови непроизвольно выдавали нескрываемое удивление. Решив не дожидаться ответа и соскочить с любезностей, за которые несколько секунд спустя мне стало откровенно стыдно, я заставила себя перейти к кульминации вечера.
— Мне нужно было встретиться с тобой для одного важного разговора, в котором я позволила бы себе попросить пойти мне навстречу и оказать одну услугу, но… Когда мы покинули лобби отеля, у меня появилась еще одна просьба.
Итачи одобрительно кивнул, смотря на меня с интересом. Он еще не знал, и я надеялась, что он никогда не узнает о том, что совсем недавно, во время их с Джун разговора, я стала расценивать его лишь как инструмент. Как необходимый мне шаг, чтобы хотя бы попытаться предпринять попытку отомстить за боль ненавистному мне человеку.
— Во время того разговора о выставке… Хотя я ничего не смыслю в искусстве, а именно в картинах современников, — я решила предстать перед ним такой, какая я есть, не притворяясь и не искажая правду, — мне бы очень хотелось попасть на выставку и познакомиться с творчеством Ирмы Кальб. Судя по восторгу твоей знакомой, Ирма Кальб стоит внимания и того, чтобы я решилась попросить об этой услуге. Но второе приглашение уже отдано, и если… — я сделала преднамеренную паузу, подняв взгляд от черных прядей волос к глазам Итачи, — я все пойму.
— С этим вопросом не возникнет сложностей.
Итачи сразу же согласился провести меня на закрытую выставку, пусть и без приглашения. Он сам будет моим проводником. Он вручил мне свою визитку, в которой был указан его личный номер телефона, и попросил меня связаться с ним за день до выставки, чтобы мы могли обсудить детали нашей встречи и прибытия на место назначения. Честно говоря, я не ожидала от него такого участия в этом деле и не была уверена в его согласии достать для меня приглашение, но все сложилось даже лучше, чем я рассчитывала получить в ответ на свою нескромную просьбу. Из-за того, что мы не являлись друг другу близкими людьми, моя просьба могла восприняться им негативно. Джун повезло больше — она состояла в кругу друзей Итачи и могла спокойно, не переживая об отказе, позволить себе попросить его о такого рода услуге, а я — нет. Все делалось на страх и риск. Сегодня мне повезло. Но было рано расслабляться.
— Спасибо, — я искренне поклонилась уже в который раз и спрятала визитку в карман одежды.
— Теперь я готов выслушать то, ради чего ты пыталась меня найти, — Итачи смотрел на меня подбадривающе, видимо, чувствуя, как мне нелегко.
Я не могла скрыть своей заминки и нарастающего вокруг напряжения, исходившего от моей ауры. Даже проведенное вместе время и пройденные разговоры не могли помочь мне хоть немного расслабиться перед ним. Все произошедшее будто испарилось, было неправдой. Мне стало казаться, что я села за стол буквально минуту назад, и сейчас мне нужно немедленно приступать к важному разговору с совсем незнакомым мне человеком. Это сложно, особенно теперь, когда мы подошли к этой черте так близко, совсем впритык. Мне нельзя испортить то, что выстроилось между нами за прошедшее время, нельзя показаться ему… недостойной его общества.
— Я хотела… — закрыв глаза, я выдохнула и перевела дыхание, после чего слова полились сами собой, чтобы быстрее пережить этот момент и забыть о неловкости, — хотела попросить тебя держать в тайне от моих родителей информацию, что я временно проживаю в этом отеле. Пожалуйста, — я резко опустилась вниз, почти легла на стол в поклоне, — не рассказывайте об этом никому!
Мы шли к лифту неспешными шагами и смотрели прямо перед собой.
— Я помню, ты говорила, что заинтересовалась внутренней работой отеля.
— Правда? Я уже не помню, что говорила… мы говорили о многом.
— Теперь, — Итачи остановился около лифта и приложил карту к специальному индикатору, — у меня есть больше возможностей показать тебе, как устроен отель изнутри, раз ты являешься почетным гостем. И у тебя есть шанс стать участником «небольших экскурсий».
Войдя в пустой лифт, я почти вжалась в угол. Итачи тем временем нажал на две кнопки: моего и своего этажей.
— Я не хочу отнимать твое время, сегодня его было потрачено слишком много. Ты очень добр и внимателен, я не знаю, чем заслужила такое отношение, поэтому благодарна за все вдвойне.
— Ты считаешь, я зря потратил время за ужином и разговорами с тобой?
— Только за разговорами. Еще раз прости за мои просьбы... Мне стоило сразу же рассказать всю ситуацию вкратце.
— Юмико, — он назвал меня по имени с интонацией, словно был обижен на сделанную мной глупость или неверно сказанное слово, — я не считаю наши разговоры бессмысленными или неинтересными. И не говорил тебе, что жалею о проведенном в твоем обществе вечере.
Лифт плавно остановился на моем этаже. Я сделала несколько шагов вперед и развернулась вполоборота к Итачи.
— Спасибо за понимание. Я рада, что смогла высказаться, и что была услышана, — поклонившись на прощание, я выскользнула из лифта в длинный коридор.
— Я благодарен тебе за искренность и доверие, — раздалось позади перед тем, как двери соединились друг с другом, чтобы кабина продолжила свой путь вверх.
Выдохнув и осознав, что все действительно закончилось даже лучше, чем я могла рассчитывать, я устало побрела к двери в номер. Тело пронзило легкое волнение, когда я вновь начала прокручивать в голове слова Итачи. Без намека на фальшь он отметил, насколько я образованна, что являюсь прекрасным собеседником — равно как и он для меня, — и со мной легко разговаривать. Он признался, что был рад побеседовать со мной и узнать мое мнение во время обсуждения того, что мы успели разобрать.
Войдя в номер, я облокотилась спиной о секунду назад закрывшуюся дверь. Только сейчас, оказавшись на безопасной, «своей» территории, я осознала, насколько трудно мне далось время, проведенное в его обществе. Нельзя было давать себе никаких поблажек, нужно было постоянно следить за лицом, манерами и речью. Устало не только тело, но и голова. Мозг кипел, пока я пыталась прокрутить в уме весь вечер от начала и до конца, старательно выискивая моменты, в которых могла сделать или сказать что-то не так — будто я была мазохисткой и мне нетерпелось поскорее испытать новую порцию стыда. В одном я была уверена точно: Итачи ко мне расположен. У меня получилось стать для него интересной, не разочаровать. Я не была уверена в искренности всех приятных слов, которые он говорил, но оставалось надеяться, что хотя бы часть была сказана не из-за обычной вежливости.
Я тоже не осталась разочарованной в нем, но предложи он повторить такой ужин снова — я откажусь. Не потому, что Итачи совсем мне неприятен, теперь это совсем не так. Я не соглашусь, потому что не чувствую себя комфортно рядом с ним, насколько бы он ни был учтив и мил. Я не могу считать себя человеком его уровня, пусть он и утверждает обратное. Итачи по-прежнему остается для меня тем строгим преемником, забиравшим Саске из школы, и в случае необходимости отчитывающим младшего брата за проступки и плохое поведение. Итачи по-прежнему остается наследником огромного состояния, владельцем высокого статуса в обществе. Он по-прежнему входит в близкое окружение Хидана. Он по-прежнему является частью этого могущественного клана. Он Учиха.
И как при таких к нему чувствах я собиралась заинтересовать его как девушка и перетянуть на себя его внимание во время выставки? Как я могла заинтересовать того, в ком не заинтересована сама?
Я стану победителем в тот момент, когда добьюсь от Итачи заинтересованности, и когда Джун увидит ее в его глазах. Или хотя бы когда я создам эту видимость для этой стервы.
Безумный план появился сам собой, он ухватился за меня намертво. Негативный осадок после встречи с Джун лишь усиливал мою решимость и желание добиться желаемого всеми возможными способами. Я знала, что не буду для Итачи значительнее листика, случайно упавшего во внутренний сад отеля, но старалась заверить себя, что смогу добиться в его глазах того, что обернется для Джун ее личной трагедией. Мне не нужны прикосновения, поцелуи или что-то еще — только его особенный взгляд и внимание, когда рядом будет она.
Помешать Джун видеться с Итачи я не могла, и это было самой трудной, неразрешимой проблемой. Я не могу выставить ему запрет. Остается надеяться, что у него просто не будет на нее времени. Однако… Итачи нашел время для меня. Если нашел для меня — найдет и для Джун, в этом нет никаких сомнений.
Сейчас для меня главное — дожить до выставки, а до нее попытаться мелькать перед его глазами, что казалось почти невозможным: я не знаю его расписания, да и не хожу за ним по пятам. Поэтому… только ждать. Что будет после выставки, что делать дальше — решится позже. Сейчас я предвкушаю начало этой недели. Не знаю, что выйдет по итогу и как поведет себя Итачи после того, как придет вместе со мной на приветственную выставку. Может, он оставит меня бродить около картин и будет общаться с близкими знакомыми, может, станет разговаривать с Джун.
Неизвестность очень волнительна, она вынуждает беспокоиться и переживать, но также дает повод для погружения в мир фантазий. Сегодня я усну, погруженная в несбыточные грезы, в которых Джун станет считать меня соперницей, а в ее взгляде я увижу страх.
***
Когда утром во время первой пары во мне возникло глупое желание обратиться к Саске с просьбой дать мне личный номер его старшего брата — я задушила эту мысль на стадии ее зарождения, мысленно выругавшись на саму себя за генерирование идиотских идей, а также за очередное проявление слабости и желание найти самый легкий путь. Да, это был самый простой путь, но он в равной степени настолько же глуп и неосуществим. Мне не хотелось выслушивать от Упыря десяток пытливых вопросов о причине столь внезапного возникновения интереса к Итачи, что стало для меня поводом встать в очередь к тем одержимым Итачи фанаткам. Но в моем случае такая просьба была бы без сопровождения звездочек в глазах и непонятных писков, больше напоминающих протирание отполированных тарелок до звонкого скрежета чистоты. О тех странных фанатках, к слову, никто ничего не слышал уже давно, и о них не вспоминали до обеда сегодняшнего дня. После обеда начались точечные обсуждения то тут, то там о компании девиц, пищащих о том, что в Токио наконец вернулся их идол, их великолепный наследник клана Учиха, занимающий большую часть мыслей молодых особ, склонных тешить себя романтическими иллюзиями. Мне до сих пор не было понятно, каким образом люди могут докатиться до подобного идиотизма. Они даже не знакомы с Итачи, они не общались с ним, не знают его темперамент, привычки и прочее. Боготворить человека лишь за высокий статус в обществе, деньги, связи и чертовски обворожительную внешность? Да, к великому сожалению, именно к этому и склонно подавляющее большинство школьниц и студенток, мечтающих о безбедной жизни, в которой мелькают: свет от вспышек фотоаппаратов, походы в высшее общество и разговоры с высокопоставленными людьми, закрытые вечеринки, репортеры и известность. Хорошо, что в моем близком окружении не было подобных личностей, кроме Карин, в свое время идеализировавшей Саске, и Сакуры, до сих пор держащейся за Учиха мертвой хваткой. Интересно, а будь я такой же, как девицы из той компании, то тоже исполняла подобное ненормальное поведение без оглядки на общественное мнение и здравый смысл? Тоже искала бы о Итачи мало-мальскую информацию в газетных и интернет-статьях, фотографии в сети, ездила бы к главному международному отелю, выпытывала его номер или фотографии у Саске? Даже страшно допускать мысль, что когда-то я буду способна увлечься кем-нибудь так сильно — тогда уж лучше сразу в клинику. Интересно, а как могла бы отреагировать Айла и ее подруги на информацию о том, что я имела возможность общаться с Итачи и периодически видеть его с самого детства? Что некогда наши семьи имели достаточно тесное общение в некоторые промежутки времени из-за младшего брата Итачи, и что тот пару раз заступался за меня где-то вдалеке за пределами школы, высказывая Саске свое негодование и огорчение его поведением. Или что он общался со мной тет-а-тет на том мероприятии, или что он прислал на мой день рождения большой букет цветов. Мне кажется, эти девушки не могут и мечтать о подобном: Итачи является для них недосягаемым, запретным. А по правилам жизни — людей еще больше притягивает то, что далеко, чем они не могут обладать. Наверное, подобное увлечение Итачи, да и не только им, а в целом такое поведение школьниц и студенток можно приравнять к мазохизму. И ведь они терпят. Лично я не смогла бы испытывать к недосягаемому человеку романтические чувства на продолжительной основе или быть увлечена им до затуманенного сознания, понимая, что этот самый человек так и останется для меня чем-то далеким. Я не смогу к нему прикоснуться, получить внимание, не говоря уже о мимолетном взгляде. Для чего подвергать себя необъятному чувству тоски, появляющемуся в моменты осознания болезненности такого увлечения недосягаемым? Зачем терзать себя этим противным чувством, вызывающим внутри истерику и желание опустить руки от бессилия, когда понимаешь, что «он» — просто картинка, как и все другие, подобные ему, которая так и останется картинкой? Может быть, когда-то вы случайно встретитесь на каком-нибудь мероприятии, концерте, выставке, или же просто в лобби одного из многочисленных отелей, но что потом? Окрыленность встречей, перемешанная с чувством тоски — это единственное, на что можно рассчитывать. Если раздумывать об этом, то внутри появляется странное чувство… будто я в какой-то степени особенная, отличительная от той компании из-за своей возможности общаться с Итачи, да и в принципе из-за того, что у меня было несколько эпизодов общения с этим запретным плодом. Так странно это осознавать, проводить между нами подобную черту, чувствовать разницу… Учиха Итачи не является и никогда не являлся для меня кем-то невероятно особенным, он почти такой же обычный человек, как и все прочие, правда, с более внушительным набором привилегий. В нем нет ничего такого, из-за чего следовало бы замирать и ловить каждый взгляд, внимательно слушать каждое слово, стараясь не отключиться от реальности из-за завораживающих ноток в голосе. Узнай Айла и ее компания о моем отношении к своему идолу — они бы сожгли меня заживо, а пепел закопали в кишащим злыми духами месте. — Цветы… открытка… его номер! — ошеломленно протараторила я в шарф, почти достающий до самых губ, проходя мимо парка. Влетев в номер, я сразу же ринулась к коробкам с книгами, судорожно вспоминая, в какую именно умудрилась засунуть открытку Итачи в свой день рождения. Перебирая книги, я радовалась открывшейся перспективе найти его личный номер самостоятельно, не прибегая к помощи персонала отеля. Настроение резко улучшилось, мир стал казаться не таким мрачным и неприветливым, каким он был несколько прошедших недель подряд. До того момента, пока я не прочла текст в быстро найденной открытке. Итачи не оставил номер. — С чего я вообще вдруг решила, — я расстроенно швырнула клочок бумаги в коробку с книгами и нервно закрыла глаза, — что он оставил номер? Теперь все заново… Я только потеряла драгоценное время... Придется ликвидировать угрозу иначе. Теперь мне предстояло настраивать себя на разговор с Итачи за рекордные семь минут, за которые я освежила внешний вид, более-менее нейтрализовала растерянность, попыталась изобразить на лице подобие улыбки и спустилась на первый этаж в лобби. За стойкой ресепшен милой улыбкой меня встретила девушка-японка, светящаяся желанием помочь в любом вопросе. Как только мои пальцы слегка коснулись стойки, а взгляд вновь встретился с глазами девушки, ожидающей моих слов, я переменилась за секунду: чуть приподняла голову, выражение лица стало более серьезным. Такие эпизоды внезапной смелости, когда до этого момента я была поглощена неуверенностью и достаточно долго уговаривала саму себя на совершение великих подвигов и дел, бывали в моей жизни уже не раз, и в данную секунду я была рада тому, что это произошло вновь. Решимость появилась не без причины — в голове возникло очередное напоминание самой себе о том, что никто не решит этот вопрос вместо меня. Чем скорее я со всем разберусь — тем быстрее переживу момент нашего с Итачи общения. Мне было очень неудобно отвлекать его из-за пустяков, но по-другому, как я поняла вчера, не получится: иначе внутренние опасения загрызут меня меньше чем за неделю. Зачем добавлять самой себе лишние неприятности к уже имеющимся? Вокруг меня во всем отеле, в каждом его уголке и даже пылинке на мониторе компьютера царила атмосфера семьи Учиха, то есть атмосфера избранных, и сейчас я отлично ей соответствовала: первым делом обозначила девушке номер, в котором проживала, а после озвучила вопрос: «Как мне связаться с Итачи по важному делу?». Сотрудница не смогла скрыть удивления, услышав эти слова, а когда я спросила об Итачи — ее глаза нервно забегали. Такое поведение было неудивительно: не каждый день сотрудников ресепшен озадачивают подобными вопросами, касающихся владельца отеля — обычно этим занимаются менеджеры. На месте девушки я бы вообще не захотела с этим связываться. Она не стала ничего уточнять — тут же юркнула в компьютер, держа наготове стационарный телефон в левой руке. На ее месте я бы обязательно задумалась: почему она, проживая в номере Учиха Саске, не может узнать удобный способ связи с Итачи через него, и почему пришла именно ко мне? Думаю, ей было немного досадно от невозможности озвучить это прямо мне в лицо, а если бы она могла — я бы не сразу нашлась с правдивым ответом. Девушка посмотрела на меня с сожалением, убрав трубку от уха, и сообщила, что господин Учиха вышел и никто не знает, где он находится и каковы его планы до конца дня. По крайней мере, благодаря уклончивому ответу сотрудницы теперь я точно знала: Итачи именно в этом здании. Дать его личный номер без предварительного согласия никто не решился — ни секретарь, ни сама девушка из-за строгого запрета вышестоящих. Она вежливо заверила меня, что повторит попытку связаться с ним чуть позже и, если все получится, немедленно наберет меня по внутренней связи отеля. Все же мне пришлось наплевать на свое твердое нежелание связываться с Учиха через секретаря: — Может, вы просто передадите мои контакты через его помощника, указав мое имя и фамилию? — вежливо поинтересовалась я, внутри взвыв от нежелания, чтобы это дело затягивалось. Раз уж я предприняла попытку выйти на контакт с Итачи, во мне бурлило желание поскорее отделаться от поставленной задачи. — Уверена, он сам вскоре свяжется со мной, когда ему передадут номер, и мне не придется искать других способов связаться с ним. Подумав несколько секунд, девушка чуть наклонилась, чтобы что-то записать. — Я передам контактные данные, — промямлила она, делая записи, — и свяжусь с вами. Я понимаю, как вы расстроены, но сейчас возможен только такой способ решения вашего дела. Я понимающе кивнула, на мгновение закатив глаза — не смогла сдержаться, окончательно расстроенная исходом дела, к тому же все равно никто не видел моей реакции. Когда девушка за стойкой выпрямилась, ее взгляд метнулся влево от меня, после чего ее лица коснулась улыбка. — Посмотрите, это же господин Учиха… — к концу восторженной реплики, которую она сказала довольно тихо, сотрудница вдруг чего-то испугалась. Теперь она выглядела перепуганной овечкой, которая изо всех сил старается удержать эмоции под контролем, что с самого начала выходило откровенно плохо. Я сразу поняла, что именно ее беспокоит. Быстро глянув через плечо в сторону, где должен был находиться Итачи, и так и не увидев его, я вернула взгляд к девушке, стараясь совладать с задрожавшими коленями. В эту секунду шлюзы реальности прорвало: я осознала, насколько мне страшно. Я больше не хотела продолжать этот разговор у ресепшен. Кто я такая, чтобы просто подойти к Итачи и… Сейчас это казалось невозможным. Никогда бы не подумала, что мне придется посвящать постороннего человека в свои трудности, а уж просить его о чем-то… К тому же он из семьи Учиха. Почему жизнь сталкивает меня именно с ними? Я не вижу вокруг кинокамер, да и не припомню момента, когда подписывала контракт с судьбой о желании принять участие в съемках сериала моей жизни, где обязательно должна фигурировать эта семья. Пусть наконец моя жизнь превратится из драмы в обычную, насколько это возможно ровно идущую историю. Как вообще я решилась на это? Лучше я буду беспрерывно переживать о сохранности своей тайны, чем подойду к нему… Я вдруг произнесла, то ли чтобы успокоить сотрудницу, то ли чтобы оправдаться: — Не беспокойтесь, я не ищу его для того, чтобы создавать проблемы. Услышав это, девушка улыбнулась и заверила меня, что все в порядке, после чего извинилась — скорее всего, за свое непрофессиональное поведение. Неужели она приняла меня за очередную назойливую поклонницу или девушку, которую когда-то отверг Итачи, несмотря на то, что я проживаю в номере его родного брата? Может, за прошедшие сутки я была не первой, кто интересовался его персоной? Далее ее взгляд снова переменился — стал каким-то напряженно-удивленным, и через секунду я поняла причину, развернувшись назад вполоборота в ответ на неоднозначный взгляд работницы за стойкой, явно говорящий о том, что та смотрит на кого-то за моей спиной. Я подумала, что мешаю кому-то подойти, и, развернувшись, намеревалась уступить свое место, но этого не потребовалось. Лицо Итачи выражало озадаченность первые несколько секунд, после чего черты переменились: уголки губ едва заметно приподнялись. Наверное, он был не уверен, что это я, смотря в спину, а когда я развернулась — убедился, что подошел к нужному человеку. Учиха жестом пригласил меня отойти в сторону, чтобы освободить дорогу к стойке будущим постояльцам, даже не дав мне времени на то, чтобы осмыслить быстро развивающиеся события, к которым я не была готова — я даже не продумывала такого исхода в своей голове, когда спускалась на первый этаж. Ни в своих фантазиях, ни тем более сейчас я не являлась владелицей ситуации. Кровь мгновенно прилила к лицу, я почувствовала себя включенной лампочкой. Сейчас я находилась на пороге критической черты, когда нужно либо действовать, либо погибать. Видимо, так должно было произойти… Не знаю, считать ли это подарком судьбы или же очередной насмешкой… Наверное, это и правда считается подарком: мне не пришлось томиться в мучительном ожидании и ждать ответа от секретаря. Значит, сейчас моя задача очень проста: быстро решить вопрос, чтобы больше никогда к нему не возвращаться. Если не сделаю этого сейчас — могу пожалеть в будущем. А потом, съедаемая никуда не девшимся беспокойством, мне придется вновь настраивать себя на разговор с Итачи. И кто знает, как ко мне может повернуться удача в следующий раз? — Юмико, искренне рад встрече, — вежливо произнес Итачи, заставив меня вздрогнуть. — Мы видимся второй день подряд. Снова деловые вопросы, или ты просто решила нанести визит в наш отель? Неужели он подразумевает романтический характер моего визита? Думает, я стала бы устраивать встречу с каким-то парнем в международном отеле Учиха? Он с ума сошел? Опомнившись и позабыв о своих резко-нервных рассуждениях, я тут же дала самой себе команду начать и закончить то, что и планировалось, задушив в себе неуверенную Юмико как можно быстрее. Сейчас я должна соответствовать своему положению в обществе и своей фамилии. Мне необходимо перебороть себя, и если придется проигрывать в голове подобно мантре всем известную истину: «Итачи самый обычный человек», то я буду делать это ежесекундно, пока окончательно не уверю себя в этом. Поклонившись, я улыбнулась как можно менее натянуто и подтвердила губами, слегка задрожавшими от волнения: — Да, у меня встреча, и… Если говорить прямо, Итачи-сан, я пришла к вам. Было ожидаемо увидеть перемену в его лице, и это действительно произошло: Учиха оказался в замешательстве уже второй раз за прошедшую минуту. Быстро посмотрев на наручные часы, он вновь взглянул на меня, собираясь что-то сказать, но я поспешила уточнить: — Только что я пыталась найти способ связи с вами, но безуспешно. — Извини, мне ничего не сообщали… — Нет-нет, все в порядке, это не так срочно, и я не хотела бы отвлекать вас от важных дел. Скажите, когда у меня будет возможность поговорить с вами, и больше я не стану вас задерживать, — я вновь поклонилась. На мое удивление, Итачи улыбнулся и посмотрел на меня так, будто перед ним милое, неразумное создание. Интересно, я интерпретирую его взгляд именно так как нужно, или все это выдумка, и Учиха просто улыбнулся, не решив в своей голове, что я неразумное дитя? Может быть, подобная «расшифровка» диктуется моим детством: он взрослый, а я чуть младше, и в то время, да и сейчас, наша разница в возрасте довольно ощутима. Но уже прошла пора детства, так неужели он до сих пор видит во мне подобие подростка, а не сформировавшуюся девушку, студентку Токийского университета, наследницу? «Я трясусь перед ним, как листик, терзаемый ветром. Какое еще впечатление я могу произвести?» — после этой логичной мысли мне захотелось закатить глаза, но я вовремя опомнилась. — Похоже, моя привычка проверять дела лично оказалась полезной. Юмико, если у тебя есть время, составь мне компанию в ресторане. Предлагаю обсудить твой вопрос за чашкой чая или обедом. Ты голодна? Его вопрос поставил меня в тупик, и я даже не попыталась этого скрыть. Как мне составить компанию человеку, вхожему в довольно близкое окружение Хидана, который с легкостью воскрешает в моей голове воспоминания о бывшем? — Я… наверное, я не голодна. Вам не обязательно прерываться на меня от прочих дел именно сейчас, Итачи-сан. Итачи изобразил на лице подобие безмятежности и расслалбленности. — Я спустился в лобби, чтобы завершить пару рабочих моментов, а после планировал пойти на поздний обед, — Итачи на секунду замолчал, взглянув на часы, а затем вперил свой глубокий взгляд прямо в мои глаза. — И еще… Юмико, давай оставим официальный тон и перейдем на «ты». Помнится, мы уже принимали это решение во время нашей прошлой встречи. Улыбнувшись, я прикрыла глаза и кивнула, почувствовав, как внутри сужается тревожный пузырь и как с плеч спадают оковы официозности. Я прекрасно помню ту просьбу Итачи, а также свои попытки перестроиться на «ты» в разговоре. Тогда получалось довольно неплохо, и сам Итачи подметил это вслух. Но спустя большое количество времени, прошедшего с той встречи, эта просьба перестала распространяться на наше будущее общение до повторного разрешения — чтобы сейчас я была уверена в том, что могу позволить себе общаться с ним, как тогда. — Я могу надеяться, что ты разделишь со мной этот обед? — Итачи улыбнулся, но на этот раз не только уголками губ — глазами. Если это мой шанс разрешить свой вопрос уже сегодня, прямо сейчас — было бы глупо им не воспользоваться. Но я не хочу проводить с ним больше времени, чем должно быть потрачено на мою просьбу. Я не чувствую себя комфортно, я не знаю, как вести себя рядом с этим человеком. Я даже не могла представить, как составляю Итачи компанию: за ужином для меня и поздним обедом для него. Да и вряд ли я смогу запихать в себя что-то, кроме воды или небольшой чашечки кофе, поэтому из меня получается довольно скверная компания. Мне что, придется смотреть на то, как он ест? — Да, если тема разговора не испортит… — я вновь замялась, отчего слегка свела брови к переносице, мимолетно зажмурившись, а после продолжила: — твой поздний обед. Язык сопротивлялся «тыкать», внутри меня стоял высотный барьер, мешающий уяснить, что теперь мне придется обращаться к Итачи на «ты». Странно, почему в тот вечер не возникло такой сложной проблемы с перестройкой обращения? Итачи одним взглядом дал понять, что все хорошо, и повернулся чуть в бок, смотря на меня, как бы приглашая идти следом. До ресторана нам необходимо преодолеть не более десяти метров. Темп наших шагов был довольно медленным, я заметно нервничала. Чтобы разрядить обстановку, я сказала первое, что пришло в голову: — У вас очень красивый отель. — У вас? — Итачи слегка приподнял бровь, поймав меня на слове. — Я имела в виду — у твоей семьи. Итачи вдруг остановился посреди лобби и серьезно спросил: — Тебе нравятся блестящие вещи, Юмико? — Я... Да, наверное, нравятся, — растерялась я от настолько странной перемены темы. — Смотря о каких предметах идет речь. А к чему этот вопрос? Они в своей семье все такие странные? — Пойдем, — переведя взгляд в сторону, Итачи сменил направление. Мы пошли к противоположной стене, вдоль которой располагались сверкающие стеклянные витрины с сувенирами, как я поняла, подойдя чуть ближе. Глаза разбегались от разнообразия фигурок, бюстов и статуэток с главными достопримечательностями Японии. Разглядывая выставленные экспонаты, я заметила небольшой веер утива, искусно выточенный из цельного камня и инкрустированный крошечными драгоценными кристаллами. Мне безумно захотелось подойти вплотную для детального рассмотрения, но Итачи так и не остановился у этой секции. Мы прошли мимо и подошли к третьей по счету витрине. — На второй полке, — Итачи остановился у стекла, сосредоточив взгляд на экспонатах, — выставлены русские сувениры. Ювелирные яйца Фаберже были доставлены нам около года назад, а это… Я тихо подсказала, всматриваясь в расписную деревянную фигурку и не без труда вспомнив название: — Матрешка. — Матрешка, — с едва заметным акцентом повторил Итачи. — Она была подарена нашему отелю одним из постоянных гостей. Я хотела поинтересоваться, почему столь ценный подарок стоит на общей витрине, но вовремя заметила маленькую карточку с аккуратным текстом на английском языке. Надпись сообщала гостям отеля, что это не коммерческий экспонат, а памятный сувенир, презентованный гостем из России. Внутри стеклянного стеллажа были также представлены уникальные изделия из Дании, Германии, Индии и других стран. Настоящая интернациональная выставка. С интересом рассматривая сверкающее яйцо Фаберже, я все же не понимала, зачем Итачи привел меня сюда и каков его мотив. Выпрямившись и до конца сформулировав то, что хотела сказать, я повернула голову в сторону Учиха. Он внимательно наблюдал за тем, как я изучаю фигурки. — Почему мы пришли сюда? Обдумав что-то несколько секунд, Итачи признался: — Я вспомнил, что ты хафу, — Итачи на секунду замолчал, и его голос зазвучал мягче. — И предположил, что тебе будет приятно увидеть часть России в нашем отеле. Мне искренне хотелось удивить тебя и произвести хорошее впечатление, но, похоже, затея провалилась. Прости. Мне было сложно понять по лицу Итачи, расстроенн ли он этой маленькой неудачей. Однако, вновь воспроизведя в голове его интонацию, я избавилась от последних сомнений: ему действительно неприятно, что попытка сделать мне сюрприз с треском провалилась. Но это было совсем не так. — Я приятно удивлена, — мой растерянный взгляд вернулся к сувенирам, — просто изначально все это казалось странным… Сбоку от нас неожиданно раздался женский голос, поприветствовавший Итачи. Его оттенок на долю секунды показался мне до боли знакомым. Я резко повернулась на источник звука, не веря своим предположениям. Итачи уже смотрел на бесцеремонно ворвавшуюся в наш разговор Джун. Она с улыбкой смотрела на Учиха и пока не удостоила меня своим вниманием. Значит, это она была той, кто начал искать способ встретиться с Итачи раньше меня. Эта стерва стала катализатором: внутри меня в секунду разразился шторм. Сначала я почувствовала оцепенение, резко сменяющееся вспыхнувшим внутри пожаром. Кажется, сейчас пылало не только мое лицо — даже кончики пальцев. Тело перестало слушаться: неожиданно я поймала себя на диком, яростном желании взметнуть правую руку вверх, схватить мерзавку за волосы и со всей силой ударить о мраморный пол. Подобная жажда насильственных действий, к которым стремились мои мысли, пугала. В ушах стоял гул, а глаза накрывались слоем пелены. Накатило чувство полного опустошения из-за ее милой улыбки, предназначавшейся Итачи. Сейчас она была счастлива — и это полосовало внутренности ножом. — Я так рада, что ты наконец вернулся в Японию! — Джун кивнула той самой работнице, с которой я общалась несколько минут назад. — Та милая девушка сказала, что ты в лобби, и я сразу же нашла тебя. — Мы прилетели еще вчера вечером, — ладонь Итачи замаячила где-то около меня, прося сделать шаг навстречу. Он сразу дал понять незваной гостье, что находится здесь не один. — Позволь познакомить тебя с моей хорошей знакомой. Я совершенно не воспринимала сказанные ими друг другу слова, шум в ушах испарился только в тот момент, когда Джун перевела взгляд в указываемую Итачи сторону — на меня. Скрыть удивление и непонимание у нее получилось довольно плохо, а скользнувший ужас в глазах — еще хуже. Не знаю, получилось ли у меня скрыть от ее глаз свою растерянность и боль. Итачи представил нас. Мы с Джун смотрели друг на друга, и каждая из нас пыталась понять, как лучше отреагировать на знакомство. Хорошо, что Итачи стоял чуть впереди меня, ближе к мерзавке, тем самым являясь барьером, который, однако, не мог бы защитить Джун от моей первой нападки — только от второй, когда он успел бы среагировать и остановить меня. Я сдерживала себя всеми силами. Воздух вокруг стал тяжелым, мне было до одури душно. — Очень приятно познакомиться, — не без труда выдавленная улыбка стерла настоящие эмоции девушки, она вежливо поклонилась. Сглотнув, я выдавила: — Да, взаимно, — и заставила себя сделать такой же учтивый поклон. Значит, будем вести себя так, будто мы незнакомы. Так лучше. Но сколько еще я выдержу, как долго придется смотреть на ее счастливую улыбку? Джун не собиралась и дальше всматриваться в мое лицо, поэтому немедля вернула взгляд к Итачи, стараясь выглядеть как можно более невозмутимой, и задала вопрос без тени настороженности так, что вряд ли Итачи мог заметить в нем ревностный интерес: — Ты вернулся в Японию не один? Тело напряглось, пальцы сжались в кулаки в предвкушении, заставляя ногти больно впиться в кожу. Внутри я ликовала. Сейчас с ее лица исчезнет улыбка, сейчас Джун испытает то же, что некогда испытала я — боль. На дне рождения Какузу я поняла все правильно, с точностью расшифровала все жесты, интонацию, обратила внимание на нескрывыемый интерес Джун к Итачи и сделала верные выводы. Близился момент моего торжества. Он стремительно надвигался на меня огромной волной, и я готова была подставить всю себя под долгожданный удар. — Да, вчера я прилетел в Токио вместе с невестой… — спокойно подтвердил Итачи. Да, да, да, уничтожь ее! Я вижу, вижу ее боль! — Моего доброго друга Сон Дживона, — тут же закончил фразу Итачи. Нет, не может быть!.. Все внутри меня погасло, будто выключилась лампочка, и счастье одномоментно покинуло тело. Я готова была упасть на колени и разрыдаться, видя, как лицо Джун тут же расслабилось, ее некогда напряженные плечи смогли опуститься, тень страха покинула взгляд. Я сама виновата в таком нелицеприятном для себя исходе — в тот день мне не стоило делать никаких поспешных выводов. И особенно я понимаю сейчас: вчера между Итачи и той девушкой не было абсолютно ничего такого, что можно было бы расценить как любовные отношения, посчитать их парой. — Сон Дживон? — Главный редактор известного японского журнала о психологии. Его невеста — Ирма Кальб. Ты должна быть знакома с ее работами. Джун восторженно воскликнула: — Ты шутишь надо мной! Ирма Кальб? Известная голландская художник-живописец и прекрасный график! Теперь я совсем сникла. Не только из-за неоправдавшихся ожиданий и того, что не увидела сломления Джун, но и ее увлеченного разговора с Итачи, вытесняющего меня из общего круга. Я почти ничего не смыслила в современных художниках, картинах, не интересовалась этим — поэтому не была достаточно компетентна в разговорах об искусстве. Итачи продолжил с прежней повествовательной интонацией: — Она переезжает в Японию вслед за Дживоном. В конце недели состоится приветственная вечеринка-выставка ее свежих работ. Джун улыбнулась и заигрывающе сощурила глаза, спросив: — И ты будешь там почетным гостем? — Не стоит выделять меня из всего числа приглашенных. Я буду лишь одним из многих — ничего более. — Ты всегда скромничаешь, Итачи... — проворковала Джун, до сих пор так и не бросив случайный взгляд в мою сторону. Будто всеми силами пыталась создать видимость, что меня нет рядом с ними. Видимо, уповая на то, что если продолжит это делать — так оно и случится. — И эта скромность — твоя особенная положительная черта. Итачи ничего не ответил на откровенное подхалимство, а я стояла, смотря на ноги Джун, скрытые под черной юбкой с разрезом, плотно обтянувшей стройные бедра и ноги, так изящно вытянутые благодаря сапогам на каблуке. Нежного бирюзового цвета пальто молодило хозяйку и сглаживало ее обычно строгий образ, являющийся заслугой прически. Сравнивающие мысли лезли в голову по собственной прихоти, я не имела над ними власти. Кем я выглядела рядом с ней? Совсем юная, неопытная девочка, неэлегантная, как и многие студентки моего возраста: кожаные сапоги на невысоком каблуке, кашемировое платье-миди глубокого изумрудного цвета с высоким воротом и накинутый на плечи кофейный кардиган крупной вязки. По сравнению со мной, в образе Джун было что-то особенное, и от этого понимания внутри себя я выла что есть мочи. Она была лучше меня во всем, и от этого становилось невыносимо тошно. Тишина воцарилась на жалкие секунды, после которых, не услышав ответа от Итачи на свою реплику, Джун вновь взяла слово, немного приблизившись к нему. Ближе, чем стояла я. — Мне неудобно просить тебя, мы только встретились… Итачи, у тебя ведь есть возможность получить для меня приглашение на ее выставку, раз ты в списке гостей? Ты ошарашил меня этой новостью, я до сих пор под впечатлением… Не могу представить, что пропущу ее выставку, что не увижу ее хотя бы издалека. Услышав ее просьбу и поняв, что все дело совсем не в выставке, я резко подняла глаза на Итачи. Он стоял вполоборота так, что я не могла видеть его лицо, а он меня — только если повернется. Нет, пожалуйста, не приглашай ее, нет… — Конечно, — спокойно ответил Итачи. — Я помогу тебе, у меня как раз осталось одно лишнее приглашение. Его вышлют сегодня же на адрес твоего офиса. Лучезарно улыбнувшись, брюнетка слегка повернула голову в сторону так, чтобы я видела ее лицо, и, сделав вид, что просто отводит взгляд в сторону, она пристально посмотрела на меня. Две секунды ее глаза кричали о победе. Конечно, я знала, что все затевалось только чтобы лишний раз провести время с Итачи, помелькать перед его глазами в красивом наряде. Наверное, она также предположила, увидев нас вместе, что он мог пригласить меня с собой и уже отдал второе приглашение, но теперь Джун точно знала — меня там не будет, я не приглашена. А как же Хидан? Для чего было разрушать наши с ним отношения?!.. Нет, остановись. Она бы не смогла ничего разрушить, не желай Хидан ее ласк… Значит, сейчас она с ним, и при этом открыто, прямо передо мной симпатизирует Итачи… Как она может? Ну конечно, черт бы тебя побрал, Джун. Увидев нас вместе, ты стала идти напролом, появился стимул. Теперь я знаю, что мне необходимо сделать. — Может, поужинаем или быстро выпьем кофе около отеля, если ты не занят… Мы давно не виделись… Мое тело слегка дернулось, словно я наступила на провод с высоким напряжением тока. Я затаила дыхание, боясь услышать ответ Итачи. Кто сейчас приоритетнее: однокурсница младшего брата с каким-то своим важным делом или девушка его возраста, с которой у него есть много накопленных за время отсутствия в Японии тем для разговора? Итачи вполне может согласиться на ее предложение и перенести наш разговор на другой день. Из нас двоих я была не в списке победителей, составляла Джун примерно такую же конкуренцию, как лужа для океана. Теперь мне было плевать на свою просьбу и прочее — сейчас было главное, чтобы он не отдал свое предпочтение этой стерве. Пожалуйста, не делайте этого, Итачи-сан… пожалуйста. Моя рука хотела потянуться к его строгому костюму, чтобы пальцы ухватились за ткань, как обычно поступают многие дети, ища защиты родителей или других взрослых людей. Джун улыбалась, явно ожидая положительного ответа, и не могла дождаться момента, когда я буду уничтожена. Теперь окончательно. Итачи ответил вежливо, но в его голосе присутствовали стальные нотки, отчего было ощущение, что он отчитывает Джун за недальновидность: — Прости, но сегодня я вынужден ответить отказом. Я пригласил Юмико, и мы как раз направлялись в ресторан. Я не могу менять свои планы, Джун. Мне захотелось потрясти головой и попросить Итачи повторить все то, что он сказал. Я хлопала глазами в недоумении, когда он встал ко мне чуть ближе и взглянул в лицо. Кажется, он смотрел на меня… подбадривающе? Он знал или догадывался, о чем я думала, что сомневалась в его отказе Джун и ожидала однозначный выбор ее компании? Или он хотел сказать одним взглядом примерно так: «Не переживай, наш разговор в силе и я не стану пренебрегать твоей компанией ради ужина с подругой»? — Ох, что это со мной, — девушка выдавила смущенную улыбку, стараясь скрыть истинные эмоции. — Извини, я не подумала об этом. Увидев тебя впервые за все прошедшие месяцы, я забыла о приличиях и не учла, что ты не один и у тебя есть другие планы… — Извини, что сегодня я не могу уделить тебе времени. Сейчас разговор точно близился к логическому завершению, им больше не о чем говорить после прямого отказа Итачи на предложение Джун составить ей компанию в приятном и тихом месте. Он стоял около меня, отказал Джун и извинился. Она должна проглотить ситуацию и уйти, оставить нас в покое. Бросив на меня быстрый, расстроенный взгляд, Джун могла прочитать в моем красноречивое: «Проваливай!» с примесью осторожного злорадства. Я боялась полностью отдаваться чувству радости от произошедшего, опасаясь спугнуть удачу раньше времени. Боялась, что позже все повернется против меня. Теперь я опасаюсь радости, потому что за ней неизменно следует печаль и неудача. Она пожалеет о том, что к своему возрасту так и не научилась скрывать свои чувства от посторонних людей, а особенно от врагов. Я твой враг, Джун, и ты это знаешь, хотя и думаешь, будто я не могу таить в себе опасности. Но ты не представляешь, к чему подтолкнула меня, что я хочу осуществить. Да, против меня играет возраст, хотя кто знает: может, в этом будет мое преимущество? Поняв, что после прямого отказа будет бессмысленно и некрасиво пытаться завести новую тему разговора, тем более когда Итачи был не один, Джун подошла к нему. Улыбнувшись еще шире, она собственнически обняла Итачи за плечи. Ошеломленная подобным жестом, я не смогла различить среди гула голосов те тихие слова, которые она шепнула Итачи, медленно отпрянув назад. Мне пришлось сохранять нейтральное выражение лица при нашем вынужденно учтивом прощании, а Джун была вынуждена фальшиво улыбаться, потому что Итачи смотрел прямо на нее. — Прости за эту неожиданную задержку, — повернувшись ко мне, когда фигура Джун скрылась в толпе, Итачи перевел на меня спокойный взгляд. В его глазах промелькнула легкая тень вины, словно он лично был виновником случившегося. — Теперь мы можем пойти в ресторан.***
Он сразу же повел меня к самому дальнему столику, отделенному от основного зала тяжелой деревянной перегородкой. В этой части ресторана было намного меньше гостей — в основном сейчас все они толпились около шведского стола прямо при входе и занимали ближайшие к ним места. Вокруг нас царила атмосфера уединенной тишины: приглушенный теплый свет, мягкие велюровые кресла кофейного оттенка и тихий, едва различимый звон хрусталя. Слева от нашего стола через панорамное окно виднелась просторная открытая терраса, выходящая во внутренний сад отеля. В это время года она не функционировала из-за достаточно холодной зимней погоды. Сквозь заиндевевшее стекло пустующий сад казался застывшим и серым. Итачи предложил для начала выбрать блюда, а после приступить к общению. Перелистнув пятнадцатую страницу меню, меня переполнило желание поднять взгляд — я чувствовала пока что непонятно откуда взявшийся дискомфорт. Итачи задумчиво смотрел как будто сквозь меня, его взгляд был отстраненным, лицо спокойно, ни один мускул не был напряжен. Однако такой близкий контакт глаз заставил меня поежиться и смущенно перевести взгляд обратно к меню, при этом подняв его чуть выше, чтобы прикрыть хотя бы подбородок. Совсем скоро мне предстоит быть с Итачи предельно откровенной. Из-за этого осознания мой желудок, получивший небольшую порцию еды не менее пяти часов тому назад, противился принимать пищу. Аппетит уже давно покинул меня — сразу как я вышла из лифта и направилась к стойке. После нескольких тяжелых минут откровенного разговора о своей проблеме мне предстоит попытаться сделать кое-что еще, и это, несомненно, будет самым трудным. Значит, нужно ему понравиться. Ты можешь, Юмико! Постарайся! Ты должна сделать это! — Кажется, мне стоит извиниться за то, что ты отказал в общении своей подруге, — тихо пробормотала я. Эта фраза давно вертелась на языке, но не потому, что я действительно сожалела о том, что Итачи пришлось отказаться от общения с Джун, а потому, что мне было любопытно — расстроило ли его это. Итачи опомнился и поспешил развеять мои сомнения: — Не стоит извиняться за то, что я бы сделал при любых других обстоятельствах. Сегодня у меня нет желания общаться со старыми знакомыми, хочется просто отдохнуть от разговоров о работе и жизни за границей. Не выдержав его взгляда, я вернула глаза к меню, кивнув головой, мол, я приняла к сведению намек о запрете на разговоры про заграничную жизнь. Интересно, было ли в ней что-то, что ему не хотелось вспоминать после возвращения в Японию? Вдруг Итачи добавил более мягко: — Но ты можешь спросить меня обо всем, что тебе интересно. Интерес, которому дали знак одобрения, вырвался на первый план, заставив меня спросить: — Случилось что-то неприятное за то время, что ты отсутствовал в Японии? Учиха тихо усмехнулся, тем самым заставив меня с подозрением взглянуть на его лицо, чтобы убедиться в том, что мне не послышалось. — Нет, ничего особенного. Просто я устал от бесконечных расспросов. Где бы я ни находился — в Японии, Китае, Нью-Йорке или Германии — везде была только работа. Не думаю, что кому-то действительно хочется слушать, как я пытаюсь вспомнить хоть что-то, не касающееся бизнеса и бесконечных встреч. — Невозможно работать без остановки, если ты не робот, — заметила я, листая глянцевые страницы меню. — В любой поездке есть место обычной жизни. Может, твоим близким друзьям было бы искренне приятно услышать даже о том, какого цвета были стены в твоей квартире, какое из местных блюд показалось тебе самым необычным или какие впечатления остались от людей и самого города. — Да, ты права, — его лица коснулась едва заметная, мягкая улыбка. Итачи кивнул в знак согласия. Нужно было продолжить разговор именно о нем, показать свой «неподдельный интерес», чтобы расположить Итачи к себе, пусть даже вопросы и стали напоминать любительское мини-интервью. — Ты очень много работаешь? — Мои будни состоят из бесконечных перелетов, документов, общения с инвесторами и акционерами. Обязанностей слишком много. Только в Японии я могу позволить себе ненадолго отключиться от дел, но это происходит редко. Я вспомнила те несколько эпизодов, когда видела Итачи в клубе Хидана в первый день его открытия, а также в доме его семьи вместе с остальным окружением из их круга. — Ты не выглядишь уставшим. Значит, могу я предположить, что тебе нравится такая жизнь? К моему удивлению, Итачи продолжал отвечать на вопросы очень откровенно, будто ему действительно было приятно подыгрывать «репортеру», сидящему напротив. — Я не тот человек, который может ставить личный комфорт выше обязательств или не зависеть от того, что диктуют мне правила. Я привык к жесткому графику и пониманию, что значит «долг», с этого началось мое воспитание, — он мягко улыбнулся, но в этой улыбке словно сосредоточилась вся его невысказанная безысходность, — поэтому я не могу ответить на этот вопрос однозначно. Значит, он просто-напросто привык. В свое время у него не было возможности выбирать, сколько он хочет и может отдавать работе. Или я неправильно понимаю его взгляд и улыбку? С моей точки зрения, жизнь Итачи — самые настоящие оковы. Это клетка, в которой он заперт, связанный по рукам и ногам правилами. Но если поразмыслить глубже, кажется, его все устраивает. Он привык. Итачи — первенец, лишенный личной жизни, воспитанный в строгости традиций своего клана. Его с пеленок готовили к этой роли, бережно и жестко вытравливая любые эгоистичные капризы, поэтому он просто-напросто не знал другой жизни. Итачи — человек долга и чести. Его сформировали так, что служение семье и делу — и есть смысл его существования. Он принимает истинное бремя наследника, даже не пытаясь бунтовать против предначертанного пути. Саске всегда пользовался куда большей свободой, чем его старший брат. Когда в школьные годы он устраивал мне очередные пакости, родители практически не могли повлиять на его поведение, в том числе и сам Итачи. Уверена, Фугаку и Микото проводили с Саске воспитательные беседы, пытались объяснить, что хорошо, а что плохо. Но все это не приносило заметных результатов: Саске неизбежно возвращался к своим прежним выходкам. Похоже, устав от тотального контроля над Итачи, в которого были вложены все амбиции клана, на младшего сына у родителей просто-напросто не осталось жесткости. В тени идеального брата Саске рос более свободно. Под конец наш разговор приобрел черные оттенки грусти. Лицо Итачи оставалось невозмутимым, моментами он мог даже улыбнуться, чтобы разбавить мрачный тон своих же слов, сообщаемых с такой интонацией, будто мы обсуждаем погоду. Но это никак не добавляло позитива. Мне стало необычайно жаль его — вынужденного работать на благо семьи и своего будущего почти круглосуточно. Если уже сейчас все настолько запущено — как в будущем он будет выкраивать время для семьи? Найти подходящую партию, всегда находясь среди людей своего класса, ему не составит труда, особенно если к этому вопросу подключится его мать. Выкроить время на пару свиданий — не проблема, если есть желание. Но как же свадьба, семейная жизнь, воспитание детей? Жена не будет видеть мужа, дети будут расти без отца большую часть своего детства. А Итачи так и будет пропадать в рутине бизнеса. — Но в Германии, — вдруг продолжил он, — у меня все же выдалась возможность посетить несколько интересных мест. Тот день вполне можно считать выходным. Мне удалось увидеть много достопримечательностей. — А в Японии? Ты много путешествовал за пределами Токио? — Из этого состоит вся моя жизнь в Японии, — Итачи улыбнулся чуть шире, чем обычно, видимо, вспомнив о своем опыте. — Я знаю почти все удобные маршруты до того или иного места, хотя зачастую добираюсь до них на машине. Но бывало много случаев, когда приходилось осваивать дороги на велосипеде, если подводил транспорт. И не всегда эти дороги были ровными. Я не сдержалась от тихого смеха, представив Итачи в строгом деловом костюме, сидящим на велосипеде и крутящим педали что есть сил, чтобы скорее добраться до нужного места. Увидев мою улыбку, он довольно кивнул, улыбнувшись в ответ. Мне нравилось, какое направление приобрело продолжение разговора. Кажется, мы оба почти избавились от той темной ауры, висевшей над нами, словно грозовая туча. От продолжения общения в следующую секунду нас прервала тихая вибрация смартфона Итачи, лежавшего на столе. Он извинился передо мной, прежде чем ответить на важный звонок. Я быстро уткнулась в меню, чтобы не отвлекать его от разговора, бездумно рассматривая европейские блюда, но меня отвлекли — к столу подошла улыбчивая официантка. Не отрываясь от телефона, Итачи дал понять жестом, что мы еще не готовы сделать заказ, и та испарилась. За то время, что мы провели в ресторане за разговорами, ни он, ни я так и не выбрали блюда. У нас не было возможности полноценно погрузиться в меню, потому что с самого начала наш диалог сложился на удивление легко, само собой, будто до этого дня мы всегда вели непринужденные беседы, поэтому по итогу сейчас сидели за пустым столом, так и не сделав заказ. Прекрати его отвлекать, и тогда он сможет поесть… это же в твоих интересах, идиотка. Чем быстрее отужинаете — быстрее разойдетесь. — Извини, нас прервут еще не раз. Я всегда на связи, вне зависимости от времени и местоположения, — отложив телефон, Итачи перевел взгляд на меню в моих руках. — Ты уже выбрала, что хотела бы попробовать? Как сказать ему, что от этого вопроса горло перехватило спазмом, а внутри не осталось и намека на признак аппетита? — Думаю, сегодня я слишком плотно пообедала, мои глаза так и не заинтересовались ни одним из блюд. — Вот как, — Итачи опустил взгляд в свою карту меню и задумчиво добавил: — Позволь мне самому выбрать для тебя что-нибудь легкое. Обещаю, тебе понравится. — Нет-нет, не нужно тратить на это время, иначе вы не успеете поесть. Тяжело выдохнув, Итачи медленно поднял свой взгляд выше. Наши глаза встретились, из-за чего мне стало еще более неловко и страшно от того, что он ими «говорил». — Я долго ждал, когда ты вспомнишь о нашей договоренности, — его голос звучал мягко, он вовсе не отчитывал меня. — И не хотел делать замечаний, но… Юмико, мы ведь перешли на «ты». — Извините… — я поклонилась. — Я подожду, пока ты привыкнешь, — Итачи снисходительно улыбнулся. С горем пополам мы сделали заказ: Итачи выбрал довольно много блюд из-за дошедшего до своего апогея чувства голода, а я ограничилась бельгийским шоколадом и чашкой кофе. Пока мы ожидали блюда и сидели за все так же пустым столом, Итачи поинтересовался моей жизнью: учебой, друзьями, родителями. Я не вдавалась в подробности, да и при любой другой ситуации не стала бы обсуждать с ним свою жизнь более детально, чем сейчас. Про друзей он услышал несколько скупых слов: мол, все отлично, мы всегда вместе, а СаскеПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!