Кораблики под потолком

「горгульи со стен никогда не лгут.」

Солнце кусалось — нежно и аккуратно, но глаза всё равно слезились. Феликс с восторгом вдохнул воздух, ещё по-зимнему свежий, но уже пахнущий весной и оттепелью. Он любил весну больше жизни, и это было взаимно. Природа уже начала осыпать его дарами: едва заметным румянцем на стеклянной коже и отвратительными бурыми точками на щеках и носу. Последнему он, несомненно, радоваться не мог. В нос привычно ударил призрачный запах лимона и стёртой до кровоподтёков кожи. Феликс поморщился, несколько раз стукнув себя по лбу ладонью, чтобы отогнать ощущения. Глаза со стен безучастно наблюдали. С первого этажа прокричали: — Ёнбок, собирайся скорее, всё уже готово. Феликс не хотел уходить. Зачем-то пересчитал прилепленные к подоконнику жвачки (тут была целая коллекция — касаясь каждой, он чувствовал на языке вкус; больше всего ему, конечно, нравилась клубничная). Поговорил с оставшимися плакатами на стенах (мама сказала, что палата будет совсем маленькой, поэтому взять с собой все не получится), в пятисотый раз вывернул наизнанку рюкзачок, перепроверяя свои ценности: альбом с наклейками, мятные, совсем невкусные, но красивые конфеты, которые из-за старости уже покрылись белым дымком, проводки, найденные на стройке пару лет назад, и несколько крохотных зеркал. Ну и, разумеется, свитера. Он взял с собой все, а мама, на удивление, даже не стала ругаться. Это было странно, но Феликс решил радоваться, а не беспокоиться. Пахло тревогой. Стены казались слишком пустыми, и он жутко ёжился, чувствуя себя обнажённым. Захламлённый стол был уже не таким уютным: фигурки рейнджеров покоились на самом дне рюкзака (невероятная ценность! но он хотел показать их тому, с кем подружится сильнее всего; такую драгоценность нельзя было даже упоминать при тех, кому не мог доверить жизнь), там же, аккуратно завёрнутые в шерстяные носки, лежали ароматические свечи и пустые стеклянные баночки, чтобы переплавлять воск в них и создавать новые ароматы. Но на столе оставались тысячи записок: криво нарисованные смайлики, неровные строчки заданий для школы, переписка с соседом по парте, найденный на тротуаре совсем недавно счастливый билетик. А ещё кораблики. На столе, подоконнике, люстре, даже на старом неработающем телевизоре — всё оставалось ждать его возвращения. Феликс решил не брать их с собой. Сделать новые намного проще, чем развесить по местам старые. Новые быстро станут «своими», пропахнут медицинским спиртом и травами, пожелтеют от пальцев и посереют от пыли, так что это было лишь временем пары дней. Глаза со стен провожали его как-то слишком печально. Феликс даже зажмурился, втянув в голову в плечи, и тихонько прощебетал: «простите, я ненадолго, честно»; любовно коснувшись облупленной штукатурки пальцами (обоев в комнате осталось совсем немного, и то в тех местах, где мальчик не смог дотянуться). Глаза не поверили. Он и сам себе не поверил. — Ёнбок! Спускайся быстрее! — Я уже бегу! Феликс в три прыжка спустился с лестницы, слыша, как звенят стаканчики со свечками на дне рюкзака. Сердце ёкнуло от адреналина: три прыжка! На восемь ступенек! В груди затрепыхало, а колени неприятно хрустнули, как будто он всем весом упал на стеклянную крошку. Главное чтобы мама не поняла, будет злиться и ругаться. Она всегда расстраивалась, когда видела Феликса активным и бодрым. Будто он мельтешил и мозолил глаза, она раз за разом повторяла: «Ёнбок, сядь», «Ёнбок, почитай книжку», «Ёнбок, не бегай». Но сегодня она выглядела тревожной и отстранённой. И глаза были похожи на те, которые смотрели со стен: печальные, безжизненные. Она не смотрела на феликса, сколько бы тот не мельтешил. А когда она подогревала молоко на завтрак, случайно перевернула турку трясущимися руками. Феликс замер, ожидая ругани, но её не было. Была только тоска и совсем печальное: «да, этот день по определению должен быть экзистенциальным». Что такое экзистенциальный, он, конечно, не знал, но звучало слишком зловеще для такого прекрасного утра, поэтому пришлось молча есть размякшие приторные звёздочки и пить на удивление невкусное какао. — Всё взял? В понятии взрослых «всё» — это ненужные бумажки, сменные кроссовки и тетрадь по математике (последнее, он, разумеется, «забыл» где-то в своём хламовнике, но признаваться не стал). Феликс знал, что в его случае «всё» дополняется ещё медицинской картой, большой и тяжёлой аптечкой с кучей таблеток и шуршащим браслетиком с группой крови, который он регулярно рвал и терял. Нечаянно, конечно. Браслетик был красным и красивым, но совершенно ненадёжным. Феликс кивнул. Мама не смотрела. Она тоже зачем-то бестолково кивнула болванчиком, поджала в руках сине-фиолетовую сумку и легонько подтолкнула сына к выходу, воровато озираясь по сторонам. Феликс знал: она боялась больниц. Боялась находиться там, отвозить туда сына, оставаться с ним на несколько недель, разговаривать с врачами. Она плакала папе в трубку после отбоя, когда феликс был совсем маленьким, и быстро-быстро бормотала в перерывах между всхлипами: — Я так больше не могу, слышишь? Не могу, понимаешь, не могу здесь находиться. В соседней палате сегодня ночью умерла девочка. К ней приехали родители, и я до утра слушала их скулёж. В коридорах ходят призраки — и смотрят, они так смотрят, я не выдерживаю их взглядов. Маленькие, худые, с капельницами внутри. И Ёнбок — наш Ёнбок — такой же. Пожалуйста, посиди с ним ты, умоляю. Я больше не выдержу. Феликс не дослушал, что было дальше, уснул. Но ни на следующий день, ни через неделю папа не приехал. Феликс не обижался. Вот и сейчас совсем не удивился, когда мама села на свою старую «шевроле», привычно включила радио, даже не пытаясь найти не шипящую волну, и как-то резко вдавила педаль в пол. Феликс покачнулся, упираясь руками в переднее сиденье (локти обожгло и пронзило, но он стерпел) и злобно запыхтел. Он не любил машины, но на метро его возили слишком редко. Оно считалось зоной повышенной опасности (это словосочетание приятно кололо адреналином, но совершенно не сочеталось с его хрупкостью), поэтому пользовались им только в случае крайней необходимости. Весна уже пела песнь. Воробьи зябко ёжились, кутаясь в перьевой пуховик, и лениво переговаривались на проводах. Жуки ещё прятались в щелях асфальта, кустах и щитках электроэнергии, но были готовы вот-вот пробудиться. Феликс смотрел на дорогу, изо всех сил запоминая лица прохожих, тротуары, изгибы заборчиков. Судя по собранным чемоданам, ближайший месяц он снова проведет в тюрьме с белыми стенами. — Мам, а я там уже был? — они проехали мимо дворняги. Она тоскливо проводила их взглядом. Феликс успел заметить порванное чёрное ухо и окровавленный нос. — Нет, это новое место. Это было странно. Ему казалось, что за свои пятнадцать он успел побывать во всех больницах провинции и даже за её пределами. Выучил номера телефонов врачей, список препаратов и даже состав. Менялись только серые мышки-медсестры в бело-синих халатах и дети. Дети всегда отличались. Феликс дыхнул на окно и нарисовал кузнечика. Он получился больше похожим на рыбу, но всё равно красивый. Он успел посчитать восемьдесят два голубя, девятнадцать котов и двенадцать продуктовых магазинов, когда увидел дорожный знак, гласящий, что они покидают город. Дальше стало скучно: пейзаж не менялся. Хвойный лес, кольцом окружающий город, смыкался так плотно, что посмотреть, что находится внутри, не получалось. Вглубь леса Феликса тоже никогда не отпускали (что вовсе не означает, что он там не бывал). Пришлось разглядывать выученные до боли в зубах мелкие узоры и трещины на сидении, оставить пыльные отпечатки кроссовок в чистом салоне, нарисовать кузнечику-рыбе друзей в виде ящерицы-медведя и бабочки-осьминога. Незаметно для себя он уснул, размышляя, как было бы славно босиком пробежаться по поляне, которая обязательно встретилась бы на его пути, и насобирать полевых цветов с божьими коровками и муравьями на листьях. Перед глазами плыли фарфоровые и тряпичные куклы, коты, тлеющее карнавальное чучело и тихий смех девочек. Феликс наблюдал за ними, не шевелясь, боясь спугнуть, но они не замечали его. Разве что тряпичная кукла страшно таращилась на него глазами-пуговками несколько секунд, но потом её снесли чьи-то ноги, и она затерялась в толпе. Потом снился пломбир с брусничным сиропом, сладко тающим на языке, и шипучка, лопающаяся в мозгу. Он сидел на проводах, как воробей, держал в руках хрустальную мисочку и болтал ногами, а далеко-далеко внизу уже начиналось лето. Когда Феликс проснулся, то уже был не дома. Лес сменился серым безжизненным полем, совсем не тем, о котором он так мечтал. И снова бесконечная скука. Надо было взять с собой в салон сокровенный рюкзачок и перелистывать наклейки, но он по глупости оставил его в багажнике, а просить маму на минутку остановиться значило навлечь на себя её раздражение. — А мы скоро приедем? — Да, потерпи ещё немного. Есть хочешь? Есть не хотелось, но от скуки он согласился на безвкусный сэндвич (сомнительная замена пломбиру с брусничным сиропом) и пресную затхлую воду, которую нашёл под сидением. Ожидание было невыносимым и липким. Время тянулось слишком долго, из радио заунывно выла джазовая певица, а от серого неба кололо глаза. Накрапывал мокрый снег, сразу таявший под колёсами. Взгляду не за что было зацепиться. Кузнечик с друзьями на окне испарился, а рисовать новых не хотелось. Феликс почувствовал неизвестными ему фибрами, когда они стали подъезжать. Сначала они въехали в город (если можно было назвать городом те заброшенные здания с цветастыми занавесками внутри и пустыми дорогами). Людей не было — либо же феликс не узнал их в полупрозрачных призраках, шатающихся по тротуарам. Пахло сыростью и плесенью. Он любил заброшки и стройки у себя дома. Но когда рядом не было ни одного здорового дома, становилось совсем тоскливо. Маме, кажется, стало совсем плохо. Она цеплялась за руль, исподлобья глядя на дорогу, и кусала белые губы. Она сейчас напоминала шестнадцатилетнюю девчонку с пожелтевшей винтажной фотографии: растрёпанную, испуганную. Как и на фотографии, она казалась несуразно маленькой и костлявой, с бегающими глазами и сгорбленными плечами. Феликс не любил её такую, она становилась ещё непонятнее и страшнее. В таком состоянии мама могла ударить его, а потом вцепиться в него худыми пальцами, прижать к рёбрам и разрыдаться, то извиняясь, то проклиная его, вперемешку со всхлипами бормоча всякую чушь. — Вот, уже почти, потерпи чуть-чуть, — проскрежетала она, ещё сильнее вдавливая педаль в пол. Феликсу почему-то захотелось расплакаться, но он сдержался. Здание больницы было самым отталкивающим, которое он когда-либо видел, но при этом самым целым в этом городе. Голые кусты, жутко изломанные, тянули щупальца в разные стороны, цепляясь за стены, дорожки и монолитный забор. Окна были чистыми, но пустыми, как искалеченные глазницы. Лепнина ещё пахла свежей белой краской. Горгульи, высунув языки, жались по углам, скаля зубы. «Ut fiat domus quaerentibus auxilium» — витиевато приглашала надпись на отполированной металлической дощечке. Машина остановилась. Феликс наспех рукой смахнул свои пыльные следы с сидений, подобрал вельветовую жёлтую кофточку, валявшуюся на полу, бестолково помял её в руках, но не надел. Мама сходила с ума. Выключила и снова включила радио, заглушила машину и открыла-закрыла бардачок. Посмотрела в зеркальце, кивнула сама себе, затем, наконец, обернулась и впервые за день посмотрела на сына, криво изогнув губы в улыбке. — Идём? — А надо? — жалобно протянул Феликс. Горгульи ехидно ощерились. Мама всхлипнула, но покрасневшие глаза оставались сухими. — Надо, Ёнбок, идём. Бери свой рюкзак. Феликс выполз из машины, послушно взял рюкзак и чемодан и поковылял по дорожке, стараясь не поднимать взгляд на чудовищ. Он пытался найти хоть одну жалкую трещину в плитке, но она была идеальна. Феликсу не нравилось. — Не бойся. Ты всем понравишься, как и всегда. Там чудесно, мне рассказала о ней одна знакомая. Видишь, здание совсем новое, отремонтированное. И наверняка нет жуков и крыс. — утешала саму себя мама. Почему это должно было быть преимуществом, Феликс не знал. Вестибюль оказался таким же мёртвым и холодным. Жизнерадостные лозунги на белых плакатах, развешанные по стенам, отталкивали чистотой. Врачи бесцельно плавали туда-сюда, сталкиваясь с мышками-медсестрами, роняли бумаги, переговаривались, хлопая друг друга по плечам и покупая кофе в цветастом автомате. Мама, кажется, облегчённо выдохнула, на секунду прикрыв глаза. — Ну видишь как тут хорошо? Феликс не видел. Он стал колючим ёжиком, вжимавшим рюкзак в спину, втянувшим голову в плечи, спрятавшим глаза под чёлкой. — Пойдём, я подавала заявку, о нас должны знать. — её лихорадило и трясло. Врачи абсолютно не обращали внимания, хотя, по мнению Феликса, они должны были уже подлететь к ней и тысячу раз спросить всё ли в порядке и как минимум предложить таблетку успокоительного. Женщина-администратор выглядела старухой, хотя ей было не больше тридцати. Она кисло улыбнулась ему, а затем быстро защебетала о чём-то маме. Феликс не слушал, разглядывая стены, всё еще надеясь найти хотя бы крохотную зацепку жизни — реальной жизни — в этом чистилище. И он её нашёл. Дети. Они были спрятаны за углами, впихнуты под диван, выглядывали из-за плакатов, сидели в цветах. Феликс чувствовал их взгляды, видел кусочки пёстрых футболок, но никак не мог разглядеть лица. Впрочем, это можно было сделать позже, главное, что они были. Он воссиял. Здесь всё-таки была жизнь, если его сознание не решило сыграть с ним в злую шутку. Мама слишком громко рассмеялась-заскрипела. Женщина оскалилась в ответ, кивнула, прошебуршала что-то и убежала, схватив медицинскую карту Феликса. Он заозирался по сторонам, но дети куда-то спрятали свои взгляды. Час икс был уже совсем близко — вот сейчас он сделает несколько шагов в сторону и уйдёт из этого… — Ёнбок, — мама присела на корточки, вцепившись в его пальцы, сухо целуя костяшки, — послушай меня, пожалуйста, это очень важно. Феликс замер. Сердце, почувствовав неладное, начало выламывать рёбра в бешеном ритме, заглушая голос. Ноги вросли в ледяную плитку. Слова бесконтрольным потоком лились на него как будто из-под толстого непробиваемого дна. — Я пока не смогу с тобой остаться. Мне нужно сделать тебе кое-какие справки, это в другом городе, только там администрация может изготовить мне такую. Неудобно, конечно, до жути. Это «бюрократия» называется, запомнишь? Мы с папой приедем очень скоро. Он не смог сегодня приехать, прости его, не обижайся, ладно? Он много работает. Но теперь всё будет иначе. Он просил передать тебе это, — арбузная жвачка перекочевала в его ладонь, — мы привезём тебе много сладостей. Ты пока познакомься с ребятами, врачами, медсестрами, хорошо? — мама как-то странно изломила брови, на секунду выпуская его ладонь, и быстро поправила чёлку, съехавшую на глаза. — Ты же уже совсем взрослый. — А я надолго здесь? — прошелестел феликс, чувствуя, как во рту пересыхает. — Нет, милый, не надолго. Не расстраивайся, пожалуйста. Её голос дрогнул и скрипнул, как водосточная труба под ливнем. Феликса затапливало. Мама поднялась, хватая его лицо в свои сухие руки, царапая шершавыми ладонями нежные щёки. — Веди себя хорошо, Ёнбок. Поцелуй в лоб — как на похоронах. Почему-то ему показалось, что они больше не увидятся.