Медкабинет

Дадзай снова опаздывал на уроки. Он даже думал, что может сделать это своей милой традицией. Женщина, сидящая в фойе, милым это действо не посчитала, но всё равно махнула рукой на любящего приходить не вовремя ученика, пообещав, однако, сообщить всё классному руководителю. А у Осаму изначально было слишком хорошее настроение, чтобы обижаться на её слова и воспринимать их всерьёз. А потому, опаздывая на целых десять минут, он спокойно, прогуливающимся шагом, шёл на первый урок биологии. Но, как оказалось, опаздывать любил не только он. Дадзай постоял несколько секунд у нужной двери в класс. За эти секунды из-за двери донеслись до него всевозможные звуки гама и разные тональности ора. «Вот в опере бы орали. Хоть полезнее, чем просто так», – подумал он усмехающейся улыбкой и резко открыл дверь, да так, что та аж шумно стукнулась об стену. Его одноклассники вмиг позастывали в самых разнообразных позах. Кто-то, стоя на парте, говорил с видом оратора через самодельный бумажный рожок. Кто-то строил башню из стульев, что вот-вот норовила упасть. Рядом же строился ещё один небоскрёб из собранных у всех учебников биологии. Шалаев основал целое производство бумажных истребителей, и те уже летали буквально по всему классу. Боря активно вырисовывал на доске явно что-то непристойное. Степанов руководил постройкой третьего небоскрёба из парт, а Лиля, абстрагировавшись от всего остального общества, сидела, по обыкновению, в телефоне и читала. И вот, сей настоящий балаган в одно мгновение утихомирился и застыл. Дадзай от этого чувствовал себя настоящим Посвистом, повелителем бури, и с видом властным зашёл в класс, медленно закрывая за собой дверь под внимательным надзором чуть менее тридцати пар глаз. Всего через секунду его ошеломлëнные одноклассники перестали на него пялиться и, как один, заржали во весь голос, причитая на Осаму за эти неожиданные появления, которые были ещё даже неожиданнее, чем приход биологички. — Дебил. Предупредил бы хоть о том, что собираешься опаздывать и пугать простой люд! – проворчал всё ещё бывший немножко в шоке Борис, который, испугавшись мнимого появления учительницы, начал уже стирать огромную нарисованную им на всю доску карикатуру на великого Чарльза Дарвина, что была удивительно схожа с портретом обезьяны. — Да ладно, у меня не было намерения вас пугать! – Дадзай улыбнулся слишком уж невинно и продолжил движение по классу. «Вот. Тот самый момент. Приготовьтесь пугаться ещё больше, дорогие мои одноклассники! МУХА-ХА-ХА-ХА!» Он прошёл свой ряд, своё место и подошёл к последней парте у окна. Второе место там, как всегда, было свободно. Без лишних слов он уселся рядом с Достоевским. Вчерашний разговор с Лилей Синицыной его только ещё сильнее привязал к этому загадочному, сложному, утончённому, необыкновенному и, как оказалось, весьма опасному человеку. Зря Лиля вообще беспокоилась на этот счёт, ведь... «Мужчина боится смерти, но в то же время она его привлекает». Осаму вальяжно развалился на стуле, вынимая из портфеля всего две вещи: толковый словарь и синюю ручку. Он так и чувствовал взгляды одноклассников, вперившиеся в него острым недоумением и шоком. Даже Михаил Степанов, тот самый, с подачи которого Дадзай вновь был вынужден носить бинты, смотрел настолько ненавистно, что, казалось, мог бы запросто его испепелить, да так, что и поминай потом, как звали. А шатен буквально блаженствовал, являясь центром всеобщего внимания такого рода. Не смотря по сторонам, он медленно открыл книгу и что-то написал на листочке. Показательно, всё ещё под надзором множества чужих глаз, передал записку соседу по парте. Фёдор, который сначала как бы удивлённо смотрел на внезапного сожителя, принял записку, в которой даже без словаря всё было предельно ясно: «423-1? 228-1* Фёдор Достоевский:)», где «423-1? 228-1*» значило «Ну, здравствуй». Одноклассники, которые, было, снова затихли, вновь осторожно стали набирать обороты шума и гама, стараясь уже вообще не смотреть в сторону той самой последней парты. «Замечательно», – мысленно улыбался на это Осаму. Достоевский написал в ответ цифру двенадцать. Дадзай, сообразив, что это не просто цифра, глянул на листок, помогающий составить фразу. И правда, цифры, обозначаемые знаками и помогающие обычно в построчном счёте слов, вполне же могут сойти за употребление наоборот. Поэтому, если есть цифра «12», то почему она не может значить «?». Осаму решил ответить в том же тоне, написав однëрку, ибо «1» у них значило «&». И Дадзай искренне надеялся, что за эту английскую-закорючку-энд его не прибьют прямо на месте, потому что вот именно сейчас, на пороге дружбы с будоражащим его сердце человеком, умирать просто так не хотелось. Однако об убийстве пока что речь не шла. Достоевский записал ещё один ответ, состоящий уже не из одного символа, а из целого комбо циферок, дефисов и знаков. «400-2¢ 181-1$ ’(е) 739-1~ 915-3¢». Переведя, шатен слегка даже разозлился. «Ну что значит: «Не дружите со мной»???? А если я хочу дружить с тобой? Разве ты можешь мне запретить?», – думал он, быстро начеркав следующее послание: «187-3€ 915-3¢ 868-1* ’’’’(чу) 181-1$ 232-2# 61-3π ’’(у)», что означало: «Если я хочу дружить, значит, буду». Фёдор прочитал записку, но остался всё таким же невозмутимым. С безразличием ко всему окружающему, он раскрыл учебник по биологии на какой-то рандомной странице, дабы бесцельно не проживать урок. Кстати говоря, как раз вовремя. — Это что такое???? – послышался страшный голос наконец вернувшейся биологички. В отличие от Дадзая, дверь она открыла тихо, а потому её никто даже сначала не заметил. – Это что? – учительница смерила взглядом всё то, что ученики одиннадцатого «А» успели натворить за двадцать минут. – Я же сказала, что задержусь. Имейте совесть не устраивать балаган в классе, – говорила она спокойно, но пристыженные и пойманные с поличным ученики встали в скорбные позы и виновато опустили головы. – Ну-ка быстро убрали всё! Время есть, ещё успеем провести урок! – рявкнула она и опустилась в учительское кресло, наблюдая за тем, как дети снимают с парт всё, чего там точно быть не должно. – Боря, а в твоих способностях рисования я не сомневалась, – она глянула на всё ещё стоящего у доски Филиппова, бывшего у неё на хорошем счету, а потому не побоявшегося стоять с наглой вседозволенной миной прямо у своего художества, великого карикатурного портрета не менее великого биолога. Борис чуть склонил голову в почтенном полупоклоне, мол, знаю-знаю, не льстите. — И что, так и будешь тут торчать? – язвительно гавкнула биологичка на горе-художника. У того самоуверенность сняло как рукой и, смутившись, он зашагал к своей парте, абсолютно пустующей. От этого даже грустно. — Ну-ка, ну-ка! У нас ещё предостаточно времени, чтобы успеть изучить тему! Быстренько открывайте тетради и записывайте тему двадцать первого параграфа! В то время, когда вокруг происходила вся эта суматоха, последняя парта у окна оставалась бесшумной и безучастной. Будто бы и вовсе не было ни её, ни сидящих за ней учеников. Полное игнорирование. «Я чувствую себя изгоем сейчас, – пробегали неуютные мысли в голове Осаму, пока он вместе с остальными записывал тему урока в тетрадь. Прокручивая между пальцами ручку, он повернулся к Достоевскому. – Интересно, он всегда это чувствует или уже настолько привык, что стало похуй? – Дадзай оглядел красивый профиль расслабленно-безразличного лица. Ниспадающие чёрные волосы чуть касались узких плеч. Длинные ресницы, ярко выделенные на фоне оконного света, прикрывали невыразительные вишнёвые глаза. – Нет, он действительно привык быть всегда одним. Надо это исправить». — Раз уж сегодня Боря нам любезно напомнил о таком великом человеке, как Чарльз Дарвин, то, скажите, молодые люди, какую теорию возникновения жизни он выдвинул? Дадзай не хотел участвовать в делах класса и отвечать на уроке, как он всегда это делал, независимо от того, знал ли он правильный ответ или нет. Он хотел только лишь наблюдать за своим теперешним соседом по парте и, говоря метафорами, сглаживать глазами острые черты и взглядом заправлять за ухо чёрные пряди волос, чтобы те не мешали смотреть на это просто нереальное, божественное существо. Осаму примечал даже самые незначительные детали. Замечал, как красиво вишнёвый оттенок отражает экран включённого проектора. Как тонкая, почти прозрачная, с выступающими венками рука выводит в тетради изящные маленькие буквы с правильным наклоном. Как ровные белые зубы, подверженные вредной привычке, время от времени грызут ломкие ногти на другой, настолько же бледной, руке. Но, засмотревшись, Осаму даже не сразу заметил главного: положенную на страницу словаря, что лежал ровно на середине стола, адресованную ему очередную записку с шифром. Быстро схватив её и придвинув к себе книгу, он в два счёта расшифровал послание, которое гласило ему вполне справедливым укором: «Будьте добры, отвернитесь». Дадзай отвернулся. Однако долго он так не смог и уже через минуту придумал просто гениальный, а главное, полезный, способ не скучать. Он написал знаками и цифрами свою записку, где он прямо спрашивал у Фёдора его номер телефона. Осаму не был уверен, что Достоевский ответит на это правдиво и ответит ли вообще. Однако спустя всего пару минут он получил листочек с весьма необычной, даже для их переписки, содержимым. Там не было ни цифр, ни букв, ни знаков, как он предполагал увидеть. Зато вся записка состояла из множества каких-то подчëркнутых точек. «Любопытно. Но, кажется, я знаю, что это такое», – решил он и потянулся в карман за телефоном. — Шалаев, а ты в мобильнике своём что делаешь, а? – неожиданно вылез голос учительницы из размеренной шумной тишины учеников одиннадцатого класса. — Звоню Богу, чтобы тот доказал теорию креационизма, – отшутился рыжий авиаконструктор и показательно приставил телефон к уху. «Хм. А меня не спалят, интересно, если я буду сидеть в телефоне и даже его не прятать?» Шатен загуглил нужную ему информацию, которая абсолютно подтвердилась. Все эти точки и чëрточки – на самом деле цифры числовой системы майя. Например, восемь записывается как три точки и длинная черта под ними. Девять – то же самое, но на одну точку больше. Дадзай усмехнулся и вбил уже готовый, расшифрованный, номер в контакты. Звонить не стал. А вот написать сообщение для проверки связи сам бог велел. Дадзай: Привет, демон Достоевский:) ***: Зачем тебе понадобился мой номер? Дадзай: Ну известно зачем. Друзья, знаешь, обычно так и общаются:D ***: А мы друзья?) Дадзай действительно над этим задумался. С одной стороны ему очень хотелось дружить с этим человеком. А с другой тот же самый человек отказал ему в дружбе. И как это понимать тогда? Как знаменовать? Дадзай: Я всё равно добьюсь твоего внимания. Даже несмотря на то, что говорят про тебя другие. Мне не интересно их мнение. Пусть от меня все отвернутся, но зато я наконец-то буду тем, кем являюсь на самом деле. ***: Вам бы к психиатру. Дадзай: только после вас;) Карий и вишнёвый взгляды встретились. Оба парня смотрели друг на друга с одинаковым выражением доброй усмешки. Что-то внутри от этой полуулыбки Достоевского зашевелилось, отозвалось. Дадзай, смутившись этих своих непонятных чувств, прервал зрительный контакт и честно постарался слушать то, что говорит учительница. Однако перед его глазами всё ещё стояла эта красивая живая улыбка. Ни о чём другом думать просто-напросто не выходило. ...Звенит звонок на пятиминутную перемену. Биологичка тщетно пытается досказать тему, но ученики, уже полностью собравшие рюкзаки, абсолютно не слушая её причитания, повыбегали из класса. А у Дадзая тем временем созрел просто гениальный план. — Можно мне тебя проводить? – спросил он, выходя из кабинета последним, зато параллельно с Фёдором. — Во-первых, до следующего кабинета всего несколько метров, а во-вторых, ты и так идёшь рядом, так что не вижу смысла в официальном разрешении, – ответил тот. — Звучит занудно, тебе не кажется?~ – протянул Осаму, весёлый от того, что его не отшили в первую же секунду. — Привыкай, коли хочешь водить со мной дружбу, – безэмоционально парировал брюнет. — Та-ак, то есть я правильно понимаю, что ты сейчас буквально сказал, что с тобой можно дружить? – с загоревшимся огнём надежды воскликнул Дадзай, привлекая внимание случайных зевак из коридора. — Не додумывай, – оборвал Достоевский, заходя в класс. — Ну и ладно, – с показухой обиделся тот. Однако он и на этом уроке уселся за одну парту вместе с Фёдором. Пара по алгебре прошла крайне не примечательно. Даже Мария Владимировна сегодня не злобствовала и просто доходчиво объясняла задания. Дадзай же пытался совершить сразу несколько дел: вникнуть в суть подаваемого материала; избавиться от чувства, что давило на него огромным комом осознаний действительной иерархии класса; и время от времени поглядывать на соседа по парте, который слишком уж быстро решал все примеры и после без зазрения совести глядел на мир через окно. «Наверное, всё-таки круто вот так сидеть и смотреть в окно, когда нечем больше заняться. Может, насовсем переехать за эту парту? Я тоже хочу глядеть на прекрасное рядом с собой». Впрочем, Осаму осуществил мечты переезда аж на следующем уроке, ходя за Достоевским, словно верный рыцарь. Пару раз они таким образом столкнулись с одноклассниками, реакция которых всегда была одной и той же: они сначала будто бы пугались, потом опускали глаза в пол и уходили от этих двоих как можно дальше. Когда им повстречался Боря, Дадзай уже хотел было его окликнуть и весело помахать ладошкой, как он делал с ним из раза в раз, но Филиппов, лишь только осмелившись задержать чуть дольше, чем другие, свой взгляд на них, так же без слов и приветствий пошёл своей дорогой. Только Степанов стабильно игнорировал Осаму с ещё бóльшими для его обыденного состояния раздражительностью и гневом. «Вот что значит быть изгоем», – думал шатен с настолько злорадной усмешкой, что та элементарно не писалась с его мыслями. Дадзай, на самом деле, любил отличаться от общества ровно настолько же, сколько быть в центре внимания того же общества. Но всё это плавно меркло, пока на разум нещадно давило то самое отличие от окружающих и то самое внимание. Шатен скосил глаза в сторону. Достоевский казался абсолютно таким же, как и всегда, – безразличным. Однако, присмотревшись, даже с ним, привыкшим к подобному отношению, делалось что-то непонятное. Ему явно было некомфортно под прицелом ещё большего количества напуганных глаз. — Вы бы лучше позаботились о своей репутации весёлого актёра, чем убивали бы время со мной, – внезапно сказал брюнет. Дадзай даже сначала толком и не понял, о чём речь, а когда понял, то изо всех сил попытался сдержать восклицательные и гневные ноты: — Да похуй на репутацию! По-настоящему мне интересен только ты. — И всё же, – твёрдо ответил Достоевский, говоря об определённости своих намерений. Осаму бы хотел поспорить, но что-то ему подсказывало, что так действительно будет лучше. Хоть и грустно было от того, что теперь он не сможет целыми уроками смотреть влево, притворяясь, что смотрит в окно. — Кажется, мы сегодня даже не здоровались? – протянул Дадзай с приторно милой улыбкой, садясь на своё прежнее место. — Кажется, – сказал Борис Филиппов, уткнувшись в перевёрнутую вверх ногами тетрадь. Эта немногословность продлилась весь урок и продлилась бы дольше, если бы не... — Эй! Японец! – окликнул Дадзая громкий грубый голос, когда он шёл по тёмному коридору в раздевалку. Он обернулся и узрел крайне недовольную физиономию Михаила Степанова. — Чего тебе? – в том же тоне отвечал шатен. — Да ничего особого. Вопрос один есть, – Степанов подошёл к нему вразвалочку, но с очень заметными подавленными эмоциями на лице. Имел он вид разозлённого медведя, готовящегося в любую секунду напасть на охотника. — Ну, задавай, – подстрекал Осаму, самоуверенно засунув руки в карманы и глядя глаза в глаза оппоненту. — Вот ты вчера что после уроков делал, а? Поди ж, не стал прогуливать уборку в наказание? Ах да! На уборке же вас было двое? Ты и Лиля. Тогда, конечно, понятно, почему ты остался. Лиля – милая девушка, красавица. А ты... – голос его слегка дрогнул от обиды, – смазливый харизматичный кобель! Тебе только и нужно, чтобы подцепить какую-нибудь новую жертву, поиграть и бросить! Лиля такого не заслуживает! Не подходи к ней больше никогда, ты слышишь?! – в сердцах выкрикнул он, наконец отпуская узду своих эмоций. – Что, думал настолько хорошо устроился, что уже не достать? Прячешься за этим психом и считаешь, что теперь неприкосновенный? Вот только зря! Думаешь, скорешился с психом, и всё дозволено? Считаешь, что, например, я испугаюсь и не буду тебе предъявлять?! Ты слишком самоуверен! За Лилю мне и жизни своей не жалко! – Степанов гневно сжимал кулаки и стискивал зубы. — Выговорился? – сказал Дадзай с подчёркнутым безразличием. Михаил ещё крепче сжал зубы: — Прекрасно понимаю, что рыбак рыбака! Да ради бога! Но Лилю не трогай, тварь! Не втягивай её в свою поганую жизнь. — А ты разве спрашивал у неё, чего она хочет? Нет. Потому что боишься, как бы она не выбрала меня и мою поганую жизнь. Ты трус и больше ничего. Обидные слова сыпались на голову влюблённого хулигана и резали сердце хуже ножа. И самым обидным было то, что слова эти были правдой. — Ты! Просто уйди из её жизни! – выкрикнул он. Осаму заметил в конце глухого тёмного коридора, где не было даже камер, знакомое лицо. «И что же ты тут делаешь, демон? Неужели пришёл меня спасать? Ну, если так, то можно вдоволь поглумиться над этим незадачливым ревнивым идиотом». — А если я не уйду из жизни Лили? Что тогда? – Осаму вызывающе улыбался, с проникновением слушая, как рвутся чужие нервы, точно перетянутые струны. — ТВАРЬ! – Степанов поднял сжатую в кулак руку и хотел было уже ударить. Но увидел в конце коридора как ни в чём не бывало прислонившегося к стене демона, которого он точно сейчас не хотел видеть. Глаза Михаила расширились от удивления и в тот же миг наполнились жгучей ненавистью. Но время для удара было утеряно. Рука безвольно упала вдоль дрожащего от злости туловища. — Что, ложь твои слова о том, как ты готов насмерть защищать свою Лилю? Фёдор стоит далеко, а ты и этого спокойно вынести не можешь? Степанов еле заметно сморщился от произнесëнного вслух имени и, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу эмоции, сделал усилие отвернуться от Дадзая и выдавить прощальное: — Чёрт с тобой. В другой раз. Но у Осаму были другие планы. — А ты знаешь, что произошло вчера в классе? Хорошо, что ты этого даже не представляешь. Лиля никогда тебя не выберет. Ты её упустил. Смирись. Последние сказанные слова шатен, казалось, услышал только лишь у себя в голове. В трещащей, больной и затемнëнной голове...

***

Что-то нещадно громко гудело. Света не было. Чернота. Пустота. Только через минуту до Осаму вдруг дошло, что чернота – это от того, что глаза его закрыты, а гул был всего-навсего отголоском недавней боли. Не пытаясь выйти из чёрного астрала, парень приподнялся. Мир вокруг ощущался так, будто бы пространство внезапно схлопнулось и пришло в одну единственную точку – тёмную гудящую дыру с запахом медикаментов и твёрдой кроватью, которую осязал под собой шатен. «Где я? Вероятно, меня ударили. Я сам нарвался на драку, так что заслуженно. Но я ненавижу боль. Почему здесь пахнет какими-то лекарствами?», – мысли неслись беспорядочно, но именно они заставили Дадзая открыть глаза. Оказалось, мир вокруг был совсем даже обычным и не схлопнувшимся. Мягкий ласкающий свет лился из приоткрытого на форточку окна. Лёгкие шторы немного колыхались. Свежий ноябрьский воздух мешался с запахом медпункта. Взгляд зацепился за знакомую белую портьеру. «Точно. Это же школьный медкабинет. А что я здесь забыл?» Осаму огляделся. Да, он здесь определённо был. Ходил сюда совсем недавно по повелению классного руководителя за тем, чтобы ему обработали раны и поменяли бинты, когда он пришёл на второй день в школу весь саморучно перемотанный. По всей видимости, и сейчас он сюда попал по причине новых ран. — Ты кто? – как бы недоумëнно спросил Дадзай, обратив своё любознательное внимание на сидящего около кушетки Достоевского, но в ту же секунду, не выдержав, взорвался просто уморительным смехом, сразу выдавая себя и свою шутку. — По крайней мере, я рад, что ваше чувство юмора абсолютно цело, – Фёдор отложил книгу, которую читал до пробуждения Осаму, в рюкзак и подал тому стоящий на тумбочке полный стакан воды. — А ты тут опять сидишь чисто для того, чтобы узнать, насколько я живой? – усмехаясь спросил шатен, поднося ко рту стакан. — Вас хорошо так приложили головой об стену каких-то двадцать минут назад, так что, естественно. Ну, и должен же кто-то стоять над душой, пока ты спишь? – уголком губ саркастически улыбнулся Достоевский. — Звучит жутко, не считаешь? – Осаму отставил выпитый наполовину стакан обратно на тумбочку. – Ладно, признавайся, как я вдруг оказался в медпункте с заботливо обвязанной новым бинтом головой? – он проводил свои слова спиральным жестом руки в воздухе над макушкой. — А я разве знаю? – продолжал отвечать вопросом Фёдор, невозмутимо застëгивая рюкзак. – Могу сказать лишь то, как Лиля Синицына просидела всю перемену здесь, очень за тебя переживая. — Да? А кто ей обо мне рассказал? — Всевышний, вероятно. — Оу, не знал, что у тебя такая большая самооценка, – лукаво блеснул глазами Дадзай. «На самом деле, Лиля – чуть ли не единственная, кто относится ко мне не как к убийце или психопату, а как к человеку, хотя и зря, по большей части. И, логично, что, увидев тебя и Степанова, я чисто физически не мог помочь. Но я надеялся, что Степанов всё же не станет вступать в драку, когда на горизонте появится демон, убивший его одноклассника в прошлом году. Надежды не оправдались. Но я уведомил о драке Синицыну, ибо если бы именно я обратился по этому поводу к кому-нибудь... никто бы не стал даже слушать. Люди вольны боятся тех, кто от них отличается. Страх же является самой главной движущей силой человеческого разума. Потому этот разум посредством страха легко направить туда, куда нужно, и нелегко вернуть в исходную точку. Такова реальность. Такова судьба изгоев жизни». «Я знал, что ты так поступишь», – улыбающимися ярко-карими глазами смотрел на своего безмолвного собеседника Осаму. Тот же считал интересным разглядывать какое-то зелёное растение на подоконнике. — О, кстати! – внезапно воскликнул Дадзай. – Сейчас же физра должна быть. Почему ты не на уроке? — А вы что, директор? – съязвил Фёдор, однако, не злобно, а так, чтобы просто подольше растянуть диалог. – Пожизненная справка по здоровью, – ответил он на вопрос и уточнил: – Анемия. — Вот всë бы отдал за пожизненную справку по физре! – провозгласил шатен мечтательно. — На сегодня у вас получилось её приобрести. Да и не только на физру – на весь учебный день. Осаму захлопал донельзя счастливыми глазами и улыбнулся: — Это значит, что я могу свалить со всех оставшихся уроков? Прямо сейчас могу свалить? — Можешь, но тебя обыскаются, когда узнают о твоей пропаже. Сейчас только начало урока. Медсестра ушла в другой корпус. В общем счёте, для того, чтобы уйти из школы без ненужных свидетелей, у тебя есть полчаса. Плюс-минус. — О-о! Да этого же предостаточно! – обрадовался ещё больше Осаму и вдруг сказал, обращаясь к Фёдору: – Ну, пойдём? — Куда? – тот непонимающе уставился на только недавно воскресшего пациента, и уже вскочившего с кровати как ни в чём не бывало. — Прогуливать, конечно! Думаю, у тебя так и так не возникнет проблем, учитывая то, как тебя боятся абсолютно все, даже преподаватели. А я... ну, скажем, больному стало очень-очень плохо, и потому он решил отправиться домой. Вот так вот. — Больной, да и самостоятельно домой? – усмехнулся Фёдор, тоже поднимаясь со стула у койки и направляясь к выходу из медкабинета за чересчур весёлым больным. Тот же, меняя шаг и становясь бок о бок с Достоевским, закинул свою руку ему на шею в приобнимающем жесте. — Нет, под присмотром друга! – рассиявшись выдал Дадзай и повёл названного приятеля вдоль по коридорам к выходу из школы. ...Тяжёлые капли стучали по железной крыше над крыльцом, стекали по крашенным в яркий перилам, глухо ударялись о бетонные ступеньки и безысходно смешивались с большущими лужами, кои занимали всё видимое пространство на чёрном от сырости асфальте. Лил холодный ноябрьский дождь. — У меня зонта нет, – проконстатировал Осаму, стоя в неизменном лёгком пальто нараспашку на верхней ступени спуска. — Аналогично, – подхватил Фёдор, одетый уже чуть теплее, чем стоящий рядом юноша. Однако из защиты от дождя у них на двоих была лишь одна шапка-ушанка. ...Которую благополучно в ту же секунду спëр Дадзай и удрал с ней на голове под дождь с криками «не догонишь, не догонишь!» «Кажется, цирк потерял одного ценного актёра», – думал вздыхая Достоевский, смотря на парня, танцующего какой-то энергичный и непоследовательный танец под сильным дождём. — Э-эй, чего стоишь там? Идём! – крикнул Осаму, разрезая мелодичным голосом звуки льющейся воды. — Ливень же. Легче будет переждать, пока он закончится. — Ну не-ет, так скучно! — Это ребячество, в конце концов, – заставил Достоевский танцора остановиться и взойти обратно на крыльцо. — А разве неинтересно хотя бы иногда чувствовать себя ребёнком, у которого нет никаких забот, кроме забавы и игр? – ответил Осаму, хватая за руку Фёдора и утаскивая его за собой под дождь. — Верни шапку, чёрт, – прошипел, аки проклятие, Достоевский, пытаясь свободной от захвата рукой выцепить свою дражайшую ушанку. — Не-а! – Дадзай всё уклонялся и не позволял законному владельцу забрать у него свою вещь. — Заболею – будет на твоей совести, – переставая отбирать шапку, ибо бесполезно, сказал брюнет и пошёл прочь от школьного крыльца к выходу с территории. Ветер дул в лицо, направляя с холодными порывами острые капли, режущие кожу, словно лезвия. Парень плотнее закутался в тёплый, но почти не согревающий мех шубы. И сразу же почувствовал, как на его голову надевают наконец-таки возвращённую ушанку. — Мокнуть, так вместе, – немного даже виновато произнёс Осаму. Карие его глаза блестели каким-то невероятно заботливым светом. Такой взгляд не подделать даже, если ты актёр Большого театра. Только искренность, и больше ничего. Казалось, Дадзай сам удивился, как это его настроение в какой-то миг основательно могло измениться всего от одной фразы, сказанной устами человека, которого, по сути, знал он только четвёртый день. Конечно, если слово «знал» можно употребить в этом контексте. — Весьма благородно, – Достоевский поправил шапку. Они смотрели друг на друга безотрывно. Осенний ливень разделял их стеной и соединял, разрезая острыми каплями пространство между ними. Ветер колыхал мокрые волосы и одежду. — Время, – Фёдор поднял вверх руку, показывая на циферблат наручных часов, – Минута впустую. «Да каждая минута с тобой просто не может пройти впустую! Даже если мы молчим или дурачимся. Хотя нет. Особенно, если мы молчим и дурачимся», – неистово возражал внутренний голос Дадзая, с которым сам он был абсолютно согласен. Но вслух такое сказать было бы странно. — Да, надо идти, а то не успеем мы отойти от школы на приличное расстояние, как нас уже хватятся. — Тебя хватятся. Мне это не грозит. — А всё же круто, когда можно прогулять уроки, и тебе за это ничего не будет. — Но метка «ОТ» в электронном дневнике всё равно появится. — С этим да, не прокатит, – шатен закинул руки за голову, будто бы не его полчаса назад шандарахнули о суровую школьную стену, да так шандарахнули, что пришлось отключиться и лежать в медкабинете, имитируя овощную культуру. Они шли уже какое-то время, мерно хлюпая по лужам с побуревшими прелыми листьями. Смотря на эти листья, что утопленниками выглядывали своей угасшей жизнью из самых глубин асфальтовых вод, становилось даже немножко грустно. Ведь когда-то эти листья были на деревьях, сияли зеленью, отражая лучи тёплого солнца, а потом неотвратимо срывались с насиженных веточек и улетали, словно птицы, на землю яркими жёлтыми и красными огоньками. Теперь же их цвет стал единым, некрасивым, смешанным с грязью. Прежде прекрасные листья не заслуживают такой ужасной участи. Но природа не слышит мольбы листьев, которые никогда бы не хотели становится некрасивыми. Она слышит только то, что естественно, из лета в лета. Она повторяет всё снова и снова, не уставая. А листья... Может, они оттого и считаются безжизненными? Оттого, что природа решила вдохнуть в них жизнь, вырастить, окрасить их жизнь красками, сломать и безжалостно отпустить умирать? — Вы, кстати говоря, куда? – неожиданно произнёс Достоевский, шагая рядом с Осаму. Хотя... нет, именно Осаму шагал рядом с ним. И он это осознал буквально только что. — А ты куда идёшь? – нашёлся Дадзай. — Домой, – коротко ответил Фёдор. — Э-эй, дóма прогуливать скучно! — Предлагаешь в такой дождь торчать на улице? — Ну-у тогда я пойду к тебе домой, – протянул Дадзай, состроив коварную мордочку. Достоевский сматерился вполголоса, и усилиями воли спросил без мата: — Зачем? — Ну как же? Чтобы никому из нас не было скучно. Вместе же нам весело. Правда ведь? Эту фразу Фёдор оставил без ответа, отворачиваясь. Оставшуюся дорогу парни прошли молча, погрузившись в свои мысли. ...Переступить порог пока ещё незнакомой квартиры иногда бывает сложно. Почему? По многим причинам. Конкретно в этой квартире такой причиной стал... — Ай! Ёмаё! Что это? – Осаму барахтал руками, пытаясь отогнать от себя внезапно прицепившееся к его лицу какое-то белое существо, налетевшее на него сразу, как только он вошёл. — Голубь, – совершенно невозмутимо сказал брюнет, закрывая входную дверь и следуя в ванную комнату, мыть руки. Дадзаю только сейчас удалось наконец-таки нормально рассмотреть этот агрессивно-любвеобильный сгусток белых перьев с отчего-то закрытым правым глазом. — И как зовут тебя, чудо этакое? – спросил Осаму у голубя, забравшегося ему на плечо. — Николай, – ответил за него Фёдор, вытирая полотенцем только что вымытые руки. — О, Коля, значит? – шатен сощурился и протянул палец, чтобы погладить теперь уже казавшуюся милой птичку. – Ну, привет, Ко- АЙ! Цапнув незадачливого гостя, Николай улетел куда-то вглубь квартиры, абсолютно довольный собой. Достоевский, прислонившись к стене, наблюдал за этими с первой минуты не заладившимися отношениями. — Я чайник поставлю, – сказал он и скрылся за поворотом, по всей видимости, на кухню. — А ты гостеприимный, оказывается, – Дадзай переступил небольшой, но такой, что можно и споткнуться, порожек в ванную комнату. — Всего-лишь пункт вежливости, – оборвал Фёдор, голос которого заглушился стуком каких-то предметов друг о друга. Осаму не обратил внимания на колкость. Ему так и так доставляло неумолимое удовольствие пребывать в квартире интересующего его человека. А возможность всё рассмотреть приводила буквально в восторг. И простой, философски сказать, скудный на яркость и излишки интерьер с просматривающимся во всём минимализмом казался ему весьма подходящим к личности самого хозяина квартиры. Дадзай чувствовал какое-то странное родство с этим местом, чувствовал себя здесь даже уютнее, чем у себя дома. Он не мог объяснить это чувство, но он точно знал, что хочет вернуться сюда ещё раз. А лучше вообще отсюда никогда-никогда не уходить. Взгляд парня случайно скользнул на своё отражение в зеркале. Лицо его представляло собой сборник ещё не заживших синяков и полузатянувшихся ран. И аки вишенка на торте, – сквозь промокший бинт, закрывающий полголовы. Мокрые волосы потемнели и ещё больше закудрявились. Отдельные пряди смешно высовывались из-под бинтовой повязки. А глаза... карие глаза блестели ярким счастливым солнцем. Вымыв руки, Осаму вышел из ванной комнаты и встретил выходящего с кухни Фёдора, который прошёл вдоль по коридору в ещё одно помещение, служащее, по всей видимости, спальней и залом одновременно. Дадзай без лишних слов последовал за ним, решив, что гостю не подавно сидеть отдельно от человека, впустившего его в свою обитель. Хотя сам хозяин обители так, походу, не считал, а потому в полном игнорировании всего вокруг увалился на диван, являющийся в заправленном виде кроватью, читать с середины какую-то взятую с полки книгу. Осаму в нерешительности остановился в дверях. Заходить без спроса сделалось вдруг каким-то неправильным и даже аморальным. Что интересно, на памяти самого Дадзая такого с ним никогда не было. Обычно он вообще не заморачивается о личном пространстве кого бы то ни было. Прислонившись к косяку, он стал от нечего делать разглядывать прихожую. Интерьер здесь также был подвержен скупому минимализму. Светло-серые обои выглядели ново, хотя кое-где были видны загнувшиеся, откленные, их уголочки. Ковёр в прихожей затоптан в меру. Невзрачный линолеум вздулся в некоторых местах, что впрочем, абсолютно не мешало свободно ходить. Зéркала в прихожей, вопреки всем канонам, не было. Зато была вешалка для одежды, на которой уже висели фëдорова шуба и его, Дадзая, пальто. Осаму внимательнее всмотрелся в вешалку. Да, на ней висела только их одежда. — Ты живёшь один? – сделал он вывод, обращаясь к читающему Достоевскому. Тот, не отрываясь от чтения, ответил положительно. «Хах, его отец даже купил ему квартиру, чтобы только быть подальше от собственного отпрыска, – рассуждал Дадзай, наконец, заходя в комнату Фёдора. – Это жестоко. Даже учитывая то, кем этот отпрыск является». Тёмный, почти чёрный оттенок стен, неимоверно сильно давил на психику. Обычная мебель бежевого цвета не могла разбавить всей этой черноты. И несмотря на то, что сейчас за окном было ещё очень даже светло, в комнате царил мрак. Даже широко раздвинутые шторы не помогали вселить свет во тьму. А ещё здесь было очень холодно. — Слушай, а ты чего окно открытым держишь? Дубак же, – шатен поëжился, случайно зацепив взглядом распахнутое окно, через которое сыпались с хмурого неба очередные капли дождя на и без того мокрый подоконник. — Жду, когда Коля соизволит улететь обратно на улицу, – недвусмысленно намекнул Фёдор, посмотрев на чистившую пёрышки птицу. — Получается, ты иногда его выпускаешь на улицу гулять? – Дадзай плюхнулся на диван рядом с Достоевским. — Скорее, это он иногда посещает мою квартиру, когда хочется посидеть в относительном тепле и поесть. — О, вот как, – Осаму наблюдал за тем, как закончивший чиститься голубь встряхнул белыми перьями и, широко расправив крылья, вылетел в окно, будто бы в негласном подтверждении слов своего человека. Дадзай посмотрел на Фёдора, читающего уложенную на согнутые острые коленки немного потрëпанного вида книгу. Его тонкие пальцы с короткими ногтями перелистывали с аристократическим изяществом пожелтевшие от времени страницы. Лицо юноши погрузилось в отвлеченно сосредоточенные на тексте думы, глаза вампирского цвета, как всегда, были расслабленно прикрыты, длинные чёрные ресницы, контрастируя с нездорово-бледной кожей, наиболее чётко выделялись в мрачном свете этой комнаты. Рука Осаму ощутимо дрогнула и сама потянулась к Достоевскому. — Буду признателен, если вы уберëте ладонь от моего носа. Знаете, здорово мешает читать, – пробурчал недовольно тот. — У тебя нос холоднее, чем лёд! – воскликнул Дадзай, пропустив мимо ушей недовольства, и тут же подорвался с дивана закрывать окно. Он быстро его закрыл, повернув ручку до конца, не обращая ни малейшего внимания на порыв зябких дождевых капель, принесённых ветром с улицы. – Живой человек не должен быть настолько холодным, – причитал Осаму, судорожно пытаясь найти в комнате хоть что-то, что могло бы помочь согреть человека. Плед, аккуратно сложенный, нашёлся на стуле, приставленном к рабочему столу. Не долго думая он расправил плед и накинул его на Фёдора, всё это время наблюдающего за его метаниями. — Лишнее, – спокойно отреагировал тот, высвобождая книгу, оказавшуюся погребённой под пушистым и тёплым слоем. – Холод – моё обычное состояние. Не стоит слишком об этом беспокоиться. Как бы я ни пытался согреться, моё тело по-прежнему остаётся холодным. Это бесполезно просто-напросто. — Но я хочу тебя согреть, – Дадзай перехватил чужую руку, невозможно холодную для живого существа, и переплёл свои пальцы с пальцами Достоевского. Ему никогда ещё не удавалось почувствовать человека вот так, через холодную, словно у мертвеца, руку. Фёдор казался бесстрастным, или просто хотел казаться таковым. Он не выражал никаких эмоций. И это немного кололо по самолюбию. Совсем немного, но кололо. — Чайник, – напомнил он, разорвал образовавшийся тёплый замочек из сплетëнных пальцев и также невозмутимо пошёл на кухню, поднимаясь с дивана, но оставляя на плечах плед, заботливо накинутый своим гостем. Осаму грустно смотрел ему вслед. «Действительно. Кто мы друг другу, во-первых? Так, просто знакомые. И на что я надеялся? На взаимность? С каких это пор меня вообще волнует это понятие?», – тяжёлые мысли тянули вниз, к земле, к тёмно-серому линолеуму, заставляли чувствовать себя совсем маленьким, сливающимся с бесконечной вселенной в одну большую человеческую лужу из других, таких же, как он, людей. Дождь за окном, казалось, ещё чётче барабанил по карнизу. Нужно идти на кухню. И Осаму поднялся, вышел в коридор и пришёл на кухню, где Достоевский, уже выключив чайник, ставил на столешницу кружки. — Будешь чай или кофе? – спросил брюнет, что-то доставая из шкафчика. — М-м, мне без разницы. Хотя давай чай, – деланно-беззаботно ответил Дадзай и, вальяжно подходя к окну, раздвинул шторы, тем самым впуская в этот сумрак, царящий даже тут, какой-никакой свет. — С сахаром? — Пожалуй нет, – Осаму отвернулся от окна и заметил, как юноша, налив кипяток, мешает во второй кружке что-то неестественно тёмное для чая. «Ну конечно, чай или же кофе... СТОП». Шатен перехватил чужую кисть, не давая спокойно размешать растворимый напиток. — Разве людям с анемией можно пить кофе? – заметил он. Рука Достоевского практически неощутимо, но вздрогнула. — Нельзя, – подтвердил Фёдор флегматично. – Впрочем... научно доказано, что психопатам в большинстве случаев нравится горький вкус в еде и напитках. Я поддерживаю образ. «Он слишком внезапно говорит об этом каждый раз. Получается, постоянно думает в данном направлении? Чёрт возьми, это уже похоже на какой-то комплекс». — Нет. Ты пытаешься соответствовать. Это разное, – Дадзай решил поддержать начатую словесную игру, к чему бы она ни привела. — Меня удивляет то, как ты упорно это отрицаешь, совсем почти меня не зная, – Достоевский забрал кружку с чаем, понимая, что кофе ему выпить не дадут. — Иными словами, доля психопата в тебе всё же есть? – в свою очередь, Осаму взял оставшуюся кружку и уселся за квадратный стол в след за хозяином квартиры. — Кто знает? Найди её, и она точно будет, – Фёдор отпил чаю, пряча загадочную улыбку за бортиком. У Дадзая кувыркнулось сердце. — Найду, – ответил он предвкушающей улыбкой и горящими нездоровым азартом глазами. Его ладони, замёрзшие от непривычного холода в доме, греясь, обхватили бока кружки. Дождь за окном, кажется, стал совсем чуть-чуть утихать: капли уже не так яростно стучали по стеклу. И тут...

Звонит телефон, надрываясь, словно в отчаянном крике

Осаму с сожалением оторвал ладони от кружки с так и не отпитым кофе и потянулся к карману. Глянул на имя звонившего. Это была Танэ, его мать. Он нажал «ответить». — ОСАМУ??? СЛАВА БОГУ! КАК ТЫ? – послышался её взволнованный голос на другом конце трубки. – Мне только-только смогли дозвониться. Ты же знаешь, из-за работы я не могу отвечать на звонки. Господи! Мне сказали, что ты неудачно упал в коридоре, и что это не опасно, но я всё равно очень волнуюсь. Сказали, что сделали всё необходимое, что в больницу ехать не обязательно. Но... Где ты? Почему тебя не могут найти в школе? С тобой всё хорошо? Точно ли этот ушиб не опасен? Может, всё-таки нужно обратиться в больницу? — Ма, не стоит никуда обращаться, всё правда в порядке, – тактично оборвал шквал вопросов Дадзай, зажимая телефон между плечом и щекой, чтобы было удобнее пить кофе, обхватив обеими ладонями кружку, и смотреть без зазрения совести на Достоевского. – Да, я снова по неосторожности упал и ударился, но ничего страшного. Голова уже абсолютно не болит. А из школы я ушёл, потому что было слишком скучно просто так лежать на кушетке. Но не беспокойся, я сейчас у друга. Мы пьём чай, скоро приду домой, – Осаму незаметно подмигнул Фёдору и, пряча лукавую усмешку, одним глотком выдул полкружки кофе. — Правда? Ладно, но, прошу, Осаму, не задерживайся, – сказала чуть успокоенная мать и отсоединила провод. Парень сложил телефон обратно в карман удобных светлых брюк. Вторым глотком полностью осушил кружку. ...И взорвался безудержным смехом. — ПХА-ХА-ХА!!! ЧТО ЗНАЧИТ «СЛУЧАЙНО УПАЛ В КОРИДОРЕ»? НЕ УЖ ТО ТЫ НАПЛËЛ? – восклицал он в перерывах на смех. — С ролью лжесвидетеля хорошо справилась и Лиля, – Достоевский отставил недопитый чай в сторону. – Она и без моих наставлений поняла, что тебе, вероятно, не понравится, скажи кто-то из нас правду. — Ха-ха! Да вы прям аферисты! — Кто бы говорил. Осаму засмеялся пуще прежнего, а Достоевский позволил себе слегка улыбнуться, совсем даже нормально, по-человечески, без толики коварства и злобы, а просто – живо. И Дадзай снова засмотрелся, и уже не мог ничего с собою поделать.

Он любил смотреть на него.

— Но, кажется, тебя ждут, – напомнил Фёдор, вставая со стула. — Я могу задержаться, – Осаму машинально поднялся, отзеркаливая движение. — Мама твоя и так беспокоится, – брюнет сказал это совершенно без подкола. Сказал, скрывая собственную нахлынувшую грусть. Дадзай внимательно посмотрел на него. Но спорить не стал. — Ты прав, – заключил он, возвратился в прихожую и стал одеваться. Было тягостно. Он не хотел уходить. Но и логичных причин остаться как таковых он придумать не мог. А те, что приходили на ум – казались неправильными и неуместными. И вот, почти что натянув пальто, он вдруг понял, что ему жизненно необходимо хотелось сделать перед уходом. Осаму уверенно шагнул к Достоевскому и заключил того в объятия. Обычные, мимолётные, которые люди обычно путают с дружескими. Объятия, без которых уходить было бы очень тяжело. Всего через миг Дадзай уже бежал вниз по подъездной лестнице, крича на ходу: «Пока! Спасибо за кофе!», а про себя думал: «Я ещё вернусь». Фёдор смотрел ему вслед. Нечитаемое выражение его лица контрастировало с полными слёз глазами. Дождь на улице и правда прекратился.