Библиотека

Воскресенье – буквально единственный выходной, в который просто иной раз хочется лежать на диване, аки Обломов, и нихрена не делать, даже не думать. Просто лежать звёздочкой и считать трещинки на потолке, – вот это самый кайф жизни. И Дадзай бы именно так и провёл добрую половину дня, однако, дела его звали вставать с кровати ещё с самого утра. Бараш: Дадзай. Парень, увидев всплывшее уведомление на лежащем рядом, на тумбочке, телефоне, благополучно его проигнорировал. Потянулся, зевнул, и обратно закутался в тёплое одеялко. Тем временем телефон уже надрывался от наплыва сообщений. Это не давало заново уснуть и здорово так капало на нервы. В итоге, услышав очередную пришедшую весть, Дадзай повернулся к тумбочке и схватил телефон с целью выключить звук от греха подальше. Но. Нет. Он остановил себя на мысли, что так же не сможет заснуть, не узнав, что там написал ему Боря. Шатен разблокировал телефон и открыл переписку. Бараш: Дадзай. Бараш: Ты спишь ещё? Бараш: Блин, чувак... Бараш: !!!!!!!! Бараш: Я очень хочу извиниться. Бараш: Прости, окей? За вчерашнее. Мы ведь даже не поздоровались тогда. Бараш: Друзья так не должны поступать. Бараш: И я прошу прощения за то, что пытался игнорировать твоё существование весь день. Бараш: ЧЁРТ!!!! :< Бараш: Пожалуйста, скажи, что не обижаешься... Бараш: Знаю, я виноват очень, но бляяяччч.. Осаму обречённо вздохнул. Придётся отвечать. Дадзай: А что было вчера??? Ты что-то натворил опять? Ну, самый лучший способ выйти из любой неприятной ситуации – вовремя притвориться дебилом. Бараш: ?? -_- только не говори, что не помнишь. Я извиняюсь за то, что игнорировал тебя. По-русски же пишу. На японском не умею, к сожалению. Дадзай: Всё равно не разумею, в чём там дело. Впрочем, всё, что было, то прошло, да? Так что я тебя прощаю:) Бараш: ура :D Осаму, думая, что диалог уже закончен, вышел из сети и отбросил телефон обратно на тумбочку, снова заваливаясь спать. Но не тут-то было. Бараш: Эй, чувак! У меня есть суперидея, как отпраздновать это извинение! Дадзай: Извинения не празднуют. Бараш: Значит, будут!) Так вот. Как насчëт того, чтобы пойти со мной на пробежку? Знаю, звучит так себе, но, что хочу сказать! Это действительно полезно и увлекательно. Дадзай: И поэтому ты зовёшь меня, чтобы тебе не было скучно?) Бараш: Кажется, это ирония-_- Ну, как хочешь, в принципе. Я не заставляю, но было бы интересно пробежаться по лесу воскресным утром. Дадзай: Не, я не любитель утренних пробежек в минус 5. Бараш: Да это ещё тепло, чувак! :D Впрочем ладно. Если захочешь пойти, сегодня или когда-нибудь ещё, обязательно сообщи мне!:> Дадзай: океееейй Бараш: Даже честное слово готов дать?;) Дадзай: Честное слово:_) Осаму чувствовал себя точно так, как будто ему без права выбора впарили кредит на триллион. «Ну, в принципе, можно же тактично забыть об этом честном слове, так?, – парень поразмыслил. – Да, вероятно, так и сделаю на следующее воскресенье и вообще на все предстоящие воскресенья». Он уже вновь хотел выйти из диалога, забросить куда подальше телефон и забыть о существовании всего окружающего мира, по крайней мере, ещё очень и очень надолго, но тут он заметил одну очень интересную вещь. Кое-какой человек был в сети. Дадзай: Ну привет, как жизнь?) ***: Обычно, этот вопрос на самом деле никого не ебёт. Дадзай: Фёдор, это звучало пиздец как сухо! :< У меня благие намерения, и я хочу знать, как у тебя дела:3 ***: Нормально. Дадзай: Это ещё более сухо( ***: Ты ведь всё равно не за этим мне написал, так? Осаму задумался. Действительно, а зачем он вообще написал Достоевскому? Вероятно, просто хотел с ним поболтать. Это ведь уважительная причина, правда? Однако в чистом виде для ответа сие утверждение не подойдёт. Дадзай: Мне было скучно, а я увидел, что ты в сети, и решил написать, предложить вот прогуляться. Как смотришь на воскресные дневные прогулки? ***: Отрицательно. Дадзай: :(??? Почему?( ***: Если в сокращении, то: 1. - там холодно. 2. - я не люблю холод. 3. - мне хочется провести выходной без каких-либо людских контактов. 4. - у меня и так уже есть дела, ради которых мне придётся выходить на улицу. 5. - как раз-таки днём и намечены эти дела. 6. - на их выполнение понадобится много времени, так что после них по-любому день уже перевалит за вечер. 7. - я не люблю гулять. Парень читал все эти пункты с умилëнной улыбкой на лице. Ну кто же, кроме Фёдора, может всё так подробно расписать, а не оправдываться въевшимся «мне лень»? Дадзай: О, а какие дела? ***: Будто бы я так просто скажу?) Осаму ухмыльнулся. «Ну конечно. Сама загадочность. Но я всё равно выведаю все твои планы на сегодня и слегка их изменю». ...Парень знал, что его собеседник не из простых, и что он совершенно точно не допустит случайного прокола со своей стороны. Достоевский сам по себе такой: взвешивает и проверяет на двусмысленность каждое слово, не давая ни малейшей возможности прочесть между строк, если он, конечно, сам этого не захочет. Итогом их словесной перепалки, которая больше напоминала догонялки двух упëртых баранов на протяжении двух часов и трёх минут ровно (да, Осаму посчитал), стала заключительная фраза Фёдора: ***: Если ты успеешь собраться и выйти на улицу за пять минут, я, так уж и быть, разрешу тебе присутствовать при выполнении моих дел. Дадзай: :D ураааа! ***: Рублей сто-двести возьми ещё. Дадзай: О, а зачем? ***: По ходу объясню. Кстати говоря, у тебя четыре с половиной минуты). Осаму всё ещё валялся в кровати, несмотря на то, что время уже близилось к часу дня. Вставать ему принципиально не хотелось, да и переписываться можно было не вставая. Но в один миг он, как ужаленный, вскочил с кровати и с небывалым энтузиазмом стал быстро-быстро собираться: натянул на себя первую попавшуюся одежду из шкафа, не особо надеясь, что она вообще подходит для каких-либо выходов в свет, и выбежал из комнаты, с ноги открывая дверь в ванную, дабы хоть немного привести свой вид в порядок. — Осаму? Уже проснулся? – Танэ вышла из соседней комнаты, коя считалась её спальней, потягиваясь и зевая. По всей видимости, и она только что поднялась с кровати. – На завтрак ещё ничего не готово. — Мам, прости, я без завтрака сегодня. Бежать нужно, – Дадзай судорожно пытался вычесать всклокоченные волосы, вившиеся тёмными кудрями. — Ты куда-то идёшь? – Танэ удивлённо на него воззрилась. Она уж точно не ожидала, что её сын, так любивший бездельничать и спать чуть ли не до вечера в воскресенье, куда-то пойдёт, да ещё и с такой быстротой будет собираться. — Угу, до вечера не вернусь, – парень махнул рукой на непослушные волосы, что абсолютно не хотели укладываться в нормальное состояние, и обратно вбежал в свою комнату за кошельком. — Там холодно, шарф хотя бы надень, – напутствовала мать, провожая несущегося со всех ног по подъездной лестнице сына с синим шарфом в руках. Спотыкаясь о свои же ботинки и на ходу обвязывая шею шарфом, Осаму наконец вылетел из подъезда. В лицо сразу дыхнуло холодным воздухом, который в эту минуту казался объёмным и всепоглощающим. У него даже был собственный несравнимый ни с чем запах, у которого и ассоциаций найти в действительном мире нельзя. Высокое белое небо так и тянуло ввысь, тянуло утонуть в его бескрайних хмурых облаках и никогда уже не всплыть. Тишина царила у яркого крыльца простой девятиэтажки. Однако время, здесь будто бы остановившееся, всё шло. Нужно было спешить. Но куда? Ведь Фёдор не сказал место встречи. — Две минуты, – Дадзай перевёл взгляд с неба на облокотившегося на стену человека в чёрной шубе и ушанке, которого изначально он почему-то не заметил. – Ты опоздал. Голос был ровным и безэмоциональным, по обыкновению, однако, Осаму, всегда отличающий в этом голосе различные тональности, с точностью определил, что сказанное не было упрёком, а было простым утверждением, констатированием факта. Шатен улыбнулся. — И тебе привет, – поздоровался он, подходя ближе к Достоевскому. – Надеюсь, эти две минуты окажутся не смертельными, и мы не опоздаем туда, куда ты хотел пойти. — Не волнуйся, у нас ещё есть целый час, – Фёдор, отлипнув от стены, куда-то направился. Осаму доверительно пошёл за ним. — То есть у нас был целый час, а меня, значит, заставил выйти всего за пять минут? Знал бы, не торопился, – игранно-обиженно надулся парень, а про себя думал: «Нет, я бы всё равно нëсся со всех ног, чтобы увидеть тебя. Даже если бы в запасе было и намного больше часа». — Это для того, чтобы успеть заскочить по пути кое-куда. — В самом деле? И куда? – Дадзай шагал вровень с Достоевским по уныло-серому асфальту в ледяном налёте, вдыхал тот же холодный воздух, что и он, делил одну планету вместе с ним. И от этого осознания становилось как-то само собой тепло и радостно. — В пекарню. Осаму был удивлён, на самом-то деле. Во-первых, он не ожидал, что ему так сходу скажут ответ, а во-вторых, пекарня – это что-то совершенно не вяжущееся с образом Фёдора. Пекарня – место тёплое, уютное, а Достоевский вечно холоден как в физическом, так и в моральном смысле... Однако... Да, здесь было однако. «Тепло и радостно», – такое вроде он, Дадзай, почувствовал буквально только что? Почувствовал как раз-таки тогда, когда осознал всё счастье находится рядом с одним небезызвестным демоном. Но всё же... пекарня? Почему? — Почему? – повторил он вопрос уже вслух. — А ты знаешь место лучше, где можно недорого перекусить? Сдаётся мне, ты сегодня без завтрака и обеда остался, – Достоевский лукаво сузил глаза. — По чьей же милости? – подхватил Осаму ироническое настроение. По правде ему очень льстило, что Фёдору на него, по крайней мере, не плевать. Они шли по асфальтированному тротуару, перебегали пешеходный переход на последних секундах зелёного, не обращали внимания ни на кого, кроме друг друга. ...Тёпло-жëлтая вывеска с названием пекарни сама собой выделялась среди других, не менее ярких вывесок. Она была словно солнце среди зимы. И шатен, зайдя внутрь вместе с Достоевским, в этом окончательно убедился. Простой интерьер светился солнечными лучами и комфортной атмосферой. Освещённая витрина являла посетителям разнообразные вкусности: от пирожков до пирожных и тортов. На вид хотелось попробовать абсолютно всё. — Что будете брать? – спросила приятная женщина средних лет в синем колпачке для готовки на голове и перчатках. — Мне... М-м, – Дадзай задумался. Он не знал и половины всех этих русских (а то и вовсе не русских) названий. Повернулся к Фёдору, ища дельного дружеского совета. Но Фёдор, как назло, в этот самый момент был очень сильно занят выбором горячих напитков из автомата. Осаму показательно вздохнул и вновь повернулся к витрине. Всякие там курники и слойки он ещё мог понять, а вот что-то такое элеш, беляш или эчпочмак он, увы, разобрать так и не смог. Пришлось спрашивать продавщицу, что это такое и с чем его едят. В итоге остановил выбор на элеше. – И ещё, пожалуйста, дайте во-от этот кусочек шарлотки. Да, разогреть и на тарелочку, спасибо большое, – шатен, наконец, ушёл от кассы и огляделся в поисках столика, где есть свободные места. Как оказалось, мест было предостаточно. По крайней мере, все из трёх имеющихся столов пустовали. Осаму выбрал тот, что стоял у окна и выглядел более уединённым, по сравнению с остальными. Усевшись и разложившись, он принялся за элеш – пирожок, что доселе ему не то, что пробовать не приходилось, – даже знать. Кстати говоря, на вкус вполне ничего. Напротив приземлился Достоевский с пластиковым стаканом в руках. — Ты так неестественно долго выбирал себе напиток, что я подумал, мол, автомат забрал все твои деньги, и теперь ты сражаешься с ним не на жизнь, а на смерть, – проговорил еле внятно Дадзай с элешом во рту. — Слишком драматично для реальности, – отозвался брюнет и слегка отпил из стакана, поморщившись. – Хуже, чем растворимый. Осаму дожевал последний кусочек и сказал недовольно: — Опять за своё? Кто тебе кофе разрешал пить? – сказал, тактично забрал из рук Фёдора стакан, поставил ближе к своей тарелке и целенаправленно пошёл к автомату. Засунул деньги и нажал нужные кнопки. Подождал, пока чай нальётся в стаканчик. Забрал его, когда тот набрался, и также прямо, как и шёл до этого, вернулся к их с Достоевским столику. — Держи. Чёрный чай без сахара, – прокомментировал Осаму, ставя перед парнем с тёмным каре только что купленный стаканчик. — Это эгоистично, не считаешь? – Фёдор, несмотря на эти свои слова, всё же с лёгким благодарным наклоном головы, принял напиток, обхватив горячие пластиковые стенки ладонями, ещё более холодными от недавнего пребывания на улице. — В самом деле? – Дадзай коротко усмехнулся. – Только не говори, что это не твой гениальный план, направленный на то, чтобы купить мне кофе? – он подмигнул лукавой улыбкой, пряча ту за бортиком стакана. – О, латте? Достаточно неплохо по вкусу, кстати. — Но с настоящим всё равно не сравнится, – ответил Достоевский, попивая чай. – И почему ты так уверен, что это не мой коварный план, направленный на то, чтобы ты купил мне чай? — Потому что он дешевле стоит, – Осаму было весело вот так вот пререкаться и додумывать. Он всегда очень высоко ценил такое общение. Жаль, что в прошлом так поговорить было не с кем. Уют солнечной пекарни, где вкусно пахло только-только сготовленной выпечкой, и умеренная тишина теплилась у столиков, прорезал звук нежданного телефонного звонка. Дадзай привычно-измученным движением достал телефон из кармана слишком лёгкого для такой погоды пальто, которое он, снимая, положил рядом. Ответил, приставив мобильник к уху. — Чувак! Ну ты что на сообщения не отвечаешь? – послышался громкий, звонкий голос Бори Филиппова из трубки. – Я те там говорю, говорю, а ты не реагируешь. Чем ты таким важным занят? Короче, слушай! Раз ты не захотел пойти на пробежку, то почему бы тебе не пойти с нами просто куда-нибудь погулять? Погода сегодня на редкость хорошая! — С погодой я бы поспорил, – шатен повернулся в сторону, глядя через слегка запотевшее стекло на улицу, где уже понемногу начинало менять цвет белое хмурое небо, и где тонкие деревца неистово шатались от холодного ветра. – Ну, и объясни, пожалуйста, кто это «с нами» и куда значит «куда-нибудь». — Ну с нами! Добрая половина наших одноклассников, то бишь. Там я, Шалаев, будем. И Лилька будет. Слышишь? Лиля тоже обещала прийти. А куда... Да гулять, по сути, можно везде, так? Но, если говорить о нашем обычном маршруте, то вот: мы ходим по аллее, площади, заходим в магазин или подъезды, когда становится холодно, в пекарню ходим. Да везде, в общем! Ну как? Согласен? — В пекарню? – от подобного совпадения Дадзай чуть не подавился своим латте. — Дак это самое лучшее место, где тепло, и можно вкусно пожрать! – невозмутимо сказал ничего не подозревающий Борис. — Знаешь, в подобные места я хожу только с тем, кто мне небезразличен, – Осаму внимательно наблюдал за реакцией Достоевского на это. Тот, казалось, вообще не старался вникать в суть разговора, а потому выглядел всё таким же равнодушным, как и всегда. Равнодушие его, словно осколок льда, холодило изнутри и ранило душу. «Но ведь тебе не всё равно, да?». — Ну, что тебе стоит сделать исключение? Это ведь твоя первая большая встреча класса в неформальной обстановке. Брось эти принципы, пойдём с нами! Мы уже все собрались почти. Вместе всем весело будет! — Извиняйте. У меня важные дела, – тут же отрёкся Дадзай полушутливым тоном, как он это умел в таких случаях. — Важные дела? Серьёзно, что ли? – погрустнел Филиппов разом. – Блин, это, чёрт возьми, печально, – он помолчал в трубку и уже потом произнёс, видимо, приняв то, что его друга и соседа по парте на сходке не предвидится. – Ладно. Тогда предложу в следующий раз, хорошо? — Я тебе благодарен, – почти даже искренне ответил Осаму, отчего грусть Бориса так же неожиданно испарилась, как и появилась. Они весело и дружески попрощались. Шатен, сложив обратно телефон, взглянул на Фёдора, который всё это время неспешно и с безразличным ко всему видом попивал горячий чай. — Я выбрал тебя, вместо них, – с улыбкой, выражающей слишком многое, сказал Дадзай. Он честно не понимал, в какой момент сломал в себе какой-то душевный стержень и теперь стал буквально зависимым от одного единственного человека, так называемого демона. Попав под чары тёмного мифического божества, ты уже не сможешь быть таким, как прежде. Да и... сможешь ли ты вообще когда-нибудь избавиться от этих чар? Вероятно, нет. Да, в принципе, зачем, если этот демон столь прекрасен? Зачем, если зависимость от него заставляет чувствовать подобное? Зачем, если ощущения эти, на самом деле, ему, Дадзаю, невозможно нравятся? И зачем выбирать тех, кто ему нужен лишь для связей, когда есть тот, кому он может отдать своё сердце и попросить взамен чужое? — Ты мне нр-, – не помня себя, почти что признаётся он. — Вы забыли про шарлотку, ешьте, а то не успеете до их прихода. Осаму, с оторванной репликой на устах, сначала совершенно не понял, что значит эта фраза. — Что? Кто? – тупо, будто в астрале, из которого до сих пор не вышел, переспросил он. — Шарлотка. Не съеденная, – пояснил Достоевский терпеливо, глядя усталыми вишнёвыми глазами во влюблённые карие напротив. – А ваши одноклассники, возможно, выберут именно эту пекарню, так как она находится как раз по пути их обычного маршрута. На столик лился мягкий свет из подвешенной к потолку лампы, формой напоминающей перевёрнутую большую тарелку. Белые стулья в стиле модерн своими удобными сиденьями и спинками заставляли утопать в тепле, что чувствовалось не как своё, а как чужое, но при этом всё равно родное. Будто единое целое. И стойка красиво освещала ароматные вкусности. И атмосфера счастья сосредоточилась здесь, в самом сердце жизни. И... как это Дадзай мог забыть про шарлотку? — Точно, спасибо, что напомнил, – Осаму придвинул к себе тарелочку с пирогом, стараясь вести себя расслабленно, непринуждённо и в общем-то так, будто ничего не случилось, и так, будто это не он только что попытался признаться в любви другу, что с завидным упорством уж который раз избегал любых близких контактов и намёков на отношения. «Чёрт! Я влюбился, как девчонка, в этого великолепного одиночку. И даже вспомнить не могу, когда именно это произошло. Может, с самой первой встречи, а может, только сейчас? Но так ведь не должно быть, чтобы не помнить? Точно ли это настоящие чувства? Могу ли я вообще чувствовать подобное? По крайней мере, скажу точно, что я идиот. Потому что все влюблённые – идиоты». День за окном находился уже на начальной стадии перехода к вечеру. Лампа над столом всё так же одинаково-уютно светила. Пластиковый нож в руках Осаму плавно резал на аккуратные кусочки шарлотку. Дадзай ел и всё думал, почти не замечая вкуса. «Да, однозначно. Все влюблённые – идиоты». — Фёдор, – обратился он к парню, чьё безразличие резало сердце даже лучше, чем одноразовый нож пироги. Тот поднял взгляд, казавшийся по-прежнему уставшим. Извечные тёмные круги под глазами выдавали всё будто б на блюдечке. «Он вообще спит когда-нибудь?» — Фёдор, – вновь повторил шатен уже веселее. – А ты не хочешь шарлотку попробовать? — Нет. И чая хватает, – Достоевский показательно отхлебнул из стакана. — Ну ведь шарлотка очень вкусная, попробуй, – Осаму наколол на вилку один из кусочков и протянул её через весь стол черноволосому юноше. Поймав его взгляд, Дадзай улыбнулся ещё шире. Радость от близости к себе этого человека затмевала даже тяжкие думы, камнем лежащие на душе. Фёдор скептически посмотрел на вилку с шарлоткой, по всей видимости, пробовать её не собираясь. — Заставлю ведь, – сказал Осаму игриво. Брюнет, вместо того, чтобы смиренно принять кусочек пирога, с присущей ему аккуратностью забрал вилку у Дадзая и положил её к тарелке с оставшейся шарлоткой. Нагло, ничего не скажешь. Шатен усмехнулся с такого наивного жеста. «Реально думаешь, что я не смогу заставить тебя?» — Что мне стоит снова взять эту вилку, открыть тебе рот и... Достоевский преспокойно увёл взгляд в сторону, где было окно. Осаму проследил за его направлением. Та же самая улица, на которой совсем скоро должны зажечься фонари. Улица, где скоро окна в окрестных домах будут выделяться фантазийной гаммой лампочек и светодиодов. Где голые деревья в темноте превратятся в чудовища с большущими когтистыми лапами. Где подует сильный ветер, обязательно, заунывно. Где мрак вечера будет соревноваться с ночью. И где весело-превесело в данный момент шлялась солидная группка, состоящая вся из знакомых школьных лиц. Конечно, это были их, Дадзая и Фёдора, одноклассники. И те, словно бесовская радостная туча, надвигались прямо сюда, к пекарне. «И что это они так быстро? Чёрт бы их побрал! – Осаму с сожалением смотрел на всё те же отчего-то донельзя довольные лица друзей, соратников и недругов. – Лиля тут и правда есть. Улыбается вся, счастливая. А Бараш, предатель этакий, не сказал, что и Степанов тут тоже будет. Мордобой, что ли, захотелось посмотреть ему? Бля, нельзя попадаться им на глаза, во всяком случае. Нужно срочно сматывать. И я даже знаю, куда». Осаму, с сосредоточенной быстротой собрал свои вещи и накинул на себя снятое ранее пальто. Взял в руки тарелочку с недоеденной шарлоткой и направился с ней к кассе, за которой безмятежно отдыхала, сидя на стуле, полуспящая женщина в колпачке. — Простите, пожалуйста, не могли бы вы дать мне пакет? – скороговоркой сказал Дадзай достаточно громко, дабы спугнуть с этой милой женщины подкравшуюся дремоту. – Мне запаковать нужно, – он показательно поднял выше тарелку. Женщина, ворча под нос что-то типа «сейчас, сейчас», не вставая с кресла, пошарила на столе, наконец, выдавая обычный полиэтиленовый пакет. — Спасибо, – шатен благодарно улыбнулся и так же, лучезарно, продолжил: – Вы уж простите за беспокойство, но скажите, здесь же есть чёрных ход? Мне бы с моим другом пройти быстренько через него... — Чёрный ход только для сотрудников, – ответила женщина, безмятежно уваливаясь снова дремать. — Но нам очень-очень нужно! – с видом невинного ребёнка выпрашивал Осаму, – Честное слово, мы быстро пробежим, нас никто и не заметит... — Подайте, пожалуйста, одну слойку с сыром, два кусочка пирога с яблоком и три пирожных с клубникой. Наличка. Сдача от пятисот. Дадзай неимоверно удивился, услышав тихий спокойный голос позади себя, и удивился ещё больше, подтвердив зрением слух. Фёдор же стоял как ни в чём не бывало, будто бы не на него сейчас пялились две пары донельзя ошарашенных глаз. Кстати говоря, женщина, так любящая подремать на рабочем месте, словно призрака увидев, смотрела на Достоевского. Казалось, что она испугалась, и что вот-вот поднимет руку перекреститься. Но через мгновение, придя в обычное состояние дремоты, она сказала: — Чёрный ход, значит? Ну, идёмте, – и повела незадачливых посетителей через всё заведение: коридор и кухню, на которой готовили полностью погруженные в работу пекари. До Осаму долетел едва слышимый звук дверного колокольчика от главного входа. «Мы вовремя успели уйти», думал Дадзай с улыбкой, улавливая запах свежей выпечки из эпицентра, то бишь кухни, пришедший с ними прямо к тяжёлой на вид двери чёрного хода. Женщина быстро выпустила путников на дыхнувшую острым морозом улицу и захлопнула за ними дверь. Тишиной сквозил ранний вечер в позднюю осень. Холод стоял ощутимый. Облачка пара плавно вылетали изо рта. Улицу, развернувшуюся позади пекарни, навряд ли можно было назвать оживлённой. Здесь всё было сооружено сугубо из серого: серые хрущёвки с обломанными карнизами и балконами, девятиэтажки, возвышавшиеся над миром угрюмо и грустно, неровно лежащие асфальтные плиты да перекошенные бетонные ступени. Жизнь в этом районе подтверждали лишь зажжённые в квартирах окна, парочка ярких вывесок, заведения которых незаметно внедрились в подъезды домов, и горящий понуро склоненный фонарь над вывернутой откуда-то бетонной плитой. — Красота! – чуть ли не пропел Осаму, оглядываясь. И нет, это был не сарказм. — Как по мне: убого, – пессимистично отозвался Достоевский, плотнее закутавшись в шубу. — Да брось, ты живёшь здесь всю жизнь! Разве ты никогда не замечал этих будоражащих душу пейзажей? – Дадзай вдохновлённо раскинул в стороны руки, стараясь обвести этим жестом если не всё, то, пожалуй, большую часть пространства. — От того, что слишком много замечал, и говорю: убого. Шатен взглянул на Фёдора и его бесстрастно-похуистическую, прости-боже-грешника-за-мат, физиономию, что так удачно сливалась с раскинувшимся мрачно-серым пейзажем. «У тебя одно лицо с этим городом!», – сказал бы в шутку Осаму, но у городов нет лиц, какая жалость. — Знаешь, я думаю, – начал Дадзай, уже куда-то ушагивая, – сейчас самое время доесть пирог, – и он, без какого-либо чувства внутреннего противоречия, уселся прямо на ту самую вывернутую бетонную плиту под горящим фонарём. Достоевский, обозревая уже раскладывающегося парня, последовал за ним, садясь рядом. — Ну что, попробуешь? – Осаму, как и ранее в пекарне, протянул ему наколотый на вилочку кусочек шарлотки. — Риторический вопрос, не так ли? – брюнет усмехнулся. — Не криви душой, полезно иногда поесть углеводы. Особенно тебе, – Дадзай мастерски отзеркалил усмешку. — Что за намёки? – несмотря на скептически-недовольный тон, он всё-таки наклонился слегка ближе, заправив прядь мешающих чёрных волос за ухо, и послушно приоткрыл рот, позволяя себя покормить. У Осаму гулко стукнуло сердце. Настолько же гулко, как и дверь чёрного хода. — О. Парни обернулись назад, к зданию, в коем примостилась пекарня. Из только что хлопнувшей двери вышел какой-то работник. Видимо, покурить. Сей вывод подтвердился зажатой меж пальцев сигареткой. Сказать честно, Дадзай уже успел покрыть этого нежданного в поле их зрения человека, появившегося всего секунду назад, всеми японскими и русскими матами, какие только знал. И всё это с незаменимой приветственной лыбой на лице. — Думал, подростки вашего возраста только курить и умеют, шляясь по глухим районам. А вы вон как, – сказал работник в сторону парней, рассевшихся на асфальтовой плите. План отмщения незадачливому человеку, смевшему помешать ему и Фёдору в такой-то момент, Осаму придумал сразу. Он резко поднялся и подошёл к мусорке, показательно выбрасывая всё ещё бывшую в его руках тарелку с так и не доеденным пирогом. Уверенно шагнул к работнику и нагло забрал у него из рук только зажжённую сигарету. — А мы не те обычные подростки, каких вы привыкли видеть, – грубо огрызнулся Дадзай, дерзко затягиваясь с прожигающим всё и вся взглядом. – Да и вам ли, милейший, судить курящих? – одновременно с выплюнутой фразой он выпустил табачный дым в лицо работника. Тот поморщился. Осаму ещё постоял так напротив него, уже не лыбясь, как наивный дурак. Он жутко не любил, когда мешали его планам. Высокомерный огонь карих глаз был страшен. Дадзай уронил не докуренную сигарету и потушил её, ботинком втоптав в асфальт. И, не смотря больше на работника, развернулся, ушёл куда подальше и, сказав «пойдём», прихватил с собой Фёдора. Выйдя из мрачного переулка в более-менее оживлённую часть района, где уже во всю мерцали вывески магазинов и окна окрестных домов, Достоевский прокомментировал ситуацию: — Глупо и по-детски. Осаму, не ответив, с силой пнул лежащий на дороге камень, тут же отлетевший на другой конец дороги. Да, чёрт возьми, он злился. Как можно было помешать ему наслаждаться тем временем, когда он может побыть совершенно наедине с любимым человеком! —Вы чересчур импульсивны, Мистер-наконец-таки-снявший-маску, – Фёдор однобоко улыбнулся. — А вы чересчур красноречивы, Мистер-непробиваемость, – шатен не стал даже утруждать себя натянутой улыбкой. — Весь мир – театр. — И все мы в нём актёры. — И каждому суждено носить маски. — И каждый лжив по-своему. Достоевский и Дадзай остановились друг напротив друга, говоря одновременно: — Мир прогнил, и мы с ним заодно. Осаму улыбнулся, в этот раз абсолютно искренне. Радостно становилось на душе, когда есть тот, кто в состоянии тебя понять полностью и точно. — Ну, мы же куда-то собирались, да? – вдруг вспомнил он, с нежностью глядя в вишневого цвета глаза, что были в этот момент совсем не такими, как раньше, не уставшими и не безразличными. — Да мы, в принципе, пришли, – Фёдор отвёл взгляд на одну из вывесок. Она не горела и не подсвечивалась, но всё равно хорошо была видна из-за фонаря, светившем у двери на крыльце. — Библиотека? – спросил шатен, прочитав широкие буквы и почти даже не удивившись. — Верно, – Достоевский взошёл по избитым временем ступеням на самый верх. Осаму, конечно, пошёл за ним. ...Библиотека снаружи ничем не отличалась от обычного встроенного в здание магазина. Внутри же, почти что как в пекарне, сразу чувствовалось неповторимое тепло, какое в среднестатистических магазинах не встретишь. Не такая, что ли, там атмосфера. — Пальто можно повесить сюда, – Фёдор указал вошедшему за ним юноше на спрятанную в шкаф-купе вешалку для верхней одежды. Дадзай, снимая пальто, огляделся. Кажется, эта библиотека, пусть и была небольшой и практически безлюдной, всё же существовала социально: целая стена увешана детскими рисунками, по всей видимости, нарисованными к кому-то конкурсу. Памятки висели на противоположной стене. Стоял фонтанчик с водой, как в школе. И книги. Даже на входе встречавшие гостей и лежавшие по отсекам. Рядом – обитая красной тканью скамейка. Новая батарея. А прямо у той стены, часть которой сообщалась с входной дверью, стоял высокий стеллаж, на полках которого, конечно же, находились книги. Дадзай повесил пальто на соседнюю от фёдоровой шубы вешалку. Спутник его уверенно, явно находясь на своей территории, ушёл вперёд и повернул направо, в основную часть библиотеки. С кем-то, слышно, поздоровался. Осаму, решив, что торчать в передней как-то скучно, пошёл за ним. Библиотека, кстати, делилась на несколько основных частей, если так можно сказать о помещении. «Гостиная», как прозвал её в уме Осаму, была второй по площади. Посередине находился составленный из маленьких столиков один большой стол. Стулья, чёрные офисные, в сложенном состоянии стояли в уголке, между стеной и длинным массивным стеллажом, аки наказанные за провинность. На другой стороне находились рабочие компьютеры, над которыми также висели детские рисунки, и, конечно, ещё одна полка, однако, уже с журналами. Сразу напротив входа было что-то типа балкона. А в левой стороне был ещё один отсек этой самой «гостиной»: там расположился стол с ещё одним компьютером и уходила вдаль заставленная книгами стена. Из этого-то отсека и доносились спокойно-тихие голоса. Парень, ещё не успев осмотреть другую часть, что была чуть больше гостиной, и мелкие ответвления от неё, махнул рукой, мол, будет время всё увидеть, прошёлся в гостиную и именно в ту её часть, где были люди. — А, вот этот молодой человек, да? Только-только заглянувший за угол книжной полки Дадзай сразу встретился с приветственным взглядом пожилой женщины в на редкость смешной блузочке с брошью. — Здрасьте, – произнёс он, почесав затылок. — Это Людмила Георгиевна, – представил библиотекаршу Фёдор. — Приятно познакомиться, Дадзай, – женщина улыбнулась и пожала руку новому прибывшему лицу. «Надо же. Без ошибок назвала мою фамилию», – отрадно думал юноша, пожимая тёплую ладонь. Кажется, знакомство удалось. Людмила Георгиевна удалилась куда-то по делам в другую часть библиотеки, оставляя парней одних. Ну, не одних. Наедине аж с тремя огромными коробками, с которыми, как узнал Осаму через несколько мгновений, им двоим придётся возиться всё это время. — Мы будем разбирать книги, уложенные в эти коробки, – проинформировал Достоевский, подходя к одной из них. – Помогай, раз вызвался пойти со мной. Осаму даже усмехнулся: ну где же, как не в библиотеке, тусоваться таким личностям, как Фёдор. Да и неплохо так тусоваться, если ему доверяют всякие там библиотечные дела. Парни перетащили все три коробки, свалив их на тот самый, составленный из множества, большой стол. — К твоему сведению, данная библиотека работает в каталожной системе. Это значит, что пришедших книг в базе на компьютере нет. Да и вообще никаких нет. Всё на бумаге. Поэтому наша сегодняшняя задача увеличивается вдвое, – констатировал Достоевский, орудуя канцелярским ножом по заклеенной почтовым скотчем коробке. — Надеешься, что я сбегу, узнав о пыльной работëнке? – Осаму, разрезая скотч, чуть не проехался по своим же пальцам. — А ты догадливый, – Фёдор издевательски сузил прекрасные насмешливые глаза. — А как иначе? – риторически произнёс шатен, улавливая иронический ход диалога. Итак, все коробки вскрыты. Осталось только их распотрошить. — Первым делом нужно посчитать, сколько всего книг. Должно быть сто сорок восемь ровно. И они начали считать. Считать и считать. Дадзай честно старался сосредоточиться на работе, но, как только он поднимал взгляд на механически выуживающего одну за другой книги брюнета, сразу забывал все нужные цифры. Приходилось спешно отводить глаза и вновь пересчитывать стопку уж в который раз. Но несмотря на это, парни достаточно быстро справились с поставленной задачей, уверяясь в том, что книг и вправду прислали сто сорок восемь. — Следующее, что нам нужно сделать, – это убедиться в том, что в каждой книге находятся ровно две карточки и один индикатор. Последний сравнить с номером, правильно ли написан. Осаму уже даже и не пытался глядеть на Фёдора. Знает: если посмотрит, забудет в один миг и про карточки эти, и с индикаторами всё напутает. Дадзай с той прилежностью, с какой не выполнял ни одной работы в школе, открывал каждую книгу, проверял, на месте ли все три листочка, и усердно, читая номер по нескольку раз, сверял индикаторы. Самим собой дивился, честное слово. Наконец, удостоверившись и в этом, парни приступили к третьему пункту: отдельно разложить карточки и индикаторы. Но с этим вообще проблем никаких не возникло. То ли дело четвёртая задача. — Теперь самое интересное: сложить в точном порядке по номеру все индикаторы. — Кажется, здесь работают мазохисты, – отшутился Осаму, вспомнив про то, что все сто сорок восемь индикаторов лежат вразнобой. — Они плавно уходят из-под гнёта мазохизма, приглашая за косарь таких как мы, бедных старшеклассников, – кинул как бы случайно юноша, уже предсказывая, что Дадзай, конечно же, уловит нужное настроение. — Что? Нам заплатят целый косарь? – оживился в тот же миг Осаму, придвигая свой стул ближе к тому, на котором восседал Достоевский, дабы не тянутся через весь стол за нужными номерами. Казалось бы, так действительно будет удобнее разбираться с индикаторами. Казалось, да вот так и расказалось. В самом разгаре активной деятельности, когда Дадзаю вдруг понадобилось положить в кучу с теми числами, что уже были сложены по порядку, следом идущие, он случайно докоснулся чужих холодных пальцев, также складывающих в ту же кучку подходящие номера. Оба парня, вздрогнув от неожиданности, чуть отдëрнули руки. Одновременно взглянули друг на друга. И Осаму окончательно потерялся. Ему хотелось согреть эту невозможно холодную ладонь в своей горячей, прижать к себе Фёдора крепко-крепко и никогда не отпускать. Однако прилив нежности нужно было ограничить. Нужно. Иначе просто неправильно. Дадзай сентиментально поймал хрупкую ладонь своею. Достоевский в тот же момент разорвал зрительный контакт, отворачиваясь в противоположную от парня сторону и стараясь вырвать руку из капкана чужих горячих пальцев. Осаму сжал сильнее. Он не хотел отпускать. Хотел любить и обожать этого человека. Знать про него всё. Всё знать... — Помнишь, ты сказал той женщине из пекарни одну фразу? – начал он на выдохе. – Это явно был не простой заказ. Значит, код. Но для чего? Почему она настолько испугалась? Фёдор предпринял ещё одну попытку освободить руку. — Ответь же, пожалуйста, – Дадзай медленно поглаживал большим пальцем костяшки чужой руки, бледной, практически прозрачной. – Я хочу знать всё. Лица Достоевского видно не было. Отвечать ему не хотелось. Да и Осаму почти даже не надеялся на ответ. Понимал, что демон просто так не раскроет свои тайны. — Это не важно, – проговорил наконец Фёдор, в этот раз ещё тише, почти что шёпотом. — О неважных вещах так не отзываются, – философски заметил шатен. — Ого, какие вы молодцы! Закончили с разборкой? Конечно же, почему бы снова кому-нибудь да и не поломать сложившуюся идиллию? «Что ж им всем неймëтся?», – с досадой думал Дадзай, возвращаясь к индикаторам, что стали казаться уже какими-то нескончаемыми за это время. — Нет, но мы в процессе, – натянуто ответил Осаму с выведенной на лицо, словно карандашом, улыбкой. — А, ладно тогда, работайте, – Людмила Георгиевна, по-прежнему доброжелательная, исчезла за углом. Этой хорошей женщине даже мстить за испорченный момент не хотелось. Остаток работы прошёл в густой, ощутимо висящей в воздухе тишине. Итак, все индикаторы сложены в правильном порядке, все карточки лежат в двух аккуратных стопках (для алфавитного и систематического каталога), и теперь пора уже было уходить. — Хорошо справились, – похвалила юношей Людмила Георгиевна, выдавая обоим по тысяче рублей. Оба парня приняли честно заработанные деньги с благодарностью и ушли в переднюю. — Думал, нам косарь на двоих разделят, ан нет, расщедрились, – иронически заметил Фёдор, надевая шубу. — Я им понравился просто, – с видом всеми полюбившегося актёра главной роли изрëк Дадзай, закручивая на шее шарф. Взгляд его случайно упал на ту полку с книгами у входа. А если точнее, на одну конкретную книгу. «Японская классическая поэзия», – прочитал он витиеватые золотые буквы на зелёном корешке. — Можешь взять, – послышался спокойный голос из-за спины. «Тебя?», – чуть не сказанул Осаму, но вовремя себя остановил, с горестью понимая, что Достоевский вряд ли большой любитель пошлого юмора. — Ты ведь на книгу с японской поэзией смотришь? – подметил Фёдор и продолжил: – С этой полки можно брать любые книги и не отдавать обратно. Шатен кивнул и уже хотел было засунуть взятую книгу в сумку, но, вот незадача, места для неё не оказалось от слова совсем. — Слушай, а давай она пока у тебя побудет? – обратился к Достоевскому Осаму, протягивая тому книгу. — Как хочешь, – Фёдор положил её к себе в рюкзак, что был, вместительнее дадзаевской выходной сумки под кошелёк и ключи. — Ну, теперь пойдём, – после того времени, здесь проведённого, было даже жалко отсюда уходить. Дадзай в последний раз глянул на библиотеку и пообещал себе прийти сюда ещё хотя бы раз вместе с Достоевским. — Ещё будет время всё увидеть. Слово в слово. Точно так Осаму и подумал ранее, как только пришёл. «Будет время всё увидеть». И эту самую фразу повторил другой человек с лёгкой улыбкой на устах. Повторил так просто, будто прочитав мысли. Дадзай чувствовал, как бешено бьётся его сердце, укрытое под слоем тёплой одежды, чувствовал, как оно окончательно покорилось. Стало жарко. — Жарко, – вторил Осаму ощущениям, хватая Фёдора за рукав шубы и выбегая вместе с ним на улицу. А вот на улице жарко уж точно не было. Да и вообще, было ли там всё по-прежнему? Чёрный фон вечернего неба, выделяющиеся на нём светло-серые хрущёвки. Огни, ставшие ярче. И что-то белое, контрастное, летело с неба, светилось под фонарями. Что-то холодом приземлялось на лицо, на руки и тут же таяло. Что-то, подгоняемое морозным ветром, красивыми узорными украшениями лепилось к одежде и оставалось на ней. Снег. — Снег? – только и смог сказать и без того одухотворëнный Осаму, наблюдая, как красиво мелкие снежинки и целые хлопья пролетают мимо и укладываются на уже сплошь белый асфальт. — Любите ли вы снег? – спросил Достоевский в своём обычном, слишком уж манерном тоне. Вот будто из какого-то опросника считал, ей-богу. Дадзай оторвал горящий поистине детской радостью взор от первого выпавшего снега к Фёдору. И... чёрт бы побрал этого прекрасного демона! Он, словно вампир, пил его душу, владел его сердцем. «Моим чёрным сердцем!». Парень, повинуясь неистовому порыву чувств, схватил за узкие плечи стоящего напротив Фёдора. — Люблю! – выпалил Дадзай, всматриваясь в вишнёвые глаза, пытаясь найти в них хоть что-то, кроме темноты и непонятно откуда взявшегося страха. – Тебя я люблю! Снег всё падал и падал. И куда-то летел. Фонарь всё так же светил жёлто-холодным светом. Достоевский закрыл глаза и произнёс тихое: — Не люби меня. По уши влюблённый юноша не сразу смог развеять тот едкий, словно табачный дым у себя в голове, чтобы понять смысл этой фразы. Когда же до него дошло, он, с непонятным импульсом, проговорил: — Почему? Что же мешает? – Осаму тщетно старался поймать и узнать отражающиеся эмоции в отведённых в сторону глазах. – Что мешает? – с едва уловимой обидой повторил он. – А если я ослушаюсь? Что произойдёт? – дерзко от всё нарастающей обиды сказал парень. – Убьёшь меня? Убьёшь, как Алексея Кедрова в прошлом году? На самом деле, Дадзай не хотел упоминать это имя. Но что, если именно оно способно хоть каким-то образом подействовать на Фёдора? — Вот видишь, – Достоевский, всё ещё не смотря на собеседника, говорил с чуть различимой грустью, – ты почти всё понял. Так почему бы тебе просто меня не забыть? Последнее, что увидел Осаму перед тем, как Фёдор исчез во тьме раннего ноябрьского вечера, была его улыбка. Демоническая и ненастоящая... Когда надо, Достоевский мастерски умел уходить с чужого поля зрения. Вот и сейчас, он, будто бы совсем растворившись, исчез во всепоглощающей тьме, где всё так же летели снежинки и мороз пробивался под кожу до воспалëнного чувствами сердца. И где на фоне бескрайне-чёрного неба сокрушительно светилась одинокая половинка луны.