Мелки

Домашнее задание Осаму не сделал (оставалось надеяться, что в течение дня это не аукнется). Да и не до таких пустяковых дел ему вчера было. Весь вечер он всё думал и думал о том, каким таким образом он влип в очередную историю любви. Но не просто историю и не просто любви. Во всяком случае, так казалось самому Дадзаю. На протяжении нескольких часов в его мыслях то и дело проносилось: «Я никогда так ещё никого не любил». Он вспоминал всех тех, кто нравился ему в прошлом. Кажется, это было настолько давно, что, едва касаясь разума, оно улетало в глубины сознания, так и не успев раскрыться полностью. «А нравился ли мне вообще хоть кто-то до него, в таком случае?», – рассуждал парень, лëжа всю ночь на спине, не в силах остановить поток мешающих мыслей. Так и уснул он только под утро. И проснулся загодя, до будильника, точно как зомби. И даже не опоздал в школу, вот что самое удивительное. ...Чуть не сбив летящего куда-то со всех ног младшеклассника на повороте, Осаму повернул в нужное крыло второго этажа, где у него и его класса сейчас должен был пройти урок русского языка. Стараясь отбросить все повадки сонливого зомби, которые здорово бы подорвали репутацию безупречного комедианта, он открыл дверь в кабинет. Стоял умеренный шум. Половина одноклассников ещё была в пути, а те, что уже присутствовали, мирно переговаривались между собой. Кроме одного. Дадзай с еле уловимым отчаянием взглянул на Фёдора. Тот, как и обычно, сидел абстрагировавшись от всех окружающих его людей и читал какую-то книгу, аккуратно переворачивая старые страницы. И как же сильно Осаму хотелось вновь усесться с ним вместе за одну парту да всё глядеть безотрывно на это то ли божество, то ли высшее созданье сатаны. Хотелось, но он также понимал, что делать этого нельзя. Во всяком случае, пока. «Позже. Я всё устрою, и он не сможет уже отвернуться и ускользнуть от меня, как вчера», – сказал себе смиренно юноша и направился к своему законному прежнему месту рядом с Борей Филипповым. — Привет-привет! – поздоровался Дадзай, игриво сощурив глаза и весело махая рукой. Боря, честно говоря, вообще не ожидавший видеть перед собой своего странновато-клоунадного и вечно перебинтованного друга, резко отвернулся от что-то вещающего ему Шалаева и с неподдельным удивлением уставился на Осаму. — Никак сегодня грянет гром? – иронически подшутил над сим Филиппов, протягивая прибывшему однокласснику руку для рукопожатия. — Насчёт грома не уверен, но снег ещё привалит, судя по прогнозу, – ответив на рукопожатие, Дадзай сел за парту, достал нужные учебник, тетрадь и был таков. — Эй, Дадзай! – тыкнув в спину, позвал его Шалаев. – Почему вчера с нами не пошёл? Мы ждали, надеялись, – обиженно-театрально пробурчал авиаконструктор. — Мне лень было встать даже с кровати, ты о чём, – отшутился Осаму с неизменной лыбой, нагло соврав. ...К началу урока класс уже полнился основной массой учащегося народа. Ровно со звонком, с точностью атомных часов, зашла учительница русского языка. — Итак, начнём урок, – прогоготала Стефанида Павловна. – Сегодня у нас повтор заданий ЕГЭ. Ударения. Ученики послушно открыли тетради, записали число и тему. Старались всё делать как можно более незаметно, ибо знали: любое неосторожное движение – и место у доски вдруг окажется свободным именно для тебя. ...Дадзаю же в этот самый момент не повезло уронить на пол ручку. — Дадзай, – заметила сие учительница и воззрилась на того, кому сегодня предстоит отрываться за всех на диктанте, – иди к доске. Осаму, так и не подняв ручку, глубоко вздохнул не без иронии. И пошёл медленным шагом, вразвалочку, изначально намереваясь повеселиться от души. Ещё сидя на своём месте, он заметил одну вещь, которая ему в этом поможет. А точнее, отсутствие этой вещи. — Стефанида Павловна, а тут мела нет. Можно в учительскую за ним сгонять? — Да как так нету? — Да вот так и нету. — Ладно, иди за мелом. Возвращайся быстро, – отправила она ученика, а тот и рад удалиться восвояси. Даже не стараясь прятать наиковарнейшую улыбку, Осаму спокойно вышел, с непреодолимым отрадным чувством улавливая краем уха беспокойные возгласы одноклассников, по типу: «Да не придёт он, не доверяйте! Он щас прогуляет весь урок, а когда к концу вернётся, скажет, что мел по пути сожрал!» ...Учительская находилась на том же втором этаже, в соседнем крыле. Минута-полторы туда-обратно от силы. А Дадзай, конечно же, не собирался так мало шляться. Тем более у него была отговорка круче, чем какой-то там сожранный мел. — Здрасьте, – сказал парень, фактически открывая дверь с ноги. — Здрасьте, – ответствовал, со скрипом закрывая шкафчик, сидящий на вольтеровском кресле мужчина за компьютером, выглядящий отчего-то так, будто только что совершил преступление. То был Игорь Дмитриевич, классный руководитель одиннадцатого «А», оставшийся в учительской только потому, что, по сути, не являлся учителем и на уроки ходить ему не надо. Вот счастливый. — Что-то нужно? – спросил он, пришедший уже в абсолютную норму своего флегматично-делового имиджа. — Мел нужен. И поговорить, – Осаму прикрыл за собой дверь. Всё-таки разговор намечался важный. — Мел там, – мужчина указал на цветную из-под когда-то бывших там конфет коробочку, – а поговорить я не могу. Работа, – лёгкое движение в сторону экрана компьютера. Дадзай, абсолютно не слушая, уже выбрал пару кусочков мела и уселся на соседнее со столом, за которым восседал Игорь Дмитриевич, офисное кресло. — Не врите, Игорь Дмитриевич, – невозмутимо сказал Осаму. — Прости? – будто ослышавшись переспросил тот. — Вы сейчас ничем не заняты, – начал объяснения юноша. – Когда я вошёл, вы что-то спрятали в шкафчике стола. Судя по мокрым пятнам на столешнице вы пили чай, а когда в спешке прятали кружку, вам не повезло немножечко это дело пролить, – Дадзай встал и открыл шкафчик рабочего стола, подтверждая свои слова. Там и правда стояла кружка с ещё даже горячим чаем. – Также могу сказать, что вот эту вот работу, – он ткнул пальцем в экран компьютера с открытой вкладкой, – вы уже сделали, – и Осаму, с видом победителя, взял куда-то недалеко отложенный от клавиатуры листок с такой же диаграммой, как и на мониторе. Мужчина молча наблюдал за сими интеллектуальными выебонами. Возразить он принципиально не мог, ибо то абсолютно противоречило его нравственным идеалам. А потому, смирившись с тем, что чай ему спокойно попить не дадут, спросил: — Хорошо. О чём тебе нужно поговорить? — Да так, – Дадзай уселся обратно в кресло и сложил пальцы домиком, локти поставив на стол, – О Фёдоре Достоевском. Признаться честно, театральная пауза после этих слов затянулась надолго. Время сыпалось песочными часами, перебивалось маятником и напряжённо висело в воздухе. Лица собеседников, между тем, будто бы застыли и вовсе не двигались: флегматическое выражение Игоря Дмитриевича и улыбка чеширского кота-Осаму смотрели друг против друга. Наконец, флегматизм потерпел поражение, и мужчина спросил: — Что ты хочешь о нём знать? Улыбка юноши стала шире, хотя куда уж ещё. — Всё, что знаете. Как классный руководитель, вам должно быть известно больше о своих учениках, нежели простым обывателям. — Я вряд ли могу сказать что-то ещё, кроме того, что ты уже знаешь. Тебе же о нём рассказывали? Конечно, иначе бы ты не спрашивал, – он достал из открытого ящика кружку чая и возвратил обратно на стол. – Учится он отлично, в общественной деятельности не участвует, с одноклассниками не контактирует, один из немногих, кто точно сдаст ЕГЭ по выбранным предметам на самые высокие баллы. Надежды подаёт на хорошее будущее в лучших университетах страны... — Окей, а что вам известно об Алексее Кедрове? – решил зайти с другой стороны Дадзай. — Он умер в прошлом году при несчастном случае. — Просто взял и умер? — Никто не знает, от чего. — Да всё вы прекрасно знаете, – сказал Осаму с улыбкой, спокойно и не резко. – У вас просто доказательств нет и причинно-следственных связей. Это ведь Фёдор его убил, не так ли? — Я не берусь обвинять ученика просто так, – с завидной невозмутимостью отрапортовал мужчина. — Но подсознательно вы понимаете, что это именно он его убил. Игорь Дмитриевич внимательно взглянул на докучливого ученика. — Какой смысл тебе в этом разбираться? Хочешь сломать жизнь своему однокласснику? — А откуда вы знаете, что его жизнь уже не сломана вдоль и поперёк? – парень перестал улыбаться, говоря строго и серьёзно. – В любом случае я лишь хочу докопаться до правды. — Не лезь ты в эту чернь, – покачал головой Игорь Дмитриевич, закрывая лоб ладонью. — Зараза заразу не берёт, – Осаму ухмыльнулся и встал, подходя к шкафу с документами. – Где тут личные дела учеников? — Не знаю, про какую ты заразу говоришь, но я своё мнение высказал. А дела личные простым смертным не увидеть без ключа, – он выудил откуда-то небольшой ключик, вероятно, от одного из многочисленных отделов шкафа. — Давайте обмен. Вы мне ключ – я вам мел, – Дадзай улыбнулся своей же шутке. – А в классе скажу, что мел я сожрал. — Не надо есть мел. И так слишком часто ты повадился к медсестре шастать. Сегодня благо от наряда мумии уже избавился, молодец, – Игорь Дмитриевич открыл дверцу, повернув ключ. Глазу открылась одухотворяющая картина из бесчисленных папок, уголков и файлов. Рай для тех, кто любит ворошить бумагу и самый настоящий ад, для тех, кто делать этого не любит. Но Дадзая это разделение на два типа людей не коснулось: он умел очень хорошо концентрировать внимание на какой-либо деятельности, если она ему интересна, или если в будущем это принесёт ему пользу. В любом случае уже через минут пятнадцать он отыскал в бесконечных завалах папку учеников своего класса. Одиннадцатый «А». Фамилии на А, Б, В, Г, Д... Есть! — Как вы относитесь к Фёдору? – спросил между делом Осаму у классного руководителя, изучая документ. — Нейтрально, – ответил мужчина, наконец-таки чувствуя, что сейчас можно просто развалиться в креслице да пить чай, держа кружку, точно как бокал вина. – Залог успешной работы с классом требует не заводить ни любимцев, ни наоборот... — Вы знаете, что я спрашивал не об этом, – строго прервал парень, находя нужную информацию. Мужчина глубоко вздохнул, прежде чем ответить. — Вероятно, ты хочешь знать, боюсь ли я его так же, как и твои одноклассники? Нет. Не вижу для того причин. — То есть то, что Фёдор Достоевский привлекался к уголовной ответственности два раза, для вас пустой звук? – заметил с иронией Дадзай, пересказывая ту искомую часть документа. — Заметь. Ему дали освобождение за неимением доказательств. Да и в первый раз не-... — Да всё эти ваши доказательства... А мыслить логически не пробовали? – Осаму, несмотря на свой грубый тон, всё ещё сохранял душевное равновесие. – Он убийца. Возможно, даже двух человек. Что он делает в школе, где полно народу? Да и ещё. Его отец – коп. Так почему он всё ещё полицейский после этого? Разве не должны были его хотя бы понизить? — За отца его не говори. Таких не понижают, – Игорь Дмитриевич сделал неопределённое, но явно многозначительное движение кружкой, чуть снова не выплеснув чай на стол. – В школе Достоевский-младший по той же причине. — Боже-боже, куда катится мир, – произнёс, аки талантливый драматург, шатен. На самом деле, ему было абсолютно всё равно, куда катится этот мир, и сколько раз привлекался и освобождался от уголовной ответственности его обожаемый демон. Вот только он себе точно не простит, если упустит возможность лучше его узнать. «Криминальная история Феди такова: в семнадцать лет, как и говорилось, его освободили от ответственности. Вероятно, именно тогда он убил Алексея Кедрова. Также интересна одна запись про совсем давнее время. Говорится здесь о том, что Фёдор был приглашён в участок в качестве свидетеля одного несчастного случая. Случай, по всей видимости, слишком уж из ряда вон, если они допрашивали семилетнего ребёнка. Но что-то здесь не так. Моё чутьё никогда не подводит. Сдаётся мне, те обстоятельства, из-за которых ему пришлось в первый раз отвечать перед лицом закона, были не просто обстоятельствами. Там что-то серьёзное. Да и правда ли то, что он был всего-лишь, случайным свидетелем событий? Может ли быть, что на маленького ребёнка просто не хотели вешать обвинения в убийстве? Если дар Фёдора и правда существует, то всё возможно. И всё же... не слишком ли много криминала на одного человека? Хотя...» — Слушай, Дадзай, если тебе ещё что-то нужно от меня... – сказал Игорь Дмитриевич, которому уже слегка надоело общение с назойливым учеником. Ему бы в спокойной обстановке чай допить да в тишине провести свободное время, а не со всякими интересующимися особами разговаривать. — Мне? Мне от вас ничего не нужно. Кро-оме, – протянул Осаму в обычной своей развесëлой манере, – цветных мелков. Мужчина даже опешил от такой наивной просьбы. Всё ещё удивлённо, он проинформировал юношу, где спрятаны самые красивые и яркие мелки. Довольный абсолютно выполненной задачей, с ху́евой тучей мелков в руках и новых знаний в голове, Осаму вышел из учительской, сказав напоследок классному руководителю несколько философских слов заместо обычного «До свидания»: — Слишком долго закрывать на всё глаза – не лучший выход. От этого не будет легче. Только тяжелее. И захлопнул за собой дверь. ...На уроке стояла удивительная тишина, когда Дадзай в кои-то веки возвратился обратно. Такая тишина, какая бывает в классе при какой-либо важной работе, требующей активных шевелений мозгами и обращённых вслух мыслей. — Дадзай, кажется, ты крупно опоздал на диктант, – съязвила учительница, глядя на вернувшегося к звонку парня, как на вдруг объявившееся чудо света. – Придётся тебе писать после уроков. — Стефанида Павловна! – воскликнул Осаму настолько трагично, что, казалось, будто бы он сию же секунду готов кинуться ей в ноги и просить пощады. – Я принёс вам мелки! Смотрите, какие замечательные! – он, ухватившись за последний шанс спасения как за соломинку, протянул руку с пакетом, под завязку набитым всякими разными мелками: белыми, синими, зелёными, жёлтыми, розовыми, красными... — Ты их из-под земли доставал или у первоклашек с боем отбирал? – учительница посмотрела на сей подарок судьбы скептически, однако, забрала, распаковала и часть из того, что принёс юноша, положила у доски. — Нет. Всё достаточно прозаично, – Осаму сделал настолько серьёзное выражение, насколько мог в этой комичной ситуации. – Когда я пришёл в учительскую, там неожиданно оказался и Игорь Дмитриевич. Он чай пил. Я такой захожу, думаю, а правильно ли я сделал, что зашёл в такое не подходящее время. А он невозмутимо мне говорит: садись, мол, на креслице, чай попьём, поговорим о жизни. Ну а я что, совсем дурак, – гневать одинокого старика? Сел на кресло, он мне кружку с чаем поставил. Поговорили душевно, – рассказывал Осаму взахлёб. А видя недоверчивые взгляды как одноклассников, так и учительницы, заключил: – Хотите, можете у него спросить. Я не вру. — Ну смотри у меня, – погрозила пальцем Стефанида Павловна. – Поверю на слово. Но от диктанта тебя это не освобождает. Приходишь сюда после уроков. На этой прекрасной ноте зазвенел звонок, и Дадзай, ещё немного полицедействовав, ушёл вместе со всеми на следующий урок. Тот прошёл обычно, даже как-то скучно. Голову всё не покидали определённые мысли. Наконец, следующая перемена. Целых двадцать минут на свободное вытворение всякой хрени. И этой хренью парень занялся в одном из людных коридоров третьего этажа. ...линия, линия, квадратик, цифра, два квадратика, две цифры, полуокружность – конец. Классики готовы! Осаму, почётно держа в руках красный мелок, уселся на школьный бетон в позе китайского монаха на молитве. Случайно проходящие школьники обращали на него свои любопытные взгляды. Кругом шум, гам и полная белиберда. А он сидел спокойный, поджидая свою жертву. Наконец зоркое око китайского монаха усмотрело в толпе более чем походящую фигуру. Сквозь людскую массу упорно бежал какой-то младшеклассник. «А не его ли я на повороте перед русским повстречал? Да пофиг. Он как раз подходит для моей мини-проверки. Маленькие ведь, они наивные, доверчивые...» — НЕ ДОГОНИШЬ, НЕ ДОГОНИШЬ! – кричал во всё горло несущийся по коридору мальчик, оглядываясь, по всей видимости, на того, кто пытался этакого шустрого кенгурëныша догнать. Дадзай поднялся с пола. — АЙ! – кенгурëныш, то бишь самый обычный маленький человечек, активно нарушающий покой остальных обывателей школы, хорошенько так врезался в высоченную для его метра тридцати шпалу по имени Дадзай Осаму и упал, не нарушая физических законов. Впрочем тут же поднялся, отряхнулся и хотел уже продолжить прерванное движение в неизведанном направлении, но не тут-то было. — Мальчик, а ты знаешь, что нельзя бегать по коридорам? – шатен ухватил сорванца за шиворот, как непослушного котёнка. — Ну знаю. А ты мне мамка, что ли? – огрызнулся младшеклассник. Несмотря на свой тон, он даже не пытался вырываться, ибо бесполезно. — Ух, как грубо! – Осаму состроил глубоко оскорблённую мину. – Я что, и правда был таким невоспитанным нахалом в детстве? — Что? – не понял тот, скривившись. Осаму наклонился ближе к мальчику и с улыбкой поистине дьявольской произнёс страшным голосом: — А ты не знал? Ведь, на самом деле, я – это ты из будущего. Сорванец постоял так со всё ещё искажённым гримасой лицом несколько секунд, которые потратил на энергичные раздумья, а не на физическую активность. Молодец малой, думать – тоже вещь полезная. — Не актуально, – выдал он наконец, высокомерно отворачиваясь от держащего его за шкирку старшеклассника. – Это старый прикол, почему нельзя придумать что-то другое, а? Надоело. «Маленькие – они глупые и наивные. Да вот, оказывается, не все», – думал про себя Дадзай, а сам, не унывая от неудачи розыгрыша, предложил: — Ладно. Я признаю, что это старый неинтересный прикол. Но как тебе идея поиграть в классики? – Осаму небрежно махнул рукой в сторону изрисованного пола. Младшеклассник сузил подозрительные глазки и сделал вполне логичный вывод: — Ты маньяк, что ли? А юноша чуть не заржал, ибо ожидал именно такого вопроса. Но быстро перестроился на серьёзный лад. — Нет, ну как можно подумать? – коротко улыбнувшись, он взял за плечи малыша и подвёл к началу нарисованных клеточек с циферками. – Давай поиграем в одну игру? Любишь игры? — Допустим, – мальчик продолжал смотреть на всё это с крайне подозрительным видом. — Правила просты. Ты прыгаешь на квадраты, а я при этом что-то тебе говорю, и ты обязан мне ответить, иначе не разрешу прыгнуть дальше. Это поверка твоей устойчивости. Вдруг я скажу что-то слишком сложное, и ты не ответишь? – парень подмигнул. – Хотя, думаю, ты не пройдёшь так и так. Это слишком сложно для... — Да я смогу! – заорал младшеклассник и в пылу азарта бесстрашно прыгнул на первый квадрат. — Вот и славно, – Осаму жутенько полыбился. – Готов ли ты отвечать на мои вопросы? — Это тоже вопрос? — Это вводный. Не считается. — Я всегда готов, – смело ответил малец, успешно балансируя на одной ноге. — Тогда слушай. Вот ты, как тебя зовут? Почему Дадзай это делал? Вполне логичный вопрос, которым задавался и сам Дадзай. По крайней мере, он знал: будет весело, а то, что весело – ему по душе. — Никита, – сказал младшеклассник. — Так вот, Никита, – Осаму показно обошёл вокруг него и встал с другой стороны, будто бы дразня даже тем фактом, что он имеет право ходить. – Ты знаешь, как играть в классики? — Ну да, – мальчишка посмотрел на юношу, как на чумного. – Прыгаешь и прыгаешь. И главное не свалится, – демонстрацией последним его словам послужило нелепое барахтанье расставленными, аки крылья, руками. — А не забыл ли ты о такой вещи, как битка? — Э... чё? – Никита непонимающе воззрился на Осаму. А тот и рад повыпендриваться. — Молодёжь не шарит в стародедовских играх! – Дадзай положил руку на сердце, изображая глубоко раненного. – Эх, ну конечно. Куда уж нам, старикам, поспевать и за модой... — Ты меня до вечера поучать будешь? – мальчик опасно качнулся в сторону, но всё же смог восстановить координацию. Осаму решил его не мучить, ибо: «Выходить из игры в самом начале – самое скучное действо». Вместо битки Дадзай кинул на следующую цифру красный мел, что доселе держал в руках. Младшеклассник, почувствовав какую-никакую свободу, прыгнул на двойку. — Итак, вопрос: в каком ты классе? Не то чтобы ему было интересно именно это. Просто для начала нужно допрашиваемого разговорить. — В третьем, – Никита, несмотря на то, что еле как удерживал потревоженное равновесие на неустойчивой ноге, незамедлительно приосанился, говоря этим, что, мол, смотри, какой я большой, уже не какой-то там второклассник. — Да ты уже взрослый, – Осаму, подхватывая настроение мальчика, с гордостью произнёс: – Тогда следующий вопрос будет для настоящих взрослых мальчиков. Передвигай битку. Никита, в приподнятом настроении (его ведь похвалили! И не кто-то там, а этот большой красивый дядька!) пнул мел, попавший ровно на середину тройки, и прыгнул дальше, становясь обеими ногами на смежные цифры. Осаму, видя это неподдельное уважение к его персоне и безграничное доверие в лучистых детских глазах, спросил: — Фух. Ладно. Спрашиваю... Два землекопа за два часа работы выроют канаву длиной два метра. Сколько нужно землекопов, чтобы за пять часов получилось пять метров канавы? Детские глаза, ещё не отошедшие от приподнятых чувств, проговорили с последней надеждой: — Это ведь анекдот? А Осаму, хренов садист и мучитель, положил тяжёлую руку на плечо мальчика. Если бы тот твёрдо не стоял на двух ногах – точно бы грохнулся. — Это математика, брат. Это сложнее, чем анекдот. Казалось, третьеклассник сейчас расплачется. О, куда делись лучистые глазки? Осаму даже стало жаль этого незадачливого паренька. — А впрочем, – Дадзай резко убрал руку и немного отошёл, – да, это анекдот, – он повернулся обратно, являя на лице улыбку чеширского кота и узкую щель хитрых карих янтарей. – Я не скажу в чём его суть. Мучайся ответом до конца жизни! – и он, абсолютно не стесняясь по-прежнему людного коридора, откровенно заржал. Младшеклассник на это состроил обиженную мину. — Да хватит ржать! – не выдержал, в конце концов, он. – Что там со следующим вопросом? — Ладно-ладно, – парень показал поднятые ладони, мол, сдаюсь-сдаюсь. – Разрешаю прыгать на пятёрку, – малец незамедлительно послушался. – Так вот. Вопрос. Ты знаешь, кто такой Фёдор Достоевский? Эмоции Никиты, если выстраивать их в ряд, получились примерно такими: недоумение, попытка вспомнить ответ, нахмуренные брови и внезапное озарение. Но несмотря на последнее, мальчик будто бы поник головой и сжал губы в одну тонкую линию. «Похоже, знает», – промелькнуло в мыслях Осаму. — Да так. Слухи про него всякие ходят. Нам, младшим, как страшилку рассказывают о неком призраке старшеклассника с жуткими красными глазами и вечно холодными руками. Говорят, если увидишь – живым не уйдёшь, – младшеклассник многозначительно покачал головой. «Нихуя. А когда Федю похоронить уже успели?» – хотел в шутку спросить у него парень, однако, с такими резкими выпадами нужно чутка ещё повременить. — У вас в школе тоже, как в обычных японских, всякие духи, призраки, тайны и чудеса обитают? – усмехнулся Дадзай. — Это что, следующий вопрос? – Никита делово подвинул носком кросовка валяющийся на пятёрке мелок. — В принципе... Да, можешь считать это вопросом, – сказал Осаму а про себя подумал: «Хорошо. Поможет усыпить бдительность». — Тогда отвечаю, – начал малец, стоя на шестёрке и семёрке. – У нас в школе нет абсолютно ничего из этого. Про этого твоего Дос-как-его-там я знаю только по рассказам. А в обычные бредни я не верю. — Окей, тогда ответь на следующее... – Дадзай чуть ли не потирал руки от привалившей удачи. – Поверишь ли ты в призраков, если увидишь их наяву? Мальчик отвечать не спешил. Задумчиво потëр подбородок, медленно и осторожно пнул мел на восьмёрку, аккуратно прыгнул, и, стоя уже на нужной цифре, снова задумался. Видимо, Никитка, пусть сорванец и мелкий грубиян, любил всегда говорить по совести. Вот и сейчас он решал важные дела в своей головушке, беспокоясь лишь о том, как бы ненароком не соврать. Осаму же, добрая душа, не мог не удержаться от своевременного махания ладошкой у третьеклассника перед глазами с восклицанием «э-эй, Земля вызывает..!» — Да тут я, не вызывай! – отмахнулся в прямом смысле слова Никита. – А то призовëшь тут ещё чудес своих китайских... — Японских. Большая разница. — Да ацтань! – раздражённо крикнул мальчик, но тут же, сделав серьёзное и задумчивое лицо, сказал: – Я отвечу. Щас. М-м... О! – по всей видимости, его только-только посетило озарение: – Значит. Если здесь появится ни с того ни с сего призрак, я, конечно, сначала не пойму, в чём вообще дело. Потом начну придумывать объяснение... как это? рац- раоциа- роцан-... — Рациональное. — Да. Рационное. А последним будет грандиозный план, как победить призрака! Таким образом, если уж он появится, я не буду думать, насколько он реальный. Осаму почти что смеялся. Нет, не от детской наивности, синдрома всемогущего героя и запутывания простейших слов. Просто этот мальчик был таким, каким никогда не был сам Дадзай: обычным. — О! Хах, я принимаю ответ! Прыгай на последние два числа! Никита, вовсе не думая отбрасывать гордость за свои слова, борзо приземлился на девятку и десятку. — Следующее мною сказанное будет вопросом только наполовину. Но не обессудь. Представь, что в нашей школе есть один призрак. Ты подумал и решил, что победить его можно только тогда, когда украдëшь у него одну вещь, в которой лежит ещё одна вещь и... В общем, как в сказке у Кощея, помнишь? Заяц в сундуке, иголка в яйце... — Да понял, не тупой. — И вот, значит, от тебя для победы над всемогущим злом требуется лишь... М-м, – Осаму протянул, показано осматриваясь, хотя уже давно заметил на горизонте то самое всемогущее зло. – Нужно тебе украсть рюкзак у того парня с книгой в руках. Видишь: черноволосый, у подоконника сидит? — Окей, – мальчуган деловито оглянулся. – Я украду, а дальше что? Куда краденное девать? — Под лестницу на первом этаже. На батарее хорошо спрятать: почти не видно. — И всё типа? Помнится, чтобы Кощея победить, нужно было иголку эту сломать. — Не, тут немного иначе. Силы зла здесь похлеще, чем в сказках Перро, Пушкина и Андерсона вместе взятых, парниша, – поучительно, аки строгая учительница по литературе, поведал Дадзай. – Поэтому остальное я, так уж и быть, оставляю на себя. Парниша подозрительно глянул на юношу. — Знаю я вас, таких. Заберëшь потом всю славу о подвиге себе. — Сердцем клянусь, что упомяну тебя в своих мемуарах! — Я, конечно, хз, да вот только мне оно уже на слух доверия не внушает, – сощуренные глазки, вопреки всему сказанному, горели азартом и беспредельным интересом. «Вот оно!» – говорил Дадзаю внутренний голос. — Ладно, отставим шутки в сторону, – парень за плечи отвернул от себя третьеклассника и чуть подтолкнул к цели. – Ну, вперёд, смельчак! — Стой, – Никита, уже было действительно направившийся в сторону «парня с книгой», остановился на полшага и нахмурился: – Это твоё «Зло» случайно не тот самый призрак, о котором слухи стали страшными сказками для детей? Осаму с видом «была не была» ответил ему безмятежно, будто б так и надо: — Он самый. Никита привычно свёл брови к переносице и смешно, совсем уж по-детски, поводил глазами во все стороны, надеясь найти все ответы пусть даже на потолке или, например, на двери какого-нибудь кабинета. В итоге выдал, решив про себя этот вопрос: — Я спасу нашу школу! Можешь на меня положиться! – и послушно убежал выполнять хитрое дадзаевское указание. Осаму тем временем наблюдал, как мальчуган, упорно протискиваясь меж снующих туда-сюда школьников, добрался до Призрака и бесстрашно, как истинный герой всяких сказок и былин, утащил рюкзак, находящийся совсем рядом с импровизированным Кощеем-Бессмертным, который был, однако, много симпатичнее, своего сказочного брата по несчастью. Достоевский не мог не оставить без внимания так нагло украденное посредь бела дня своё имущество, но, по всей видимости, ему было слишком в западло идти за наглым младшеклассником да забирать обратно вещи, и потому он, не отходя от подоконника, лишь флегматично наблюдал за резво уносящим ноги с места преступления вором. — Ну привет, – крайне развязно произнёс тут же приплывший Осаму, становясь рядом с Фёдором. — Я уж думал, после вчерашнего вы со мной говорить не будете, – брюнет состроил на лице странную, точно не понятно, что выражающую, улыбку. Казалось, Достоевский не так уж и рад иметь возможность побыть в чьей-то компании. Или это только с виду? — А что вчера было? Прости, запамятовал, – Осаму почти что неотличимо-натурально нацепил на себя маску виноватого и милого глупца. Он слишком хорошо помнил вчерашний день. И теперь пытался расхлëбывать всю им же заваренную кашу. Вернуть хотя бы на круги своя. Этого для начала хватит. Вот только начала для чего? Разве могут сойтись два чёрных отравленных сердца? Разве могут они вообще друг друга полюбить? А может, в том-то и суть, что оба они, одинаково грешные, чувствуют в друг друге то, недопустимое и желанное, и потому ещё могут слиться воедино? Быть вместе. Однако это далеко не так просто. — Вчера было воскресенье, – сказал бесстрастно Фёдор, отвечая тем самым на вопрос. Осаму победно щëлкнул пальцами, мол, да-да-да, точно воскресенье. Притворство это было необходимо как воздух. Хотя и больно было притворяться перед тем, с кем меньше всего хотелось быть фальшивкой. — Ну, а того мальчугана, хочешь, догоню и рюкзак тебе верну? – юноша, засунув руки в карманы, вытянулся в струночку, готовясь к выполнению собственной задачи. — Буду благодарен, – манерно сказал Достоевский своею странной, особенно неестественной улыбкой. ...Дадзай уже мчался по лестничному пролёту, стараясь не врезаться в стены и не сбить кого-нибудь по дороге. И вот, наконец, он: тёмный уголок под лестницей. Там, на батареях старого покроя, бесформенными ящичками прикрепленными к стене и уходящим от них трубам, лежал, как и ожидалось, рюкзак. Парень целенаправленно пошёл к нему. Была у него одна идея, ради которой он и мотался весь день. И нет, не для того, чтобы из рюкзака, аки сундука, зайца вытащить. Но что-то очень схожее. Что-то, что имеет хоть какой-нибудь ключ от наглухо закрытой демонической души. Осаму вытащил словарь. «Боже, и ему не лень этакую тяжесть каждый день таскать?», – подумал он, загружая книгу уже в свой, осамовский, рюкзак. Побежал обратно по лестничным пролётам, сквозь бегущую на урок толпу. — Вот. Обещал – выполнил, – Дадзай появился около того самого места у подоконника и протянул законную вещь владельцу. Достоевский молча принял рюкзак, глядя в глаза оппоненту. И потом вдруг произнёс, прочтя в карих переливах радужки что-то, что кружилось в них неудержимой и явной, если уж всматриваться, мыслью. «Да, это светопреставление для тебя. И ты это знаешь», – с не показанной на лице усмешкой думал шатен. — А если я не соизволю прийти на задний двор после уроков? Что делать будете? Снова используете младших для достижения целей? – Фёдор всё прекрасно понимал. И конечно, разгадал план Дадзая. Тот же особо и не старался его прятать, ибо также знал, что такой уловкой Достоевского не провести. Знал, а потому сказал твёрдо и чётко, пусть и с крупицами неподдельной грусти в голосе: — Я не уверен, что ты придёшь, – Осаму ласково посмотрел в эти безразличные, «страшные» глаза, как их звали другие, и увидел лишь сильнейшую бурю, ужасающий шторм, слишком уж хорошо сокрытый под холодной вишнёвой радужкой. – Но я всё равно буду ждать. Оглушающим тарабаном прозвенел звонок на урок.

***

— Дадзай? Не поняла юмора. А куда это ты собрался? – спрашивала учительница по русскому, невесть откуда вылезшая в общем гардеробе. — Домой, Стефанида Павловна, – не потерялся юноша, уже примерно представляя свою скорую дальнейшую участь. Кругом кишмя кишел народ, то проходящий мимо, то навстречу, то сталкивающийся меж собой. Люди толпились несуразными кучками, разговаривали, пытаясь перекричать тот беспорядочный шум, что сам собой создавался большой разномастной человеческой массой. В этом-то аду, где уж самое главное – просто, нахрен, выжить, Осаму и планировал под шумок слинять с диктанта по русскому после уроков. Однако ж многоуважаемой учительнице по русскому заблагорассудилось пройти именно через фойе и именно сейчас. Ещё бы одна минута, и Дадзай спокойно бы упëр туда, куда собирался. Но капризная удача повернулась к нему задом и при том ещё показала через плечо язык. Вот так и пытайся теперь на уроках где попало шляться да чаи в учительской гонять. Бумерангом вернётся. — Значит так, прогульщик, – строго начала Стефанида Павловна, поправив съехавшие на кончик носа очки-полумесяцы, – сейчас ты идёшь в кабинет и тихо-мирно ждёшь, пока я вернусь, – она куда-то деловито зашагала. Осаму уж думал, что разговор с этой женщиной он закончил, как та, обернувшись к нему, звонко сказала: – Удумаешь слинять – будешь писать диктанты каждый день у доски и, плюсом, после уроков. Понятно? — Понятно, – проворчал парень и злобно стащил с себя уже было полностью надетые сапоги. ...До кабинета Дадзай добрался бегом, просто потому что ему очень уж хотелось хоть куда-нибудь деть внезапно взявшуюся в его организме энергию, руководимую злобой от вновь поломанных с треском планов. По той же причине он слишком резко отворил дверь и также слишком резко, характерным грохотом, её захлопнул, при этом громко ругнувшись: — Старая карга! Да пусть те пусто будет! Он-то был вполне уверен, что в классе является единственным лохом, которому пришлось непроизвольно идти на пересдачу, да вот, оказывается, был тут и второй лох. — Эм, извиняюсь, – Осаму в мгновение ока состроил из себя невинного улыбчивого котёнка и, глядя на сидящую за первой партой одноклассницу с неимоверно пушистой причёской, ещё раз извинился, аки джентльмен: – Прошу прощения у прекрасной дамы, что таким ужасным образом её напугал. Анна Плугина, та самая одноклассница, ещё толком не отошедшая от подобного неожиданного эпизода, чуть даже смутилась такого манерного тона и деланного аристократизма речей. — Ничего страшного, – произнесла она, заворожëнно наблюдая, как юноша спокойно проходит по классу. – Можешь, кстати, ко мне сесть, – сказала Аня и сразу попыталась закрыть ладонью вспыхнувший вдруг румянец. Чтобы как-то вывернуть ситуацию, она пояснила: – Стефанида Павловна сказала садиться поближе, на первые парты... «Ну так, как минимум, тут ещё целых четыре места, помимо твоего соседнего, куда можно усесться в таком случае», – думал с по-прежнему никуда не девшимся раздражением Осаму, а вслух лишь согласился с Плугиной, мол, да, чего как неродные себя вести. Дадзай быстро скинул на стол всё нужное: ручку и тетрадь. Рюкзак же не соизволил даже на крючок повесить – просто бросил себе под ноги. Анна тем временем почему-то решила, что им двоим обязательно нужно вести какой-нибудь диалог. И потому осторожно его начала: — А это правда, что ты весь русский провёл в учительской в компании Игоря Дмитриевича? — Ну да, правда, – Осаму, чтобы не поддерживать зрительный контакт, раскрыл тетрадь и стал записывать всякую нужную для выполнения каждой работы банальщину в виде числа и знаменующего слова «диктант». — Это странно просто, – сказала, не упрекая, одноклассница. – Он практически никогда ни с кем из нас не общался, как с друзьями. Тебе повезло. Ты удивительный. Можешь найти общий язык абсолютно с каждым, – Аня нахваливала его без зазрения совести. — Слушай, а ты чего тут делаешь, кстати говоря? – попытался перевести тему Дадзай, чтобы безболезненно уйти от ответа и как-нибудь поскорее закончить разговор. — Ну, не все умеют правильно писать диктанты на ударения, – Плугина улыбнулась уголком аккуратно накрашенных губ. — Понятно, – односложно ответил юноша, а в мыслях активно думал, как бы ему избавиться от нежданной собеседницы. На две секунды молчания ему даже показалось, что у него это получилось. Однако... — А почему ты так разозлился, когда в класс зашёл? – невозмутимо спросила после паузы Анна. Осаму уронил ручку, громко стукнувшуюся о поверхность парты. — Прости, но я не в том настроении, чтобы вести беседу, – ответил он, уж в который раз наплевав на своё вечное ношение маски культурного и дружелюбного самозванца. Плугина, поняв, что разговор дальше не пойдёт, тоже извинилась и замолчала. Но толку от её молчания оказалось мало: Дадзай то и дело чувствовал на себе её восхищённо-влюблённый взгляд. Становилось как-то совсем уж не уютно. — О! Молодцы, дождались, – в кабинет вернулась Стефанида Павловна. И, честное слово, никогда ещё Осаму не был ей настолько рад. – Значит, пишем... На протяжении всего того, что диктовала учительница, парень всё ощущал, как в любую свободную секунду на него заглядывалась нынешняя соседка по парте. Вот как можно было сосредоточиться в таких обстоятельствах? Наконец, Стефанида Павловна продиктовала последнее слово и попросила сдать ей на проверку тетради, которые она тут же и начала проверять, сказав ученикам совсем немного подождать. Не зная, куда себя девать, Осаму решил притвориться услужливым пажом: поднял стулья за собой и за дамой, вытер с доски накаляканные цветными мелками буквы, далее сам стал рисовать какие-то непонятные узоры и снова стирать. Время тянулось неимоверно медленно. — По итогам проверки, ребята, – в кои-то веки заговорила руссичка. – Анечка, у тебя три. Плохо, на самом деле. Как экзамены сдавать будем? – Стефанида Павловна повернулась к шатену. – У тебя, Дадзай, высший балл. Ты точно учился в Японии? — Я хорошо знаю русский из-за матери. Она, пусть тоже из Японии, но много лет прожила в России, – поведал Осаму, надеясь, что за сказанную правду его отпустят быстрее. Так, слава богу, и произошло. Однако ж всё равно имелась преграда в виде пристающей с различными вопросами одноклассницы. — Дадзай, а расскажи о себе. Ты так много говоришь о Японии, но так мало непосредственно о себе... – приставала она, идя по лестнице следом за юношей. — В другой раз, – отрезал тот, быстро заходя в раздевалку, переобуваясь и также быстро выходя из неё, натягивая пальто прямо на ходу. — Дадзай, а проводишь меня до дома? – Анна Плугина еле за ним поспевала. Из-за спешки, она выскочила на улицу за Осаму в распахнутом пуховике и криво надетой шапке. — К сожалению, нет времени, – всё отнекивался он, а в мыслях думал: «к радости неимоверной». — Дадзай, а у тебя есть девушка? – Аня догнала его, целенаправленно идущего якобы домой. Тут уж Дадзай понял, что надо съëбывать от греха подальше. И чем скорее, тем лучше. Потому и придумал просто гениальную идею: включить левую музыку в своём плейлисте, чтобы было ощущение, будто ему звонят на телефон. Спокойная, негромкая и мелодичная музыка полилась из динамика — Ой, прости, Аня! – широко улыбнулся Осаму. – Мне звонят. Нужно ответить. Пока! И он побежал в сторону, где можно беспалевно обойти вокруг школы и попасть на задний двор, оставив позади ничего не успевшую сказать на прощание девушку. Нет, ему не было её жаль, вот такая он скотина. Пока бежал, Дадзай, даже не подумал выключить играющую на всю улицу песню.

Я бы вынес сотни раз боль Не замёрз когда вокруг снег

«Боже, это Киркоров? И что это делает у меня в телефоне?» – парень всё бежал, не останавливаясь. Холодный воздух трепал его коричневые волосы, создавая из более-менее нормальной причёски целый ворох беспорядочных прядей. Дыхание на морозе принимало видимые черты тёплых облаков пара. Длинные полы незастëгнутого пальто развевались и бились о голени, мешая свободному бегу. Снег под ногами то опасно скользил, то рыхлостью своей притормаживал движения.

Мне бы сладкою была соль Если б рядом ты была век

Наконец-то цель была достигнута. Задний двор школы – место без наличия камер видеонаблюдения, достаточно уединённое, и потому периодически пользующееся популярностью у всяких хулиганов. Благо не в этот раз. Дадзай привалился к стене, переводя дух. Огляделся. Достоевского, конечно, здесь не было. «Придëшь ли ты?» – думал он, садясь прямо в сугроб у той же стены, где стоял, и достал из своего рюкзака наиценнейшую вещь: толковый словарь русского языка авторства Ожегова и Шведовой. «По крайней мере, за этой вещью он точно должен прийти», – рассуждал парень, находя нужную ему страницу: сто восьмидесятую. Посмотрел, в каком столбце находилось искомое слово: третьем. Отсчитал число строки, на которой оно расположено: одиннадцатая. Составил шифрованное послание: «180-3^» и записал его на ещё не топтанном снегу.

Я б других не замечал лиц Я бы твой боготворил дух Всех бы синих подарил птиц Жаль, что нет у вас таких двух

Означало оно «друг». Первое определение, самое обычное. Дадзай хорошо помнил, как ещё на второй день их с Фёдором знакомства он ответил на «скоро обещают снег» вторым определением, художественным, а не фактическим. Тогда Достоевский сказал, что ответ был неверным. Может, верным будет как раз-таки этот? Всё же это хоть сколько-нибудь здравый способ вернуть утерянное общество загадочного одноклассника. «Здравый способ, который вряд ли его проймëт, – обречённо думал Осаму и тут же позитивно добавил: – Однако попробовать стоит. Это хоть лучше, чем ничего». Дадзай постоял рядом, смотря на надпись на снегу. «Скупо. Хочу добавить красок», – и он вытащил из кармана рюкзака ещё утром утащенный из учительской красный мелок, служивший ему и для прорисовки классиков на школьном полу, и биткой для тех же классиков. А теперь он послужит инструментом уличного настенного искусства.

Ты ушла ― с тех пор прошел год И огромный почернел мир

Осаму аккуратно вывел красным на крашенной светлым стене школы половинку сердца. Почему только половинку?

Только что-то все душа ждет Только верит в светлый день, мир

...Потому что остальное должен дорисовать другой человек. Дадзай оглядел своё творение, которое, если специально не искать, видно абсолютно не будет. Это расположение он выбрал чисто для того, чтобы другие не заметили нарисованное сердечко и не вздумали его стирать да закрашивать. Чтобы оно хотя бы на какое-то время оставалось на этом месте. Месте, где впервые он, Осаму, разговаривал с укравшим его сердце Фёдором. Повторялся припев песни и звучал проигрыш. Шатен повернул голову в сторону. Ветер дунул в лицо. Взор заметил знакомую фигуру в чёрной шубе и ушанке. Пришёл Он, будто бы с самим ветром, как лёгкая одинокая снежинка.

Ты поверишь, я б других не замечал лиц Ты поверишь, я бы твой боготворил дух

Ноги у Осаму почти что не слушались. Ватные, они подошли к стоящему средь снегов парню, встали напротив.

Ты поверишь?

Дадзай посмотрел в глаза необыкновенного оттенка, выражающие ровно то же самое, что и он: бескрайнюю душевную боль да тихую радость встречи друг друга. Осаму неуверенными руками обнял за плечи Фёдора. Тот его не оттолкнул, позволил заключить себя в неразрывной цепи объятий. Шатен держал крепко, плотно прижимал к себе чужое тело. В этот момент ему казалось, что от этого зависела вся его жизнь.

Ты поверишь, я б других не замечал лиц Ты поверишь, я бы твой боготворил дух Ты поверишь? Ты поверишь?

Дадзай уткнулся в чужое плечо, носом утонул в мягком тёплом мехе. Прошептал приглушённо: — Я люблю тебя, но пусть это не мешает нашей дружбе. Достоевский не ответил. Молчал. Песня же тем временем, чуть ещё поиграв, закончилась. Осаму разорвал объятия, одной рукой отключил музыку и звук, другая всё ещё покоилась на чужой спине. Их лица находились в непосредственной близости друг от друга. Той близости, когда торчащие во все стороны кудрявые пряди Дадзая без проблем могли касаться белого меха на шапке Достоевского. Воздух смешивал воедино облачка их горячего дыхания. Янтарно-карий и вишнёво-красный смотрели в упор, безотрывно. Но любовь не должна помешать дружбе. По крайней мере, пока что. Усилием воли, Осаму оторвал взгляд от этих так и манящих к себе глаз. Убрал руку, немного подрагивающую. — Спасибо, что пришёл, – выдал он, стараясь не смотреть на Достоевского. Фёдор опустил голову. Ему было больно, но он научился никогда не показывать своих эмоций. — Прости, но я не отвечу тебе взаимностью. Ни любовью, ни дружбой. Дадзай, по-прежнему на него не глядя, взял его за руку, холодную, как говорилось в той сказке, про которую упоминал маленький Никитка, и повёл Достоевского к начертанным на снегу символам. — Тут написано: «друг» первым значением. Но ведь и это неверный ответ? Верного ответа там не было, не правда ли? Достоевский легонько кивнул. Осаму этого ожидал ещё тогда, когда разгадывал шифр, сидя на холодном бетоне у импровизированной постели бомжа. Шатен, не заостряя на том внимания, подошёл к месту, где он минуты три назад нарисовал половинку сердечка. Потом снова вынул из кармана рюкзака красный мел и протянул его Фёдору. — Видишь это незаконченное сердце? Я не прошу принимать решение сейчас. И я знаю, но... Вдруг когда-нибудь настанет момент, когда ты всё же ответишь мне взаимностью? Пожалуйста, не говори нет. — Осаму, но... Дадзай взглянул на него грустно, свою тёплую ладонь прижал к чужой щеке, очертил мягкими подушечками пальцев острые скулы и линию подбородка. — Не говори нет хотя бы для того, чтобы не разбить мою единственную половинку сердца. Фёдор порывался сказать что-то ещё, но видя Осаму без всех его излюбленных дурацких масок, истинно несчастного и отчаявшегося, закусил язык и промолчал. Шатен убрал руку. Встал к Достоевскому боком и направил горящий янтарëм взор в почти что чёрное высокое небо, где мерцали движущиеся спутники, горели звёзды и где внизу, на горизонте, светила неровной половинкой ржавая луна. — Я знаю, почему ты не хочешь ни любить, ни дружить. Фёдор, прижимая к груди красный мел и массивную книгу в синей обложке, смотрел туда же, куда и Осаму. Ответил со вздохом: — Вряд ли.