Пробуждение

      Тихонькое пиканье какого-то аппарата.       Лёгкий запах хлорки, спирта и чистоты. Той давно забытой удушающей больничной чистоты.       На лицо что-то неприятно давит. Каждый вдох какой-то слишком мокрый, будто пытаешься согреть на морозе руки и выдыхаешь в сложенные ладони.       Тело наполнено морфийным мороком. Она в прошлой жизни никогда не получала серьёзных травм, но у неё было пару знакомых, которые попадали в аварии, и они рассказывали о чарующем чувстве, что дарит обезболивающая капельница. В новом теле, в новом мире она обычно обходилась специальными заклинаниями. Вайс плёл кружево на её ногах, навеки усыпляя вопящие нервные окончания, оставляя голос лишь тем, которые не ведают о боли.       Веки будто свинцовые, но она открывает их.       Белый потолок. Незнакомый белый потолок.       Нет. Она знает этот потолок. Знает.       Это не ровная меловая побелка, что встретила её в столичном госпитале.       Это панели, что украшают потолки всех государственных учреждений их страны. Да, и она не может видеть их достаточно чётко — в глазах всё плывёт. Линии отказываются складываться в сетку потолочных балок.       Она видела это, видела эту картину. Когда же? Когда?       Точно: её в той жизни удаляли зуб мудрости и заставили снять очки. Она почти час смотрела на эти расплывшиеся линии государственного потолка.       Не может быть. Не может быть.       — Вы очнулись, сер.       Милейшая мёд-сестра возникла перед её… нет, перед его взором.       Знакомая розовая форменная шапочка, дежурная улыбка, чёрные волосы, узкий разрез глаз, и слова… Слова… Слова, имеющие смысл. Да, он не забыл родного языка за 17 лет скитаний в другом теле.       — Хотите водички?       Он облизнул губы. Шершавые, как грубый наждак. Как давно он пил?       — Сколько… — как же сложно вновь говорить на родном языке после семнадцати лет молчания.       — Сколько я был без сознания?       Милая мёд-сестра набирала в лёгкие воздух для ответа, а в его голове одна за другой неслись беспокойные мысли.       Всё это просто сон его воспалённого, напоённого наркотиками сознания. Да, он просто пересмотрел аниме, и у него родилась эта причудливая история про девочек-волшебниц.       А Реруген? Реруген…       Как давно? Как давно он упоённо целовал её тонкие руки? Заглядывал в глаза, ныряя прямо в душу. Как давно они упали в омут ласк и страсти?       Вот, всего одно мгновение назад — они в объятиях друг друга, утомлённые бесконечным днём и горячей ночью, улеглись спать. Да, она уснула в его руках. И проснулась… Проснулся.       Нет, он никогда не любил ромкомы, а что та история с Реругеном, если не романтическая комедия?       Его слёзы. Его шрамы. Его улыбка. Его руки… Нет, не может быть, что это всё — придумкой его разума. Нет.       А Виша? Будь она его фантазией, то не грубила бы, не дулась, не обижалась, не настаивала на своём. Не была бы живой.       Нет…       Нет.       НЕТ!       Его Виша живая. Самая живая и самая настоящая.       А Вайс, её ласковый огромный дурашка?       Гланц, строптивый волчонок, которому предстоит стать великим.       Нойман? Кёнег? Её ребята. Её крыло? Ромель? Дебора? Цетуа? Рудерздорф? Да даже этот придурок Герман?       Не могло его сознание, сколько бы наркотиков в него ни влили, родить столько личностей, породить столь сложный и многогранный мир.       Не могло его сознание уверовать в бога, чтобы решиться на такое спасение. Чтобы решиться на спасение в забвение.       — Два дня, — наконец пропела его архангел в розовой шапочке.       — Где Виша?       Это просто другая форма, просто ей почему-то мерещится, что девушка говорит с ней на японском. Она снова в больнице. Что стряслось?       — Кто это? — снова поёт над ним архангел. — Ваша матушка отошла буквально на пару минут.       — Дай зеркало, — собственный голос грубый и низкий.       — Конечно, сер, — зеркальце явно уже было наготове.       Из зеркала на неё.       Нет.       Нет! На него смотрели знакомые строгие карие глаза.       На лице кислородная маска. Губы разбиты и потрескались. Голова перебинтована и явно побрита. На подбородке ссадина с двухдневной щетиной в придачу. Но это он. Как будто давно забытое лицо, но такое родное.       Невольно из горла вырвался облегчённый выдох.       — Вам больно? — тут же залепетала мёд-сестра. — Я могу добавить немного обезболивающего. Правда, вы везунчик, — губы девушки растягиваются в мягкой улыбке. Она предвидит его замешательство и произносит: — Вы везунчик. Попасть под поезд и отделаться всего парой переломов и десятком ссадин.       Он молчит, а она продолжает лепетать:       — Не переживайте, того урода нашли, задержали. Ваши родители, насколько я слышала, наняли прекрасного адвоката, его накажут по всей строгости закона.       Он молчал.       — Ваш начальник прислал цветы, посмотрите, — девушка указала на тумбочку, и там и вправду стоял чудный букет с корзинкой фруктов.       Он молча поднял руку, стянул маску, спрятал глаза за ладонью.       — Не переживайте вы так. Пару месяцев — и вы и не вспомните о переломах. К тому же… Прошу вас. Не плачьте.       Дальше всё было как должно.       Его осмотрел врач, опросил, где что болит, что он помнит. Потом была полиция. Тоже спрашивали, что он помнит. Потом был его семейный адвокат. Спрашивал, не собирается ли он отозвать обвинения. Хотя последний мог и не приходить, но с формальной точки зрения, когда больной пришёл в себя, он начинает распоряжаться своими обвинениями вместо представителей и вполне может отозвать их.       Потом были звонки. Целая куча звонков. Сообщений. Ещё двенадцать курьеров с цветами и корзинками с фруктами.       Он же сидел на кровати. Формально отвечал. Все списывали это на действие лекарств, а он просто не мог отделаться от воспоминаний.       Не мог убедить себя, что стоит жить дальше. Здесь. В безопасности и тишине. Здесь, где его тело не изуродовано шрамами. Здесь, где обстоятельства не выбросят его на фронт. Здесь, где у него есть друзья, коллеги и настоящая семья.       Да, мама приехала. Маленькая сухая старая женщина. Они не виделись… Полгода… Да. Именно полгода. Не семнадцать лет. Всё это просто глупая фантазия.       Вот новый звонок. От бухгалтера их фирмы. Они иногда играют с ним в онлайн-игры. Кажется, тот по другую сторону телефона искренне радуется, что он пришёл в себя.       А он вспоминает Вишу. Светлую девушку. Свою ведомую. И с каждым воспоминанием её лицо всё мутнее и мутнее. Голос всё размытее и тише. Он уже будто и не помнит сам голос, саму улыбку, а помнит только теплящееся в груди тепло. Но и оно угасает.       А Эрих? Тот. С пронзительными карими глазами. Почти чёрными, когда он злится. С паутинкой тонких шрамов на голове, закрытых густыми волосами. Тонкие пальцы в задумчивости зарываются в них и медленно исследуют эту паутинку, по как тот… Тот мужчина… Что он говорит… Небо голубое. Небо над окнами. Абрикосы. Горячая картошка. Золотые кудри. Бархатный голос.       Это всё… Кажется, когда он открыл глаза, он всё точно помнил. Но с каждым мгновением всё забывалось. Значит, это и вправду был просто до ужаса странный сон.       — Сынок, — мама взяла его за руку. — Вот, — пока он говорил по телефону, она почистила ему яблоки.       — Спасибо.       Сладкие, как мёд, дольки. В том мире. В том сне яблоки были другими.       — Я сделала шарлотку! — мелодично пропела Виша.       Синие игривые глаза.       Прижаться бы сейчас к её плечу. Боже… Прижаться бы к ней сейчас.       — Тебе не хорошо, сынок?       Снова прикосновение сморщенных с годами рук.       — Нет, мам. Всё…       — Малышка.       Тёплые губы целуют её щёки. Суетливые руки заправляют золотые локоны за ухо. Бархатный, обеспокоенный голос.       — Малышка, ты плачешь во сне. Малышка…       — Сынок.       Щелчок. Осознание, резкое как щелчок ковбойского хлыста, что преодолел скорость звука. Его голос, неожиданно твёрдый:       — Мам, а папа приедет?       — Конечно, он только закончит с делами…       Отвратительный. Холодный смех.       — Существо Х, ты не удосужился даже узнать, в какой семье я рос. Ладно, мама, замученная жизнью домохозяйка, она может ещё и приехала бы ко мне в больницу, а вот отец. Старый, мерзкий хмырь, ему нужна как минимум неделя, чтобы скорректировать расписание и выкроить для меня пару минут.       — Сынок, о чём ты говоришь? Сы…       — Моя мать, ха-хах. Моя мать отчитала бы меня за слабость, а не стала мне резать яблочки.       — Врача! Врача! — розовый колпак мёд-сестры замелькал на углу его поля зрения. — Другая мне будет резать яблоки. Верни меня к ней! Верни меня к человеку, которому будет больно от моих слёз! Мне не нужно это дешёвое представление!       Мёд-сестра попыталась ввести что-то в его капельницу, и он наотмашь заехал ей пощёчину.       Щелчок. Свист кончика ковбойского хлыста, что преодолевает звуковой барьер.       Лёгкие вот-вот разорвутся от прерывистого дыхания. Горло свела боль. Всё лицо мокрое от града слёз.       Нет, это не слёзы. Не только они.       Эрих. Карие глаза распахнуты так, что превратились почти в идеальные круги. В его руках пустая чашка. Он плеснул на неё водой.       — Милая, — девушка чувствует, как его руки трясутся, когда он прижимает ладонь к её щеке. Он целует её в лоб, в щёки, в виски. Суетливо смахивает слёзы с её ресниц. Тихо шепчет. Воркует над ней.       Она захлёбывается, задыхается и только тянет к нему руки.       — Тише, малышка. Тише. Танечка, всё хорошо. Это просто кошмар. Всё прошло. Ты просто очень сегодня устала, вот тебе и приснился кошмар. Всё хорошо. Я рядом, любовь моя.       Она жмётся к нему. Прижимается к крепкой груди. Тонет в нём. И слушает этот ласковый шёпот.       — Всё хорошо, просто плохой сон. Поплачь, если хочется. Я с тобой. Прости, что вылил воду. Ты не просыпалась. Мне показалось, ты начала холодеть. Ты такая холодная вдруг стала. И губы синие-синие. Ты прости меня за воду, я просто испугался. Подумал, ты захлебнулась слезами во сне. Ты ведь ни звука не издала. Обычно, когда ты плачешь, ты хотя бы скулишь, а тут совсем как мышка. Хорошо, я ещё не заснул крепко, и сосед мимо проходил. Пьяный, наверное, с таким грохотом упал.       — Прости.       — За что ты извиняешь? Не надо. Сейчас мы тебя умоем. Переоденешься в мою рубашку. Я постельное бельё поменяю, и мы ляжем спать. Всё хорошо будет. Не бойся.       — Прости меня. Прости. Я… Я чуть не забыла тебя.       — Танечка, — он чуть отстраняет её, чтобы их взгляды встретились, — это просто кошмар. Бывает. Мне они тоже иногда снятся.       — Нет… Нет… Ты не понимаешь…       — Ты такая белая. Неужели…       Таня быстро согласно кивает.       — Ох…       Он аккуратно берёт её руки. Медленно целует самые кончики пальцев.       Молчание. Не тягостное, а тёплое.       Он целует её руки. Морщится, чтобы самому не заплакать. Шепчет:       — Ты хотела остаться в том сне. Там было хорошо без меня, и ты… И ты решила меня забыть.       — НЕТ! — она снова ныряет в его руки. Снова к его груди. В эти тёплые объятия. В самую безопасную точку во всех известных её мирах.       — Объясни… Ты же не проснулась бы, не облей я тебя водой…       — Я там решила, что должна проснуться. Поняла, что это сон. Да… Да, он был чарующим. У меня там была мама со мной… Но там тебя не было. Я не хочу без тебя.       — Мама. Ты разве помнишь её?       — Нет, но там… Та женщина…       — Тсс… — он снова начинает ворковать над ней. Укачивать своим суетливым шёпотом. — Тише, тише. Всё хорошо. Все мы скучаем по маме. Моя мне тоже иногда снится. Она всегда носила красный фамильный кулон. Красивый рубин, который ей абсолютно не шёл. Она вся была такая чёрная, смолёная, ей вроде должен был идти этот кулон, но нет — он смотрелся на ней как рана. Как выстрел от пули, прошивший белые грудки.       — Ага.       — Что «ага»? Что такое, моя маленькая? Успокоилась немножко? Надо переодеться и сменить бельё, вдруг ты простынешь?       — Ага.       — Умоешься сама? Я пока тут всё сделаю.       — Да.       Снова тёплый поцелуй в самую макушку.       — Хорошо.       Таня не успела добраться до ванной, как в квартире раздался телефонный звонок.       Реруген недовольно буркнул:       — Кому я нужен среди ночи?       Взял трубку.       Таня услышала на другом конце взволнованный лепет своей ведомой, он молча передал ей телефон.       — Командир!       — Да, душа моя.       — Как вы?       — Нормально, кошмар приснился. Сейчас умоюсь, выпью молока и лягу спать. Как ты там? Не утонула в цветочном орамате?       Таня услышала, как Гланц недовольно буркнул.       — Я сказал, что это может подождать до утра.       Таня спросила:       — Что может подождать до утра? Звонок?       Виша немного замялась — это было так ей не свойственно: если уж она решалась что-то сделать, то перла на пролом, не замедляясь ни на секунду.       — Просто… Эх… Мне тоже кошмар приснился. Там… Всё такое…       — Настоящее?       — Да. Я… Я не сдержалась и позвонила Кёнегу, он сегодня дежурный, и он сказал, что ребята тоже все на ушах, тоже никто не спит, все вскакивают…       — Так, — холодно проговорила Таня, — приезжай в расположение. Я прибуду как можно скорее.       — Хорошо.       — До встречи.       Гудки опустевшей телефонной линии.       — Тебе не одной кошмары приснились?       — Ага.       — Разрешишь мне с тобой поехать?       Таня немного неловко улыбнулась:       — Признаться честно, я планировала умолять тебя со мной поехать, но раз уж…       — Всё-таки ты обо мне очень плохого мнения. Как я могу оставить тебя, если могу быть рядом и подлить немного масла в огонь?       — «Масла в огонь»? К чему это ты?       — Так я единственный из твоих приближённых, кому не приснился кошмар. Хотя если так подумать… — он задумчиво коснулся своего подбородка. — Выходит, я единственный, до кого богу нет дела. Если взглянуть на проблему с этой стороны, даже становится немного обидно.       Таня не смогла сдержать смех.