Вернутся к фанфику
Часть 2
15 сентября 2023, 21:57Парень слышит звук будильника с утра и понимает, что не хочет просыпаться. Вставать, будто в его университете — очень тяжело. Не манит даже та мысль, что сегодня целых две пары в компьютерном классе и он сможет поизучать разные крутые иностранные програмки за не менее классным компом.
Но он пересиливает себя, встаёт, надевает шорты и идёт умываться. Пытается привести себя в порядок минут пять, но смотрит в зеркало и видит перед собой бухающего Шастуна, что не спал неделю. Странно, но пофиг, пускай Арсений видит его таким.
Шатен бредёт на кухню за манящим ароматом и на тарелке видит омлет и пару тостов с чёрным чаем.
— ¡Buenos días! Я вчера увидел в холодильнике молоко с яйцами, подумал, что ты хочешь омлет. — говорит мужчина, наливая себе в чашку странно пахнущий кофе. — Ты выглядишь помятым, всё хорошо? — поднимая взгляд, обеспокоенно интересуется он, когда видит столь бледное, худое тело, но парень лишь быстро садится за стол.
— Еstoy bien. — говорит Антон, хмыкая. Что ж, он и правда бы не отказался сейчас отчего-то менее гастрономического, чем, например, всё те же паста или сальморехо, которыми его пытались накормить в стенах этой квартиры, и которые он охотно ел в университетской столовой.
— Ты вчера ходил в магазин без меня? — в ответ кивок, потому что «Когда я ем я глух и нем», а Антон уже запихнул в себя маленькую порцию омлета. — Я бы мог сам сходить, или сходили бы вместе…
Арсений невольно вспоминает, как они с четырнадцатилетним Антоном любили ходить в любой магазин вдвоём, выбирая там всякие нужные и ненужные вещи и долго смеясь над прикольными, странными или бесполезными штуками. Такие тёплые, свежие воспоминания приятно греют сердце и одновременно колят осознанием того, что Антон так больше не хочет. Не хочет, как раньше.
Шастун немного поёжился. Он тоже вспомнил те моменты, но всплыли они в его памяти еще вчера, а поэтому пришлось выкурить две сигареты, а не одну.
— Мне было не сложно и я хотел прогуляться. — отвечает он. Вроде как даже и вежливо, Арсений же в няньки ему не нанимался, что б таскаться за ним повсюду.
Они завтракают под тихую музыку из проигрывателя чьей-то квартиры — тут у многих открыты окна, потому что жарко, в том числе и у них. Антон не доедает вкусную порцию омлета, чувствуя себя сытым так, будто еще одна ложка или глоток чая — и его вырвет.
По дороге в университет состояние не улучшилось, а осталось такое же. Шастун бы даже хотел остаться дома по такому случаю, но блин, состояние сто проц дома пройдёт, а в этом учебном заведении осталось учится всего ничего. Разве он может упустить такой шанс?
Арсению о недомогании он решает не говорить. Он вообще хотел на завтрак блинчики! Как тот догадался сделать омлет? Правда, было бы хуже, если бы их приготовил именно Арсений, тот вообще ничего готовить ему не должен.
Благо, четверг у них не такой загруженный и активный, все-таки студентам дают передохнуть. Вот, например, сегодня пара по испанскому языку. Они всё предусмотрели, поскольку группа Антона предполагалась именно для тех, кто знает испанский не с рождения. И две пары айти, между которыми можно будет перекусить, но организм парня явно даёт понять, что есть он сегодня не настроен.
Конец второй пары — большой перерыв и время завтрака-обеда (кто как хочет), правда, парню сейчас ни до того, ни до другого, его сильно мутит, голова болит и крутит живот. В российском университете он бы сразу пошёл в общагу с таким состоянием, никого не предупреждая — пофиг. А тут ни общаги, ни знакомых, у которых можно попросить таблетку, — чёрт знает какую. Что там помогает от всего? И вряд ли в этой стране есть пенталгин. Домой он тоже не сможет пойти — квартира Арсения заперта и ключи только у него.
Тем временем по университетскому коридору расхаживают преподаватели, немного студентов, а побледневший Антон упирается рукой о стену, чувствуя, что плохо совсем. Дышать трудно, во всём теле слабость и грёбанные мушки под глазами мешают видеть предметы перед собой. Он сам не замечает, как медленно сползает на пол, а затем в глазах темнеет окончательно и он, падая всем весом на ноги, отключается совсем.
Почему быть одному страшно? Потому что ты не знаешь, к кому обратиться за помощью в трудную минуту, потому что нет человека, который захотел бы тебя спасти. В сложной ситуации, когда тебе стало плохо, ты никому не сможешь позвонить. Никто не заберёт и не вылечит тебя. Это очень страшно, отключаться в чужой стране, в чужом городе, в чужом университете, где совсем нет близких тебе людей и никто не придёт на помощь. Никто даже не вспомнит о тебе. Это очень страшно.
Сознание медленно приходит и ощущается собственное тяжёлое дыхание, сильная слабость в теле и ноющая боль в ноге. Затем слышится голос. Обеспокоенный, тревожный, такой знакомый, что в миг заставляет открываться глаза, пускай и с трудом.
Антон чувствует, как лежит на диване, полностью без сил, а рядом с ним туда-сюда ходит Попов, неразборчиво бормоча. Неразборчиво, потому что мозг сейчас слабый настолько, что слова ещё нужно разобрать, а это пока непосильная задача.
— Антон! Антон, ты как? Ты в порядке? — перед ним — Арсений. С уложенными назад волосами, длинными ресницами, обеспокоенно-голубыми глазами без дурацких очков и бледно-синей рубашке без галстука. Так ему очень идёт.
— Me duele.— на выдохе говорит Антон, не скрывая ничего. — Хочу в Россию. Пожалуйста... — просит он.
— Антош, потерпи, это акклиматизация. Сейчас придут врачи и помогут тебе. — Арсений выглядит очень напугано. Берёт антоновскую ладонь двумя руками, несильно сжимает и подносит к губам, смотря в глаза виновато, будто сам останавливает врачей и не даёт им помочь.
Антон, в силу слабости и отсутствия каких-либо мыслей, позволяет эти действия. Он позволяет помочь себе, потому что сейчас плохо настолько, что кажется, он вот-вот умрёт. Просто закроет глаза и заснёт вечным сном.
— Только не отключайся, Антон, ладно? Здесь очень хорошие врачи, они помогут тебе. — заверяет старший.
— Я тебя ненавижу. — Антон из последних сил выхватывает свою руку из чужих и кладёт себе на грудь, чувствуя, как громко и часто бьётся сердце, до боли в голове, будто с похмелья.
— Антон, я… — всё, что слышит парень, потому что стук в ушах перекрывает всё и темнота накрывает резко, после чего приятная пустота.
Слышится стук в дверь и чужие шаги. Подходят к Антону, осматривают, берут руку и что-то вкалывают, а затем, кажется, заставляют прийти в себя.
По ощущениям сон длился минут сорок. Сорок плавных, медленных минут абсолютной тишины вперемешку с бесчувственным телом. А потом глаза открываются легко и просто, без особых усилий, а из боли только лёгкое головокружение и покалывания в ноге.
— Антон, слышишь меня? — тихо спрашивает преподаватель, снова присаживаясь рядом, заглядывая в глаза.
— Что было? — лишь спрашивает Антон. Он будто воскрес. Нет больше тошноты, головокружения и температуры. Мозг не плавится и начинает нормально соображать. Так резко от состояния «Я труп и буду гореть в аду» до полного исцеления он ещё не переходил.
— Ты упал в обморок около кабинета айти, мне позвонили и я тут же вызвал врачей.
— А почему я здесь? — всё ещё не понимает парень. И, вроде бы, акклиматизация — такая банальная штука, которую можно было легко предусмотреть, но не предусмотрели, скорее всего потому, что не ожидали, что та проявится у парня спустя четыре дня. До этого наверняка были готовы.
— Я отнёс тебя на руках в свой кабинет. Сюда было ближе, а врачам без разницы, куда бежать к больному. Они хотели забрать тебя в больницу. — тише добавляет он, немного снижая тон и опустив голову. — Я их отговорил.
Охренеть. Ещё не хватало и в больницу местную попасть. Это правильно, что Арс отказался, потому что вряд ли бы его здесь в частную определили, да и вообще непонятно, как здесь лечат. В России говорят, тоже лечат хорошо. Ага. И местные поликлиники в помощь.
— Не нужно было. — хрипит шатен, имея в виду абсолютно всё сейчас. От появления того в его жизни восемь лет назад до ношения бессознательного тела по институту на руках. Мда, вся жизнь перед глазами пролетела.
— Антон, послушай… — брюнет встаёт и присаживается на край дивана, где лежал студент, последний немного подвинул для удобства ноги. — Я не очень понимаю, что я сделал не так и чем заслужил такое общение с тобой. Я правда был рад, что увижу тебя спустя столько лет. — тихо произносит он, не поднимая головы и полностью портя укладку на голове, запуская руку в волосы.
Антон усмехается.
Он правда не понимает?
— Вы ничего страшного не сделали, Арсений Сергеевич. Просто стали для одного подростка и товарищем, и учителем, и другом. Вы в один момент стали всем, а потом уехали, ничего не сказав, даже смс-ку не написав. Вы представляете, что тогда чувствовал этот человек? Он в один момент лишился куска жизни и заново учился жить, но верить, как и доверять, он больше не сможет никогда. — ядом выплёвывает парень и Арсений морщится, сильно зажмуриваясь от каждого слова, сильнее сжимая руку в волосах.
— Я не знал, что столько для тебя значу. — выдавливает он из себя.
— И вовсе нет. Просто обеспечили подростку психологическую травму, пропав и даже не написав куда и почему. Это всё пустяки. — Антон поудобней ложится на диване и смотрит в потолок, стараясь забыть всё собой же сказанное, дабы не вскрыться прям здесь.
Сейчас, мне станет легче, меня отпустит и я пойду покурю.
— Мне предложили хорошую работу в Испании, именно здесь, я и не собирался надолго оставаться в твоей школе, — объясняется мужчина. Но какая теперь разница, когда глаза неприятно щиплет и хочется просто вернуться домой, в одиночество, где Антон всегда был один. — Но у нас с тобой и правда были хорошие отношения, прости, я же не думал, что ты ко мне привяжешься так сильно.
— А вы ко мне что-нибудь чувствовали? — тихо спрашивает Антон, будто проверяя судьбу: будет ли он услышан?
— Может, и чувствовал. — Попов пожимает плечами, а потом резко переводит взгляд, поворачиваясь корпусом. — Тебе было четырнадцать, Антон, даже если и были какие-то чувства, куда я мог их деть? Мне через пять месяцев нужно было улетать в другую страну!
Парень продолжал лежать на спине, глядя в потолок, не давая слезам даже шанса на появление, хотя очень хотелось.
— Ненавидишь меня? — после минуты молчания задаёт вопрос мужчина, придя в себя.
— Больше жизни. — твёрдо говорит студент. — Всё ещё люблю вас, bastardo.
Попова будто током прошибает от этой фразы и он неверяще смотрит на бледного парня, что даже не пытается встать.
Ещё не понятно, чего он больше испугался — оскорбления или признания простого, как казалась Антону, факта.
— Антон…
— Три дня. — перебивает шатен. — Осталось три дня. И мы забудем друг о друге так же, как вы обо мне восемь лет назад.
— Я не забывал…
— Я вам не верю. — Антон медленно встаёт, чувствуя, что может идти. — Помните о детской травме подростка.
Он берёт свой рюкзак и осторожно шагает на выход, стараясь всем своим видом показать, что он в норме. Хотя ни хуя это не так. Ему всё ещё плохо, он безумно хочет в Россию, не хочет оставаться здесь, с этим мужчиной. А ещё, у Антона болит левая нога, как раз в районе бёдра, где расположены шрамы, и он хромает на неё, но всё равно идёт быстро, не хотя оставаться в институте ни на минуту.
Арсений долго думает над чужими словами, прежде чем сорваться с места и побежать за студентом.
— Антон, подожди! — на улице, по дороге домой, кричит Попов, догоняя. Далеко он ушёл. — Ты правда любишь меня?
Хм, как это важно для него.
— Нет. Пойдёмте домой. — ровно говорит Шастун, и Арсений молча кивает, поджав губы, видя убитое, бледное лицо.
Они доходят до дома и молча заходят в квартиру, снимая с себя обувь.
— Мне нужно дать тебе таблетки, чтобы привести тебя в норму, и… Антон, у тебя кровь. — ошарашенно говорит брюнет, смотря на левое бедро парня, где на синей ткани джинс расплылось бордовое пятно.
— Чëрт… Qué mal momento… — шипит парень, стараясь не показывать всю боль, которая доставала его ещё на улице.
— Откуда у тебя кровь? Да ещё и так много?! — Арсений выглядит не то, что бы потерянным — напуганным, а Антон по опыту знает, что несвободные джинсы нужно как можно скорее снять, а открывшиеся раны обработать.
— Принесите мне аптечку, я сделаю всё сам. — серьёзно говорит он, проходя в ванную.
— Откуда кровь, Шастун?! — не унимается преподаватель и Антон, честное слово, вот-вот ударит его.
— Упал. Принесите аптечку. — сквозь зубы цедит Антон и брюнет наконец уходит за ней в свою комнату.
Антон ждёт, стоя на пороге между ванной и коридором, всё ещё в джинсах, когда Арсений появляется из-за угла с небольшим ящиком медикаментов и хочет пройти с ним внутрь.
— Я сам. — останавливает его на пороге Антон, протягивая руку, чтобы забрать аптечку.
— Я должен осмотреть рану. — Попов с места не сдвигается и ящик не отдаёт.
— Нет, я сказал — сам.
— Антон. — рычит преподаватель, видя, как пятно на джинсах растёт в диаметре, а глупый студент даже не додумался их снять. Он проталкивается внутрь и закрывает дверь на замок, ставя аптечку на стиральную машинку. — Раздевайся.
Выглядел, что бы вы понимали сейчас, достаточно угрожающе и убедительно, а потому Антон мысленно сдался, да и то, что находилось под кровавым пятном одежды — сугубо его проблемы. Он никому этим не сделал хуже, ни к чему не принуждал и не показывал, не заставлял делать так же, а значит, его никто не смеет осуждать.
Да, наверное, только осуждения от преподавателя он боялся больше всего.
— Вставай в ванную, пока не запачкал кровью пол, джинсы и носки кидай в стирку, наверное, надо будет… — брюнет всё это время искал в аптечке нужные медикаменты для обработки, но как только поднял взгляд на пострадавшее место, замер с ватой и упаковкой таблеток в руках. — А… Антон?
Он не отрываясь смотрит на рану, пытаясь развидеть её, но время идет, кровь с ноги, щекоча кожу, струйками течёт вниз, а глубокие, длинные полосы, расположенные друг на друге, всё продолжают истекать красной субстанцией и не исчезают перед мужчиной.
— Блять.
Это точно не шрам, заработанный на футболе при несчастном случае, точно не «бегал по школе и упал, рассекая ногу» и абсолютно точно не травма, которую можно было бы получить, упав в обморок на ногу всем весом.
— Боже, Антон… — Арсений забывает про всё вокруг, смотря в одно кровавое месиво перед собой.
— Вы вроде рану обработать хотели. Обрабатывайте. — отдёргивает его Антон, чудом заменявший всю боль, идущую из ноги, злостью и стальным тоном. Нужно будет выпить обезбол.
— Да, да, сейчас. — мужчина встаёт с колен, чуть не падая и при этом и не ударяясь о стиральную машинку рядом, судорожно находит перекись и вату с бинтами, трясущимися руками ставя их на бортик ванны.
— Возьмите себя в руки, будущий кандидат наук. — строго говорит Антон. И этот человек собрался ему помогать?
Арсений трясёт немного головой, беря себя в руки. Он бы хотел сказать, что никогда такого в живую не видел и уж тем более не оказывал первую необходимую медицинскую помощь открытой ране с не сильным, но долгим кровотечением, хоть и учился делать это в теории в двух странах, но не стал, то ли попросту теряя дар речи, то ли просто чтобы не пугать пострадавшего.
— Но… Мы же обязательно поговорим об этом, да? — проглотив несуществующий ком в горле, севшим голосом спросил Попов, начав обрабатывать рану, первым делом смывая уже натекшую и успевшую застыть на ноге и открытых шрамах кровь струёй воды из душа.
— О чём? Это не ваши проблемы. Я не считаю нужным никого в это посвящать.
— Но так же нельзя… — Арсений берёт баночку перекиси и, не предупредив, льёт на ногу, от чего Шастун скривляется, от боли хватается руками за чужие плечи и впивается в них, шипя в унисон с пеной на ноге.
Брюнету должно быть очень больно, но он терпит, ничего не комментирует, лишь поджимает губы и продолжает обрабатывать рану, накладывая на обеззараженную рану бинты.
Страшно представить, что сейчас творится у него на душе. Как же тот четырнадцатилетний мальчишка сильно отличается от взрослого Антона — замкнутого, пережившего боль, такого обозленного теперь на весь мир. И мужчина поговорил бы с ним, выяснил, что с ним произошло и какой случай, пока его не было в стране, заставил парня поменять себя и своё отношение к миру. Врезал бы обязательно виновнику, но только вот всему виной оказался он сам. И никто больше.
— Потерпи. Дать обезбол?
— Да. — зажмуривая глаза, сквозь зубы произносит Антон и только сейчас понимает, что всё это время сжимал чужие плечи через ткань рубашки, отчего они вспотели и на одежде остались влажные следы.
Арсений помогает ему вылезти из ванной, после чего Шастун пьет обезболивающие, умывается, стирая с лица заплаканные глаза и дорожки слёз— он от боли даже губу прикусил до крови — пока мужчина собирал разбросанные в тревоге медикаменты.
— Тебе нужно поесть, чтобы выпить таблетку. — между делом говорит он.
— Меня сейчас вывернет от любой еды. — парень закрывает воду в кране, вытирает лицо лежащим рядом полотенцем и перешагивает через преподавателя, направляясь к себе в комнату.
Он сейчас очень хочет в Россию, в прежний климат, нога неприятно ноет и щиплет, скоро начнёт чесаться под повязкой, и это самое отвратительное. Хочется назад, домой, без этого всего. Проснуться в общаге и понять, что это страшный сон, забыть про него и пойти на вторую пару.
Антон сам не замечает, как начинает тихо скулить от боли и досады.
— Ты чего? — в комнату проходит Попов с горсткой таблеток в руках и стаканом воды.
— Всё нормально. — Антон открывает глаза, но не просыпается в общаге, от этого хуже.
— Тебя нужно отвлечь. На, выпей. — брюнет протягивает стакан с таблетками и Антон пьёт, думая, что если его и пытаются отравить, то тем лучше, он устал мучиться. — Я знал, что акклиматизация не пройдёт легко. — он окидывает лежащего на кровати парня взглядом. — Поговорим? — после поставленного на журнальный столик пустого стакана воды спрашивает преподаватель.
В ответ — тишина и закрытые глаза, но Шастуна всё равно нужно отвлечь от мыслей, потому что, если он начнёт бредить (а он уже начал), то до родной страны может и не добраться.
— Долго переживал по поводу моего отъезда?
Шастун прикидывает, даже не думая отвечать нечестно. Если он будет врать сейчас, то обманет самого себя, а этого он не хотел.
— Семь лет.
Тяжёлый камень по типу булыжника падает на Арсения, сдавливая грудь. Зачем он интересуется? Можно же просто спросить про погоду? Но этого будет недостаточно, а эти вопросы его волнуют с недавних пор.
— Хотел меня забыть?
— Хотел вас ненавидеть. Вас, и пасту, и испанский, и зелёный мятный чай… А в итоге учить язык вошло в привычку, а всё остальное… Я отвык. — как всё-таки тяжело говорить вслух то, о чём молчалось с самого начала. О чём не расскажешь, не откроешь душу не просто потому, что некому, а потому, что страшно.
Страшно почувствовать боль.
— Решился всё-таки прилететь в Испанию? — сменил тему мужчина, видя, какую боль им обоим начинает доставлять разговор.
— Да, но меня особо и не спрашивали, а я и не отнекивался. Всегда мечтал побывать в этой стране, а тут ещё и на халяву. — понемногу возвращается прежний Антон: на лице мелькает улыбка, цвет кожи не бледный и не сливается с белым листом бумаги или той же белой повязкой на ноге. Таблетки помогают.
Попов рад, что организму парня иностранные лекарства пришлись по душе. От них максимальная польза, за этим и его состоянием он следит внимательно, не смея отвлекаться, и только задаёт наводящие вопросы. Но вот повязка на ноге. Черт. Она срывает весь положительный настрой.
— Антон, а… Из-за чего ты начал это делать? — тихо спросил старший, будто надеясь, что его не услышат или поймут без слов.
— Психологическая травма, Арсений Сергеевич. — вроде легко, пожав плечами, но колкостью с помощью полного имени. — Нужно же как-то было справляться с болью.
— Но так же нельзя, Антон, твои порезы…
— Арсений Сергеевич. — резко перебивает студент, повысив голос. — Я сам со всём разберусь. Не лезьте больше в мою жизнь. Никогда.
— Я скучаю по прежнему Шастуну… — тихо говорит преподаватель, не замечая этого. Он ведь и правда скучает. Возможно, даже глубоко в душе вспоминает, как сбежал больше от ответственности за подростка, чем за хорошим местом работы. Он ещё тогда понимал, что неравнодушен к нему. — Прости меня, Антош. Я и правда веду себя, как bastardo. Qué… Что я могу сделать для тебя?
— ¿Volver al pasado y quitarme la hoja? — спрашивает парень, упиваясь чувством вины напротив.
Давай же, давай, вини себя. Восемь лет жил спокойно, пока я страдал.
Ему нужно, чтобы Арсений пострадал тоже. Ему это необходимо для баланса, чтобы тот понял, как это больно, как duele mucho. И тогда у них будет возможность общаться на равных, когда оба будут знать, через что прошли.
Но чужой вины хватает ненадолго. Всё же преподавателя становится жаль. Его тусклые голубые глаза, сжатые в кулаки руки и любимые когда-то до беспамятства чёрные волосы, что грозились быть вырванными в клочья или поседеть.
— Вы уже ничего не сделаете, Арсений Сергеевич.
— Я хочу, чтобы ты был счастлив. — так же тихо, почти хрипло, сидя на кровати около чужих ног и сжимая руки в замок.
Повисло молчание.
Антон задумывается. Что могло бы сделать его счастливым? Вот прямо сейчас, что нужно сделать, чтобы он был счастлив? Он не жалеет о порезах, не жалеет о привычке курить, не жалеет о институте, в который поступил сам и на бюджет, не жалеет и о том, что оказался здесь.
Зачем жалеть о том, что уже сделано?
Значит, нет смысла жалеть и о встрече с Арсением. Больно, неожиданно, неприятно, но не жалко. Было и было, даже есть.
И если у Антона эта встреча никак не изменит его нынешнее состояние — он продолжит курить, учиться и страдать, — то Арсений явно сломается под грузом всего раскрывшегося. По крайней мере, он выглядит таким.
— Что у вас со зрением?
Мужчина мелко вздрагивает, возвращаясь в реальность, и смотрит на парня.
— Испортилось в силу возраста и работы. — пожимает плечами он.
— А линзы?
— Я ношу их, но редко. Мне сказали, что лучше очки. Мне идёт? — с грустной ухмылкой спрашивает преподаватель, смотря на бывшего ученика.
В ответ Антон решает показать фак, потому что нечего тут такие вопросы задавать, для чего приходится комично приподнять голову вверх, дабы видеть собеседника целиком. Тот от такого жеста только тихо посмеивается.
— Прости ещё раз. Тебе стало лучше?
Шастун думает пять секунд, ощущая свое тело.
— Не очень. Я чувствую себя очень усталым, как будто месяц без выходных пахал.
— Понимаю. Это акклиматизация, она скоро должна пройти, если пить все лекарства. Но на завтра я отпрошу тебя от занятий, преподаватели поймут. Вообще, они не ждали тебя первые три дня. — на лице мужчины скользит легка улыбка.
Антон мычит что-то недовольно, вроде бы и протестуя, а вроде и понимая, что завтра никуда не пойдёт, как бы ведя спор сам с собой.
— А если завтра я смогу пойти? Ну, буду чувствовать себя нормально?
— Антон, пару дней всё равно придётся отлежаться. — объясняет старший, вставая с кровати, направляясь в другую комнату.
— Я не хочу! ¡Iré al Instituto mañana y no me detendrán! — кричит он ему вслед, когда преподаватель уже скрылся за дверью.
— Какой же ты упрямый, Шастун! — недовольно-весело причитает брюнет и Антон смеётся, припоминая уже такие случаи восьмилетней давности.
В голове сейчас пустота, а после ещё одной пары выпитых таблеток — лёгкость, так что ему хорошо. Хорошо лежать на кровати в чужой квартире и думать, что, возможно, хозяин этой самой квартиры не самый плохой человек и у него тоже есть сострадание. Возможно, Антон сможет попытаться сдружиться с ним снова, давая крошечный шанс.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!