Игра (Белая и Субботин)

Номер в гостинице «Южный двор» оказался стандартной провинциальной «двушкой»: двуспальная кровать, продавленный диван, шторы цвета переспелой вишни и запах дешёвого освежителя воздуха. Лёгкий, но навязчивый, как склероз старой девы — хозяйки отеля. Леонид Субботин стоял на пороге с дорожной сумкой в руке и чувствовал, как желваки ходят под тугой, гладкой кожей бритых скул. Потому что он, старший лейтенант полиции, оперативник ФЭС, человек, брат которого воевал на Донбассе и погиб за Родину, боялся войти. — Вы кого-то ждёте? — раздалось за спиной. Он обернулся. Татьяна Белая стояла в коридоре, зажав под мышкой планшет для баллистики и ведя за собой маленький чемодан на колёсиках. — Ты? — выдохнул он. — Я, — спокойно ответила она, но в ясных глазах мелькнуло что-то злое и растерянное одновременно. — Выходи, Лёня. Или стой так до утра. У меня допуск к закрытой базе данных, а у тебя — кризис идентичности. Кто из нас ценнее для Родины, как думаешь? Он шагнул в сторону. Она прошла мимо — пахнуло горьковатой вишней, не освежителем, а настоящей, из её духов. Поставила чемодан, огляделась, потом повернулась к нему. — Это подстава, да? — сказала она негромко. — Начальство знает, что мы не разговариваем два года. Или три? Я сбилась со счёта. — Два года, десять месяцев и… — он запнулся, — неважно. — Вот видишь. Даже ты сбился. Они замолчали. Где-то внизу хлопнула дверь, загрохотала тележка с бельём. Командировка в Рязанскую область, по делу о подделке баллистических экспертиз в трёх регионах — важное, скользкое, с грифом «секретно». А заселили их в один отель. В один номер. Субботин закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Усталость последних суток — электрички, автобусы, сборы, поломанный график — давила на затылок. — Слушай, — сказал он глухо. — У нас два выхода. Первый: я иду к администратору и устраиваю скандал. И что? Мне скажут, что свободных номеров нет. Я начну спорить. Вызовут патруль. Удостоверения предъявим, раскроемся. Дело — коту под хвост и Султанов с Рогозиной нас живьём съедят. Ты этого хочешь? — Нет, — она села на край кровати, аккуратно поджав ноги. — А второй? Он поднял голову. В зеркале на тумбочке отразилось его лицо — брутальное, с жёсткой линией рта, тридцатиоднолетнее, почти лысое. Отец всегда говорил: «Лысина — это броня». — Второй, — медленно сказал он, — мы забываем, что мы в ссоре. И становимся теми, за кого нас сейчас приняли. А приняли нас, Таня, за пару. Она не дрогнула. Только голову склонила набок, лунообразное лицо стало внимательным и чужим. — Приняли, потому что мы заселялись одновременно, ты назвал меня «дорогая», когда брал ключи, а я улыбнулась, как дура. Администратор улыбнулась в ответ — мол, понимаю, молодые, красивые. Так? — Так. — И что мы должны делать? Играть в любовников? Молодожёнов? — Ну, для свадебного путешествия этот номер не годится, — усмехнулся Лёня. — До конца операции. Два дня. Татьяна Михайловна Белая — капитан, баллистик, трасолог, женщина, под чьими руками пластилин пуль казался непротиворечивой математикой — вдруг рассмеялась. Недолго, горьковато, но с тем звоном, от которого у Субботина всегда ёкало. — Ты хоть помнишь, из-за чего мы поссорились? Он напрягся. Память выдала только смазанное: совещание, резкое слово, её слёзы — нет, не при нём, потом — его дурацкая гордость, её молчание. И поезд ушёл. — Нет, — честно сказал он. — Забыл. — И я забыла, — она потянулась к планшету, расстегнула замок. — Осталась только злость. Глупая, сухая злость, как песок в ботинке. Я не знаю, зачем мы её носили так долго, Лёнь. Но если мы сейчас не сыграем — мы оба трупы карьерные. Ты сильный? Сыграй. Он посмотрел на неё. Короткое платье, тонкие лодыжки, лицо светлое и круглое, как полная луна в морозную ночь. И глаза — серые, пронзительные, которые видели насквозь не только гильзы, но и его душу. «Она же старше меня почти на десять лет, — подумал он. — Почему я боюсь её больше, чем огнестрела?» Вслух сказал: — Договорились. С завтрашнего утра я — твой любовник. А ты — моя женщина. На людях. До окончания дела. Она встала, подошла к нему вплотную. Ей до его подбородка, как до горизонта. — Тогда обними меня сейчас, — попросила она тихо. — Для разминки. Чтобы мышцы запомнили. Он медленно, будто входя в холодную воду, положил руки ей на талию. Она была тёплой, маленькой, неожиданно податливой — и одновременно стальной, как баллистический панцирь. «Игра, — сказал он себе. — Всего лишь игра». Но сердце стучало уже не по-служебному. Утро началось с того, что Татьяна вышла из душа в одном полотенце. Субботин, который спал на диване в трениках и футболке, открыл глаза и замер. Она стояла спиной, вытирая волосы — чёрные, блестящие, ниже лопаток. На левой лопатке — родинка в виде крошечной галактики. Он не должен был знать про родинку. Он её раньше никогда не видел. Откуда же знал? — Ты чего дышишь? — спросила она, не оборачиваясь. — Время уже шесть утра. Через час встреча с агентом в «Салюте». Успеем позавтракать? — Успеем, — голос сел. Он откашлялся, встал. — Поехали? Игра началась? Таня развернулась к нему и улыбнулась. Открыто, обаятельно, воздушно. В «Салюте», за вторым столиком от входа, сидел их агент — мелкий перекупщик оружия, которого они вели полгода. Татьяна села рядом с Субботиным так близко, что её бедро прижалось к его ноге. Он обнял её за плечи — жест собственнический, тёплый, слишком натуральный. Она положила голову ему на плечо. — Какие молодые, — с завистью прошептала официантка, принося счёт. Субботин поцеловал Татьяну в висок — машинально, по сценарию. Губы ощутили шелковистость кожи и лёгкую дрожь. Она не притворялась. Или притворялась блестяще. Дальше — два дня спрессовались в один нервный комок. Выезды, осмотры, разговоры со свидетелями. Они работали чётко и профессионально. Иногда спорили, но всегда всё было исключительно в рамках. А вечером возвращались в номер, и сценарий включался снова. На второй вечер он заказал ужин в номер. Она удивилась. — Не обязательно, Лёнь. Мы и так уже переиграли. С агентами встретились, материалы собрали, завтра утром в Москву. Можно перестать. — Нельзя, — сказал он. — В гостинице камеры. — И поэтому ты заказал шампанское? Для камер? Он посмотрел на бутылку в ведёрке со льдом. И правда, шампанское. Взял наугад в меню, не думая. Рука потянулась сама. — Для убедительности, — сухо ответил он. Она открыла шампанское, не дожидаясь его помощи. Сорокалетний капитан умела всё: стрелять, готовить, вскрывать бутылки, читать трассы на пулях и прятать боль за улыбкой. Она разлила по пластиковым стаканчикам (бокалы в номере не предусмотрели), подняла свой, чокнулась с его. — За то, чтобы мы не убили друг друга до возвращения домой, — сказала она. — За это. Выпили. Она села напротив, поджав ноги по-турецки прямо на постели. Платье задралось, но она не обратила внимания. Он — обратил. Но сделал вид, что ничего не заметил. — Слушай, — сказала она вдруг другим голосом, без игры, без брони. — А ведь и правда забыли. Я помню, что злилась. Что ты вроде говорил что-то про мои методы. Но деталей — ноль. — А я помню, что ты назвала меня «амбалом с ментовскими замашками», — усмехнулся он. — И обиделся. Потому что в тот день меня чуть не подстрелили. Ты не знала. Она поставила стакан на тумбу. Глаза её стали влажными, но Белая не из тех, кто плачет перед кем-то. — Дурак ты, Лёня, — только и сказала. — Два года молчания из-за того, что я не знала, что тебя чуть не убили. А ты не знал, что у меня тогда крестник в больницу очередной раз попал. А надо было нам просто спокойно поговорить. — Тань, — он пересел на её кровать, оказался близко, очень близко. — Мы ведь могли так и не заговорить до пенсии. Спасибо Султанову — подсунул нам этот номер. — Думаешь, случайно? — Не знаю. Но теперь уже неважно. Она подняла глаза. Вблизи её лицо оказалось не просто красивым — оно было родным. Каждая черточка, каждое мимолётное выражение. Он понял, что смотрит на неё не как на коллегу, не как на женщину из игры. Как на свою. — Игра кончилась, Лёня, — прошептала она. — Завтра Москва. Можешь не продолжать. — А если я не играю? — спросил он. Она не ответила. Вместо этого взяла его руку и переплела свои тонкие пальцы с его. В этом жесте не было ничего любовного. Только «не отпускай». Москва встретила их хмурым ноябрём, мокрым асфальтом и звонком от Рогозиной. — Вернулись? Жду в кабинете. — голос полковника звучал так, будто она уже всё знала. Рогозина встретила их с улыбкой. — В Рязани сработали хорошо. Султанов доволен. Агент дал показания, задержания послезавтра. Вопрос: почему вы поселились в один номер? Вы же приехали независимо друг от друга. Субботин и Белая стояли рядом. Не касаясь, но воздух между ними искрил так, что даже полковник это почувствовала. Подняла глаза, перевела взгляд с одного на другого. И улыбнулась ещё шире. — Техническая накладка, — чётко сказал Субботин. — В гостинице сбой произошёл. Мы не стали поднимать шум, чтобы не привлекать внимания. Операция была важнее. — Да, — добавила Татьяна ровно, спокойно. — Мы действовали по обстановке. Полковник довольно хмыкнула, затем махнула рукой. — Ладно. Идите. Отдыхайте два-три дня. — Лёнь, — когда они вышли из кабинета, Таня осторожно коснулась его руки. — Это была игра. Да? Он медленно повернулся к ней. В коридоре ФЭС, под люминесцентным светом, среди шума и суеты, он смотрел на неё так, как будто они опять были в том дурацком номере на двоих. — А тебе кажется, что игра? — спросил он. Она молчала долго. Потом улыбнулась — той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. Воздушной, лёгкой, обаятельной. Но теперь он видел, что скрывается за ней — сорок лет, усталость, одиночество, стальная воля и нежность, которую она никому не показывала. «Только мне», — подумал он. — Я уже не знаю, Лёня, — сказала она. — И это меня пугает. — Тогда давай разбираться вместе, — взял он её за руку. — У меня дома. Я приготовлю ужин. Не спрашивай, умею ли я готовить. Она рассмеялась — звонко, открыто, как тогда в первую ночь в гостинице. — А ты умеешь? — Научусь, — пообещал он. — Я не играл. Последние два дня. Совсем. — добавил он тихо. — Я знаю, — Таня кивнула, подходя к нему ближе. — Я тоже. За стенами здания моросил московский ноябрьский дождь. А в буфете ФЭС двое бывших врагов, а теперь — никто ещё не знал кого — заваривали растворимый кофе и никак не могли наговориться. Игра закончилась. Начиналась жизнь.