Перемирие (Власова и Майский)

Недавно отстроенный дворец бракосочетаний сияет красотой. Люстры, зеркала, ковры. Но настроение у пар, находящихся в фойе отнюдь не праздничное. Кто-то плачет, кто-то просто молчит, кто-то усиленно делает вид, что ему всё равно. Майский и Власова стоят друг напротив друга. Они единственные во всём коридоре, кто не сидит, а именно стоит — словно перед решающей схваткой. Майский — в своей неизменной черной кожаной куртке, под которой футболка с логотипом рок-группы. Он опирается локтём о подоконник, всем своим видом демонстрируя расслабленность, которую не чувствует. Власова — в строгом тёмном костюме, каштановые волосы собраны в тугой пучок. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Она смотрит куда-то в стену, отвернувшись от него. — Долго они там, — сухо комментирует Власова. — Очередь как на параде. — А ты куда-то спешишь? — усмехается Майский. — Ах да, на дежурство. Тебя же теперь с Даниловым ставят. Поздравляю. Хорошая замена. Не чета некоторым. — Ты это специально, да? — Рита резко переводит на него взгляд. — Чтобы я вот сейчас, прямо на людях, приложила? Не дождёшься. Я выше этого. — Выше, Рита, ты всегда была, — язвит Сергей. — Выше всех. С пьедестала, поди, и ветер дует сильнее, и мужики внизу копошатся мелкие, недостойные твоего командирского внимания. Мимо проходит пожилая пара. Женщина с сочувствием косится на них, мужчина ускоряет шаг. — А ты не копошился бы с каждой лаборанткой, — тихо шипит Рита, — которая глазки строит, глядишь, и до пьедестала бы дорос. А то всё по стажёркам, по стажеркам… Стыдно, Серёж. Сорок пять лет мужику, а ведёшь себя как… Майский перебивает, подаваясь вперед: — Как кто? Как байкер? Я такой, Рита. Я когда на своём байке по городу мчусь, у меня душа поёт. А когда с заданий возвращаюсь, мне дома «танк в юбке» разнос устраивает за плохое настроение. Я устал. — А я, думаешь, не устала? — голос Риты предательски дрожит. — Каждый вечер, засыпая, думать: а вдруг сейчас ночью разбудит звонок, и скажут: «Ваш муж в реанимации»? Или хуже — «приезжайте опознавать». А ты в это время с очередной «длинноногой» кофе пьёшь и шуточки травишь! — Да, вот такая служба у нас, чёрт возьми! — взрывается Сергей. — Я с ними в одной комнате сижу, пока они экспертизы делают! Я, по-твоему, должен молчать как рыба об лёд? А ты… ты хоть раз меня пожалела? Хоть раз сказала, что боишься, что переживаешь? Нет! Только приказы: «сделай то», «не смей этого»! Из кабинета выходит женщина-регистратор с усталым лицом. — Майский — Власова? Проходите, — безэмоционально произносит она. Они заходят в кабинет. Просторная комната, стол, на стене герб. Регистратор садится, раскрывает паспорта. — Брак, заключенный между Майским Сергеем Михайловичем и Власовой Маргаритой Сергеевной… расторгается, — скороговоркой произносит женщина. — Подпишите здесь и здесь. Майский берет ручку. Секунду смотрит на лист. Власова тоже тянется за ручкой. Их руки почти соприкасаются. Оба замирают. — Рит… может. — Сергей делает последнюю попытку. Власова резко поворачивается в его сторону. Затем ставит подпись. Четко, размашисто. Майский, помедлив, ставит свою. Регистратор ставит печати, протягивает свидетельства о расторжении брака. Они выходят в коридор. Теперь они стоят не напротив, а рядом, но между ними словно бетонная стена. — Вещи забрать… когда можно? — тихо интересуется Майский. — Да хоть сегодня, — равнодушно пожимает плечами Власова. — У меня дежурство. Ключи под ковриком. Забери свои железяки, куртки. И пластинки свои. Чтобы духу твоего не было. Она резко разворачивается и уходит, чеканя шаг по кафельному полу. Майский смотрит ей вслед. В его глазах — боль пополам с облегчением. Три года спустя. Холодный свет ламп отражается от кафеля и хромированных поверхностей. Тишина, нарушаемая только ритмичным попискиванием кардиомонитора. В палате, на койке, заваленный бинтами и опутанный проводами, лежит Серей Майский. Левая половина груди туго забинтована, под повязкой угадываются дренажные трубки. Лицо бледное, заострившееся. Дверь бесшумно открывается. На пороге стоит Маргарита Власова. Каштановые волосы распущены, вместо тёмного костюма платье цвета слоновой кости с накинутым на плечи медицинским халатом. В руках Рита судорожно сжимает пакет с апельсинами. Её лицо, обычно жесткое и непроницаемое, сейчас осунулось, под глазами тени. Она делает шаг, другой, останавливается в ногах кровати. — Живой… — тихо шепчет Рита, прикрывая глаза. Майский медленно открывает глаза. Сфокусировав взгляд на ней, он кривит губы в слабой пародии на усмешку. — Рита… Явилась… Танк в юбке приехал проверить, не подбили ли «байкера»? Власова вздрагивает, словно от пощечины. В глазах вспыхивает прежний огонь, но быстро гаснет, сменяясь усталостью. Она ставит пакет на тумбочку, не глядя. — Я не за этим, Серёж. Рогозина позвонила. Сказала, что ты… что всё плохо. Я думала, не успею, — она замолкает на несколько секунд. — Думала, не увижу уже. Майский пытается приподняться на локте, но морщится от боли и падает обратно на подушку. — А зачем тебе меня видеть? — цедит он сквозь зубы. — Команду отдать? «Встать! Смирно! Отставить ранение!»? Надоело. Всё надоело. Ты мне всё уши прожужжала про лаборанток… А сама? Со мной, как с подчиненным, разговаривала. Я мужик, Рита! А ты… Он замолкает, переводя дыхание. Боль в боку и боль в душе смешиваются в одно невыносимое чувство. Власова подходит ближе. Садится на краешек стула, стоящего у кровати. Сейчас в ней нет ни грамма той командирской стали. Это просто женщина, которая очень боится потерять человека. — Я уйти хотела, — тихо говорит она, глядя в стену. — Из ФЭС. Совсем. Рогозина отговорила. Сказала, что дура. Я и есть дура. Думала, если не видеть тебя каждый день, не слышать, как ты с этими… стажёрками… лыбишься, то легче станет. Не стало. Только хуже. Три года прошло. Я без тебя, Серёжа, как без рук. И не в работе дело. Майский поворачивает к ней голову. В его глазах — боль и недоверие. — А в чём? — Я приказывать привыкла, — голос её дрогнул. — Там, на выездах. А дома… дома я так и не научилась по-другому. Прости. Я не танк. Я просто… очень боялась, что ты однажды укатишь на своем «Харлее» с какой-нибудь длинноногой лаборанткой, и всё. Майский слушает, закрыв глаза. Потом протягивает здоровую руку и накрывает её ладонь, лежащую на краю кровати. Его рука в ссадинах, с обломанными ногтями, но касание удивительно нежное. — Рит… А я без твоего «командирского тона» как без воздуха. Три года без тебя. Мы с тобой друг друга от пуль столько раз закрывали. А в быту… в быту мы врагами стали. — Он смотрит на неё в упор. — Нужна мне женщина. Да. Но только одна. Которая в огонь за мной полезет. И из огня вытащит. Которая змей боится до потери пульса, но в одиночку на троих вооруженных отморозков пойдет. Ты. Власова сжимает его пальцы. По её щеке скатывается одна слеза. Она не вытирает её, словно не замечает. — Врачи сказали, ты долго восстанавливаться будешь. — Значит, будет время поговорить. Без лаборанток. Без ФЭС. Просто… поговорить. Ты как на это смотришь, товарищ капитан? — весело подмигивает он. Власова наклоняется и осторожно, боясь сделать ему больно, касается губами его лба. — Смотрю положительно, товарищ майор, — шепчет она. — Только… если ты на какую-нибудь медсестричку вытаращишься дольше трёх секунд, я тебя сама пристрелю. Выздоровление не помеха. Майский тихо смеется и тут же морщится от боли в боку. — Не возражаю. Сегодня я на всё согласный. Власова садится на край кровати, берёт его руку в свои ладони и прижимается к ней щекой. За окном шумит огромный город, но здесь, в этой палате, двое сильных и взрывных людей наконец-то заключили перемирие, которое пахнет не порохом, а надеждой.