кейске баджи / харучие акаши (санзу)

      санзу красивый. красивый, когда не смотрит в упор. красивый, когда думает о своём. красивый, когда его красивые длинные пальцы на худых руках с тонкой кожей, сквозь которую просвечивают все его жилы, сжимают почти докуренную сигарету. красивый, когда его светло-розовые волосы, струящиеся по острым плечам, раздувает ночной ветер, легкими порывами настигающий балкон на двадцать первом этаже. — заебал пялиться. — одергивает брюнета санзу, громко фыркая и выбрасывая бычок прямо с балкона вниз — не его проблема, кто-нибудь уберет. — холодно. с этими словами он вышел с балкона, направившись в квартиру. в квартиру баджи, потому что у розоволосого снова эти извечные проблемы с жильем, а кейске просто не может допустить, чтобы этот человек шатался по притонам и подворотням в поисках крыши над головой.       почему?       хороший вопрос. баджи не знает. они знакомы так долго, а свою немыслимую тягу к харучие он не может объяснить ничем в этом свете. двадцать три года, пятнадцать из которых они знают имена друг друга, а кейске до сих пор ненавидит эту розовую суку так же сильно, как тащится с нее. не любит, нет, именно тащится. санзу всегда под въебанный, санзу всегда на приколе, будто под чем-то, хоть он и употребляет реже, чем кажется. вообще почти этого не делает, но его вечно мутные серо-зеленые глаза смотрят вроде бы косо, а вроде бы прямо в душу. нет, он не страдает косоглазием, просто они не смотрят в одну точку никогда. по крайней мере, баджи точку эту отследить не смог ни разу. — завтра я ухожу. — внезапно прерывает тишину харучие, любуясь на свое отражение в зеркальной поверхности дула пистолета. — не знаю, может, на неделю, а, может, навсегда. — опережая чужой вопрос отвечает он, кладя пушку на кухонный стол у раковины. — куда? — сухо переспрашивает брюнет, всем видом стараясь показать, как же ему похуй. в душе он уже был готов выть от подобной новости, но санзу это знать вовсе необязательно. — не твое дело. — жестко как отрезал. по правде говоря, он сам не знал. но думал, хотел думать и верить, что ему есть, куда идти. короткая интрижка с баджи затянулась, они полгода назад всего лишь собирались мирно потрахаться и разойтись, будто ничего не было, но у обоих забыть ту ночь не получилось даже спустя долгий месяц, отчего их встречи стали регулярными. на вечер, на ночь, на неделю. и вот они уже второй месяц живут вместе. пора с этим кончать.       это неправильно. — я всё равно буду в курсе. — да хоть следи за мной, насрать. только не трогай. на этих словах брюнет поднялся, подошел к тому совсем близко и, бесцеремонно схватив за запястье, повернул к себе лицом. — иначе что? — тупой вопрос. я снесу пиздак тебе и твоей подсосне. — невозмутимо отвечает розовый, затем улыбаясь, а скорее просто скаля белоснежные зубы и искажая гримасой разорванный рот с уродливыми шрамами по бокам тонких губ. — но смотреть, как я добиваю себя, я тебе разрешу. — ты последний идиот. — баджи замахивается. — ударишь меня? — санзу даже не дергается. молча смотрит на его ладонь, застывшую в воздухе.       удар. глухой, не такой, какой был бы, дай баджи санзу пощечину. он ударил шкаф рядом, совсем близко к лицу юноши, и розоволосый был вынужден моргнуть. — мимо. — тут же вновь скалится он, выгибая попутно светлую бровь. — или нет? брюнет молчит. он не говорит ни слова, только заводит ушибленную руку за чужую голову и придвигает её за шею к себе, затягивая длинноволосого в поцелуй. требовательный, но не ждущий продолжения в другом месте. просто показывающий, что эти губы целовать можно только ему. и санзу не отказывается от этого, он отвечает, обещая негласно тем, что не будет больше ни с кем целоваться, пока баджи не разрешит.       но целоваться — не трахаться.

***

      — забери меня, пожалуйста. — глухой голос харучие в трубке заставляет брюнета моментально проснуться. на часах четыре утра, а баджи уже летит на указанное юношей место. подъехав, он нервно сглатывает, чувствуя, как по спине идёт январский мороз. на тротуаре, опустив ноги на проезжую часть, сидел худой юноша с длинными, до талии, розовыми спутанными волосами и огромными, стеклянными глазами, обрамленными густыми белыми ресницами. он красил их обычно, но сейчас, видимо, было не до этого. баджи не стал спрашивать, что произошло. он просто поднял его на руки, укладывая затем на заднее сидение своей машины, цепляя ремнем безопасности и трогаясь с места к себе домой. — что они с тобой сделали? — кратко спрашивает черноволосый, помогая ему раздеться, чтобы запихнуть в душ. — вдвоем. — в тон кейске монотонно отвечает юнец, стягивая с исхудавших бёдер окровавленное белье. ему будто бы всё равно, что его изнасиловали. он под психотропным, ему даже не больно. но ох как сильно будет, когда он проснется утром. — имена. — тут же скалится брюнет, поднимаясь в полный рост — 180 с небольшим. — один толстый, второй с рукавом на правой. — расплывчато описывает обидчиков зеленоглазый, опускаясь в тёплую воду и с некоторым упоением смотря на то, как она розовеет. — где? — там же. «где забрал» — расшифровывает кейске, тут же вынимая из кармана телефон и вылетая в коридор. — сиди тут, ничего не трогай, вернусь через два часа. — командным тоном сообщает санзу черноволосый и снимает с вешалки пальто. санзу знает, что баджи принесет ему через два часа. и ему так смешно с этого. хочется быть там, когда кейске будет отрывать эти части тел, ведь у него так классно загораются глаза, когда он злится. он скалится, рычит от злости, всаживает в обидчика всю обойму.. но санзу не может пойти с ним. у него рваная рана, он не ел трое суток и весь в грязи. ещё спать хочется так.. — блять. — слышит откуда-то издалека розоволосый, пытаясь затем безуспешно открыть глаза. — сука, ещё утони нахуй в моей ванне, гандон! что-то неприятно давит на грудь. на рёбра. дышать становится легче, он наконец смог открыть глаза. и тут же непонимающе уставиться на взъерошенного, напуганного, но явно рассерженного баджи. — ладно. — черноволосый кидает рядом с юношей целлофановый пакет, запачканный изнутри ещё свежей кровью. — дарю. и зачем? хару знает, что кейске никогда не оставит его обидчиков сухими, но приносить ему оторванный с жиром и жилами ссохшийся член в пакетике.. санзу сам сделал бы себе такой подарок, когда зализал бы все свои раны. но ему этого не позволили. и почему только один? поймав ещё один непонимающий, но по-другому взгляд зеленоглазого, брюнет закатил глаза. — второй подох сразу. не было смысла. его даже тонны этого ебаного жира не спасли от пули в пивное брюхо. — оправдался он, выходя из ванной, но очень быстро возвращаясь с какой-то банкой и стаканом воды. — раздвигай ноги. хару голым сидел на ковре-полотенце рядом с бортиком ванны, но от слов баджи всё равно опешил. его аж передернуло, как только он подумал, что ему снова надо давать кому-то себя трогать. и кейске это заметил. — хочешь, давай сам. я выйду. — без агрессии и злобы предлагает брюнет, опуская рядом с ним воду и мазь. харучие кивает. — я намешал тебе мисо из вчерашних остатков и накрутил онигири. фуршет не огромный, но я живу тут не с ротой солдат, пойми. — чеканит черноволосый, с некоторой гордостью смотря на своё творение. и санзу тихо усмехается, видя криво слепленный рис и косо нарезанный с горем пополам тофу. но ему приятно, что о нём заботятся. к тому же, баджи вкусно готовит, хоть и некрасиво. — спасибо. — кратко благодарит юноша, аккуратно подходя к столу и осторожно опускаясь на стул. — подожди. — останавливает визави, тут же удаляясь в гостиную и возвращаясь оттуда с диванной подушкой. положив ту на стул сверху, он чуть ли не на руках посадил туда санзу, позаботившись о его травме. всё равно будет больно, но что поделать. — спать где будешь? — уже понимая, что ближайшую неделю кейске проведет на диване, он всё же уточняет у гостя. — с тобой? — едва слышно, но довольно уверенно предлагает юнец, уже заканчивая с онигири. он такой милый, когда ест.. — со мной. — с некоторой радостью соглашается мужчина, снова покидая затем своего гостя на кухне. — я нашёл их позавчера. ты забыл, когда собирался. — кареглазый протягивает хару маленькие серые шорты, шедшие в одном комплекте с широкой кофтой в тон и укороченным топом. они же лежали где-то в шкафу в съемной квартире юноши. надо бы их забрать.. как и все вещи. молча надев предложенное и наконец избавившись от мокрого противного полотенца, спасавшего его от полной наготы, санзу осторожно опустился в постель, на своё привычное место — справа от хозяина дома, и из-под ресниц глазами проводил кейске, ушедшего в ванную, чтобы отнести на место слегка запачканное кровью махровое белое полотенце и замочить его там в холодной воде. ну, как думал розоволосый. санзу нравится, когда баджи его обнимает. ещё санзу нравится, когда он слышит его сердцебиение и монотонное дыхание где-то сверху. ему вообще нравится, когда они вместе спят. не занимаются сексом, а именно спят. молча, без музыки или телевизора, лишь слушая дыхание друг друга и шум проезжающих ниже машин. хоть на двадцать первом этаже их и не так хорошо слышно, всё равно звуки города приятные. расслабляет. особенно в дождь, когда мелкие капли разбиваются о стекло и ползут вниз, образуя красивые хаотичные дорожки. баджи почему-то не любит дождь и всегда уходит сидеть на кухню, но санзу это мало волнует. кажется, именно в такую погоду несколько месяцев назад кей уезжал на весь день. впервые хару видел его в строгом чёрном костюме и с собранными в лежачий, а не конский хвост волосами. такой серьезный.. куда, интересно, он тогда ходил? ещё и с цветами. может, однажды в таком же виде черноволосый придет и к хару?.. тогда он хочет лилии. две.

***

      — всё в порядке. — констатирует баджи, бегло осматривая хару между ног и скользя янтарными глазами по едва заметному маленькому шраму. — я бы удивился, будь это не так. ты мне задницу мажешь чаще, чем зубы свои чистишь. — с лёгким закатом глаз отвечает санзу и тут же сдвигает ноги вместе, ловя голову брюнета в мягкую ловушку своих округлившихся за месяц нормальной жизни бёдер. хару всегда игривый, когда голодный. кейске выучил его язык. как только юноша начинает с ним играть, свободнее общаться, чувствовать себя в его квартире как дома — он выздоровел и ощущает себя прекрасно. когда баджи подобрал его в том переулке и отвёз к себе домой с рваной раной в интимном месте, хару не давал ему даже смотреть на себя, что уж говорить о «прикасаться». а сейчас свободно ложится перед ним, раздвигает ноги и даёт трогать зажившую травму, чтобы тот убедился, что он в порядке. на хару заживает, как на собаке, даже страшные ранения он вывозит словно и вовсе неживой, но он никогда не дастся, если чувствует себя слабым и беззащитным. сколько ни уговаривай его и не проси, он не покажет и не разрешит. гордость то или страх, баджи не знает, но уважает его личные границы и никогда не станет насильно лезть к нему с бинтами и йодом. — мне кажется, ты заслужил подарок. — присаживаясь к брюнету на колени и зарываясь тонкими пальцами в его смольно-чёрные волосы, хару пробежался по коже головы аккуратными коготками и, остановившись в сантиметре от желанных тонких губ, кратко улыбнулся, предпринимая попытку встать. — я сделаю сегодня завтрак. — сидеть. — тут же останавливает его мужчина, рывком сажая обратно и буквально силой затягивая в очень требовательный поцелуй. — мне кажется, мы оба его заслужили. — отдышавшись, глухо говорит черноволосый, скользя ладонями по нежной коже на рёбрах юноши, подбираясь длинными пальцами к аккуратным розовым соскам, украшенным двумя коротенькими штангами с шариками на концах. тихий «мх» от прикрывшего глазки харучие, и он уже на спине, прижатый к постели сильными руками и послушно раздвигающий ноги. секс с баджи бешеный. это, пожалуй, всё, что о нём можно сказать. главное — не забыть, как дышать, потому что передышек он не даёт. скручивает в семь узлов, вгоняет по самые яйца, кусает везде, куда дотягивается, за волосы разве что не тянет. просто однажды санзу дал чётко ему понять, что, как только баджи к ним не с той силой притронется, он воспользуется зубами и сделает из брюнета домашнего кота. баджи был рад, что хару наконец зажил. он снова стал разговорчивым, они начнут вместе гулять, кататься ночью по городу, курить на балконе и устраивать мелкие ссоры по пустякам, после которых квартира будет наполняться на несколько часов рваными стонами наслаждения хару и удовлетворенным рычанием кейске. они так мирятся, это нормально. но его пугало, что в любой момент санзу может смыться, будто его тут и не было. он умеет исчезать абсолютно бесследно, даже с подводной лодки съебется незаметно, если захочет. а отпускать его снова от себя кей не хотел. — вишенка, сегодня сзади. — бархатно рычит ему рядом с ухом черноволосый, собирая затем волосы в конский хвост и влажно целуя юношу в ямочку на ключицах. и хару послушно переворачивается, приподнимая бёдра и чувствуя, как между раздвинувшимися ягодицами удобно устроился чужой массивный член, пока брюнет тянулся через него к ящику тумбочки. — это оплата за проживание и заботу? — скалится розовый, чувствуя, как по гладкой промежности ползёт холодная капля смазки. — считай как хочешь. — «на «отъебись»» отвечает ему баджи, потому что занят и не хочет тратить время на диалоги, и попутно толкает в горячее смазанное нутро сразу два пальца. так надо. минута прелюдий, короткая возня харучие в поисках удобной позы, и вот пассия уже вскидывает голову и приоткрывает тонкие губы в немом стоне, пока его натягивают глубже некуда. привыкать кейске не даёт. они оба знают, что в сексе у них схожие предпочтения, поэтому совсем не возражают против чьей-нибудь инициативы. и сейчас санзу в экстазе, пока его держат за женственную талию и быстро-быстро долбят сзади. он закатывает глаза, раздирает губы в мясо, часто-часто дышит и непроизвольно выпускает такие стоны, за которые им ох как сильно влетит от соседей. но всё это потом, сейчас — баджи. баджи, неожиданно вышедший, перевернувший по-хозяйски хару на спину и поднявший руки к голове, собирая волосы в хвост. — я кончил. — шутит розоволосый, закидывая негласно стройные ноги ему на пояс. — меньше пизди. — окей, баджи не хочет сейчас разговаривать. впрочем, стал бы возбуждённый до предела долго базарить с текущим как сука голым партнёром перед ним, раздвигающим прелестные ножки? кей наклоняется вперед, подтягивает под себя за бёдра юношу, смазано целует в мягкие, но слегка кровавые губы, заводит его руки за голову своей левой и снова входит. глубоко, с размаху, с проездом по выпуклой простате. и санзу снова кайфует, невольно прикусывая его за нижнюю губу. случайно. быстро зализывает, извиняясь, и тут же подставляет мужчине грудь, будто разрешая оттянуть и выкрутить прошпигованный железкой затвердевший от вожделения сосок. — потом отсосешь за такие фокусы. — беззлобно ворчит брюнет, стирая с губы кровь и, к удивлению, опускаясь головой к его груди. впрочем, соски действительно не кусаются, в отличие от перевозбуждённого хару. — и сними это уродство. выглядит мерзко. на самом деле, баджи нравятся все сережки харучие. в ушах, в сосках, в пупке и в уздечке, последнюю он вообще сам колол, обучившись до этого за час в интернете, потому что не хотел, чтобы кто-то ещё прикасался к голому акаши и тыкал в него всякими иглами. но кей никогда не признается, что в штангах сосков хару у него застревают зубы. клык цепляется за железку и распутать это дело безболезненно довольно сложно. в первую очередь, конечно, в опасности нежный сосок, но и красивый зуб сломать очень не хочется. поэтому он либо просит пассию снимать всё лишнее, либо, если секс спонтанный и баджи неожиданно зажал юношу у стены, просто не трогает грудь. — вишенка.. — глухо шипит черноволосый, сильно ускоряясь лишь за пару секунд. иногда харучие он казался спорткаром: мощный, выносливый, красивый и быстрый. его хочет каждый, но завести может лишь один. — я на пределе.. но санзу не слышал. вернее, слышал, но не трактовал никак. для них во время акта слова были максимально второстепенной хренью, первое место — тело. баджи, например, всегда закатывает глаза и выжимает на своём спидометре двести, яростно вцепляясь мёртвой хваткой во что-нибудь подручное, а хару перестает сдерживать стоны, дрожит всем телом и откидывает голову назад. его оргазм больше похож на судороги, только выглядит более щадяще. они всегда кончают вместе. если первым готов санзу, он сильно жмётся, из-за чего порой двигаться очень сложно. если баджи — розоволосый разряжается от чувства заполненности, ведь они оба не сторонники презервативов. да, харучие редко даёт без него и всегда обещает, что вырвет язык тому, кто кончит внутрь, но кей исключение. всегда был исключением. с детства у них были откровенно странные взаимоотношения. при майки, шиничиро и сенджу они показушно друг друга унижали, оскорбляли, нередко дрались и причём не всегда нежно — баджи сломал харучие руку однажды. но, как только оставались наедине, превращались в самых настоящих котят. брюнет провожал акаши до дома, даже если понимал, что дома любимая мама даст по жопе за позднее время и новые синяки, делал с ним домашнее задание в первых классах, водил к себе и разрешал играть в приставку. харучие же, видя на улице любого кота, пусть больного и плешивого, первым бежал его фотографировать и отправлять получившееся баджи. он не был отличником никогда, особенно после четырнадцати лет, но всегда помогал чем мог непонимающему математику и правописание кейске. из-за брата светловолосый часто оставался спать у кея дома, зимой, когда отключали отопление, они спали рядом, свернувшись в комок. объяснить эту тягу к акаши баджи не мог. просто нравился, вот и всё. не за платиновый блонд и не за красивое тело, замечать которое он стал только годам к шестнадцати, скорее, за этот сучий характер, который иногда, как по щелчку, сменяется ласковым и дружелюбным. а ещё ему нравились эти большие серо-зелёные глаза, опушенные длиннющими белыми ресницами. маленький хару с ними выглядел так, будто стоит ему поморгать — и он взлетит. баджи это смешило. в то, что спустя десять лет, он будет вжимать его обнажённое тело в мягкую постель и выбивать из нежной груди надрывистые стоны, в голову ему ни разу не приходило. да он бы и не поверил, ведь харучие-то далеко не девушка, хоть и похож, а ему мама рассказывала, что заниматься «этим» можно только с ними. впрочем, какая разница? мамы нет больше, но вот зато извивающийся под ним от удовольствия хару есть. и это самое главное. — чёрт.. — ругается зеленоглазый, переставая сдавливать его рёбра коленями и заметно расслабляясь как внутри, так и внешне. — будь другом, отнеси в душ. и баджи слушается. беспрекословно разгибается, подхватывает под бёдра санзу и с особой нежностью несёт купаться. заботиться о затраханном хару баджи любит больше, чем его, собственно, до такого состояния доводить. нравится просто, когда он такой вялый и мягкий, нравится, когда он просится на ручки и шлепает по воде ладонью рядом с собой, зовя черноволосого присоединиться. и он никогда не отказывает своей «вишенке».