кен рюгуджи / ран хайтани

      — когда ты им скажешь?? — недовольно шипит полуголый ран, сидя на постели в комнате общежития кена и стараясь не смотреть на мерзкий синяк на своих рёбрах. опять подрался. опять из-за кена. и в общем-то, хайтани знает будущий ответ рюгуджи, знает, что никому заместитель главы тосвы не скажет, что поебывает верную сучку изаны время от времени, знает, чем это может закончиться. самое лайтовое — назовут педиками и поржут, в худшем случае изобьют до полусмерти за такое предательство. но ещё больше ран боялся за реакцию риндо. никто, ни одна живая душа не знала, что хайтани настолько близок с рюгуджи, и рану было от этого ужасно непросто. с одной стороны, с которой он жесток и безбашен, это прекрасная партия — ахуенный секс, красивый партнёр и полная анонимность, он даже в бордель этот треклятый с чёрного хода бегает и поднимается по запасной лестнице, чтобы никто не запалил. но с другой, с которой он такой же девятнадцатилетний парень, как и все остальные, которому необходимо чувствовать всю эту любовь и нужность, целуясь под проливным дождём без зонта, ходя по улицам гулять за ручку с переплетенными пальцами и лежа дома на диване с головой партнёра на своих коленях под какой-то трешовый ужастик, рану было невыносимо постоянно шкериться ото всех, врать родному брату, что идёт гулять с друзьями, когда на самом деле его снова позвали потрахаться на тесную кровать общажки, где перманентно воняет эфирными химозными маслами и стены настолько картонные, что каждый ох и ах слышно. он хотел ебучей стабильности, чтобы никто не осуждал этот сраный выбор, чтобы они могли с кеном делать всё это в уединении и тишине, чтобы они оба расслабились, а не дёргались от каждого неровного шага за запертой на чёртову щеколду дверь. — не скоро. — сказал как отрезал блондин, выдавливая на длинные пальцы мазь с троксевазином и проходясь ими по синюшней отметине, вызывая у рана ещё одно очень недовольное шипение. ран вообще доволен не был последнее время почти никогда. то это ему не так, то то ему не нравится. например, хайтани часто предлагал снимать на ночь номер в отеле, чтобы им никто не мешал. ему-то легко говорить, у него бабок вагон и три тележки. а кен отказывал, обосновывая тем, что их заметят, хоть и было это высосано из пальца. на самом деле его просто унижало, что его партнер за него платит. и рана эти отказы сильно задевали, ведь факт тайны над довольно долгими отношениями с любимым человеком порой убивает, он в ответ отказывался видеться с кеном и постоянно держал дистанцию, даже блокал его номер, но они всё равно виделись сравнительно часто из-за стычек между тенджику и томаном. и ран был таким нервным.. раздражённым, озлобленным, резким и вспыльчивым. и, к удивлению, кену было это приятно видеть. ран такой, когда у него никого долго нет. и раз он ведет себя, как истеричная сучка, пока они не общаются, выходит, он верный. это приятно. поэтому каждая такая встреча заканчивается спонтанным нежным трахом где-нибудь в пустом уединенном месте, после которого уставший, грязный и растрёпанный, но ужасно счастливый ран уезжает домой в такси, по пути вытаскивая из чёрного списка номер с пометкой «сан. услуги». хайтани, к слову, у кена значится «шиномонтаж». было бы странно, будь у одного из небесных королей в записной книжке контакт с именем зама томана и наоборот. — и прекрати цапаться с ними по любому поводу. — строго отчитывает длинноволосого рюгуджи, не беря особо в расчет, что ран старше на целых три года. вроде и старше, а полезть в ссору трое против одного как нехуй делать. конечно, он их раскидал, не сделай он этого — не был бы одним из королей тенджику, но и сам без синяков и ссадин не остался. — я не виноват, что они у вас такие агрессивные. — нервно фыркает орхидея и откидывается на спину, едва не ударяясь затылком о стену — к узким кроватям это избалованное хорошей жизнью тело привычным не было. — завтра риндо не будет дома весь день и всю ночь. ты свободен? кен, быстро пересчитав свой график и поставив мысленное напоминание сказать мицуе о том, что гулять он не идёт, согласно кивает. дома у рана он был, но стоял только на пороге, пока хайтани бегал по квартире в поисках ключей от мотоцикла. память как у рыбки. они лежали, к слову, рядом с гигиеничкой у зеркала в прихожей, на расстоянии вытянутой руки кена, но он молчал. нравилось просто, как старший суетится и извиняется, что так долго. потом, правда, пришлось от него долго бежать прежде, чем ему всё-таки прилетело по заднице, но этот взгляд рана, когда он уже отчаялся и подошел к зеркалу, чтобы одеться, надо было видеть.

***

      — привет. — мягко улыбается орхидея, поднимаясь немного на пальцах влажных после долгой ванны ног и кокетливо целуя только пришедшего в гости кена в приоткрытые и слегка обветренные губы. руки младшего автоматом ползут по талии, очерчивают формы и, ныряя под шёлковый дизайнерский халат, ложатся на ягодицы, после чего кен тут же удивлённо отстраняется, малость недоуменно глядя на рана. тот лишь бархатисто смеётся, отлепляясь от партнёра и направляясь к кухне по коридору. — я не ношу дома белье. будешь кофе?       кен сглатывает. кивает. чёрный, совсем как ониксовые глаза рюгуджи, крепкий кофе с мелодичным характерным звуком достигает дна белой фарфоровой чашки из сервизного набора, которые так нравятся рану. рану вообще нравится всё, что можно коллекционировать: шмотки дизайнерских брендов, качественная вычурная посуда, разные наборы всяких уходовых штук для его невъебенно длинных для уличной шпаны волос, по сути, даже тачки, но средствами на эту коллекцию мало кто обладает в девятнадцать-то лет, и ран — не исключение, однако мечта о собранном на заказ астон мартин никуда не уходит который год и, если быть реалистом, осуществится, ибо хайтани всегда получают то, чего хотят. это само собой разумеется. длинноволосый стягивает с влажных волос мокрое полотенце, вешает его на спинку рядом стоящего стула и плавно опускается напротив кена, на расстоянии вытянутой руки, и эта рука с радостью принимает статус вытянутой. длинные пальцы скользят по «чистому» бедру, ненавязчиво гладят бархатную кожу, пока их обладатели, не разрывая зрительного контакта, мило беседуют о произошедшем за сутки, и плавно ныряет под полу халата, резко двигая к себе предусмотрительно отставившего чашку рана и рывком сажая на свои колени. губы кена пахнут горьким кофе. рану не нравятся такие концентрированные вещи, но кен сам по себе горек и концентрирован, хайтани привыкает. поцелуй смазанный, они торопятся, лишь бы у риндо не поменялись планы. зам главы томана несёт верхушку тенджику в комнату, случайно угадывая из двух спален верную, и оставляет почти раздетого на широкой постели, отходя запереть на всякий пожарный дверь. ран явно гостей к себе не водит — на белом одеяле валяется вымытый (спасибо) вибро глубокого фиолетового цвета, а возле кровати на тумбе удобно устроилась банка со смазкой. сказать, что хайтани не был особо чистоплотным, — ничего не сказать. нет, мусор, объедки и грязные вещи по дому у него не валялись, но и внешне комната и вообще вся квартира идеально «вылизанными» не казались. не пыльно, но и не блестит. — убери это. — презрительно фыркает старший, ловя взглядом серебряный ребристый пакетик в форме квадрата. кен поднимает бровь. ран никогда не давал без резинки, ни разу, даже бухим в говно. что поменялось? — я дома. — видя непонимающий взгляд партнёра, патлатый закатывает глаза. — могу дойти до ванной в любом виде в любое время. до рюгуджи доходит, пусть и не сразу, и желание ходить в гости к чересчур домашнему хайтани резко скачет до рекордно высокой отметки. он чувствует себя в безопасности, отсюда такая расслабленность. неужели они наконец смогли сойтись в комфортной обстановке? рану не надо говорить «не бойся», рану не надо говорить «я не сделаю больно». под рюгуджи он готов буквально всегда, ему с ним хорошо, он не напрягается и не ощущает тревогу, даже в их первый раз он особо не нервничал, не считая, конечно, внешней ситуации с общежитием. видимо, так хорошо его чувствует, раз ни одна мышца в его теле сейчас не зажата. кен входит плавно, предусмотрительно смазанные мышцы впускают его будто так и должно быть, а изящное тело под ним выгибается подобно кошке, пока орхидея гортанно стонет, совсем ничего не стесняясь, в полный голос. и рюгуджи в немом восторге — такой голос рана он не слышал ни разу. всегда он сдерживался, лишь иногда жалобно скулил или тихо хныкал, когда что-то не нравилось, но сейчас, наконец, доракен слышит то, о чём мечтал так давно — истинное наслаждение партнёра своими размерами. от такого и так колом стоящий член наливается кровью гораздо усерднее, и блондину сложно собраться, чтобы не кончить прямо сейчас, пока его массивный орган со всех сторон стискивают влажные узкие стенки извивающегося от удовольствия хайтани, краснеющего во всех возможных местах и слишком разгоряченного для спонтанного дневного секса. кровать у рана неудобная. матрас слишком мягкий, упираясь в него руками проваливаешься, привыкший к пружинам и футонам кен этим недоволен. приходится поменяться и посадить свою королеву на колени, облокотившись лопатками на обитое кожей изголовье. а ран и не против, лишний раз поскакать сверху лишь тешит его самолюбие, ведь рюгуджи кажется таким милым с этими распущенными пшенично-золотыми волосами и устремлённым в лицо старшего возбуждённым и весьма рассеянным взглядом малость закатанных под веки чёрных глаз. хайтани нравится, что они оба сейчас расслаблены, ведь обычно рану затыкают рот рукой, пока долбят перед разрядкой, а кен вечно такой суровый, молчаливый и собранный, часто с этой противной венкой на виске и сдвинутыми к переносице бровями. будто он не трахается, а сидит на собрании в белом доме. ран осторожно тянется к его руке на своём бедре и плавно поднимает её повыше, цепляя пальцами за край халата и предлагая блондину потрогать сегодня больше, чем ему достаётся обычно. моментально халат развязан и спущен с плеч, а тёплые губы плавно опускаются на стоячие потемневшие изрядно соски, поочередно меняясь с длинными пальцами. и только от таких ласк орхидея уже готов кончить, дрожа словно осиновый лист на ветру. всё это время он не переставал двигаться, усердно прыгая на нём и зарываясь попутно нежными ладонями, всегда обычно скрытыми под белыми перчатками от солнца и ссадин, в мягкие светлые волосы, небольно царапая аккуратными ногтями выбритые части и громко показывая тягучими стонами, как ему сейчас хорошо. особенное внимание аметистовых глаз всегда привлекала татуировка. когда они оставались спать вместе, ран, перебирая в пальцах светлые пряди и заплетая их иногда в маленькие неровные косички от скуки, часто обводил невесомыми прикосновениями чёрный узор в виде дракона. кен говорил, что, вроде как, это подарок от его близкого друга, но не уточнил тогда, какого именно. возможно, он что-то знал о ране, мицуе и кирпиче. или о мицуе и риндо.. даже неясно, что больше бы разозлило орхидею. но хайтани тогда понял одно — наверное, татуировки всегда значат что-то важное, ведь он тоже делит свою с младшим братом. и тоже дракона.       удивительно, четыре дракона друг друга нашли. четыре? пожалуй, я расскажу о них позже. — где тут ванная? — взмокший, малость подрагивающий кен поднимает замученного рана под бёдра, даже не выходя из ослабевшего тела. но ран не отвечает, только устало улыбается, сонно прикрывает глаза и укладывает голову подбородком ему на плечо, обвивая руками шею. — я люблю тебя. очень.