Кроули

      Кроули помнил, каково это — быть ангелом. За годы жизни на Земле он часто слышал о людских проблемах с памятью и удивлялся, что даже умнейшие представители рода человеческого не могут запомнить происходящее в их короткий век. Люди забывают, что случилось с ними на прошлой неделе, а он — вот досада! — не может удалить из памяти картины тысячелетней давности.       Самое неприятное было даже не в том, что эти воспоминания висели на нем мертвым грузом. Дело было в другом: Кроули за все эти годы так и не смог понять, что не дает ему сбросить этот груз. Он готов был принять любое объяснение, найти любую зацепку, которая помогла бы ему разобраться в себе, но, как назло, крепче всего в сознании засела случайная мысль, пару раз проскочившая в голове.       Он скучал по временам, когда был ангелом.       Да, Кроули мог сколько угодно говорить, что скучать — равно как и любить, равно как и грустить — неподходящее слово для описания демона. Он говорил это даже самому себе, хотя никогда не был достаточно убедительным, чтобы в это поверить. Но раз за разом он ловил себя на мысли, что внутри него действительно живет чувство странной ностальгии, тоски по утраченному. Он не скучал по мягким белым крыльям — его нынешние нравились ему куда больше, и он бы с удовольствием разворачивал их почаще, не будь на улицах вездесущих зевак. Он не скучал по тем дням, когда он создавал туманности и звезды — получалось красиво, но процесс отнимал слишком много времени и был сам по себе хотя и увлекательным, но в конце концов однообразным.       Он скучал по ощущению правильности всего, что с ним происходит. Он скучал по чувству безопасности, тому самому, которое каждый раз говорило где-то глубоко внутри: «Не волнуйся, все будет хорошо», когда он о чем-то тревожился. Хотя было ли тогда вообще хоть что-то, из-за чего стоило бы переживать?..       Это чувство, словно наполняющее его изнутри, было уничтожено после Падения. Кроули не знал, было ли это наказанием от Всевышней за их восстание, или же просто его больной ум решил навсегда спрятаться в кокон осторожности и подозрительности, но одно он мог сказать точно: ему очень не хватало этого ощущения.       Кроули помнил, как спустя много-много времени после Падения, когда люди вовсю хозяйничали на Земле, удивился сам себе, впервые осознав, почему его так тянет к Азирафаэлю: он был единственной ниточкой между ним-ангелом и ним-демоном. Строго говоря, ни одним из этих воплощений Кроули не был доволен в полной мере, но первое теперь было для него недоступно, а недоступное, как известно, всегда манит больше — особенно когда помнишь, что было до «теперь».       И если бы не этот чертов Азирафаэль — Кроули бы жил спокойно и даже не задумывался об этом.       За то время, что они провели порознь, Кроули успел пережить весь возможный спектр эмоций и, возможно, даже больше — здесь были и злость на Азирафаэля, и злость на себя, и напрасная надежда на возвращение Азирафаэля, и желание метнуться за ним куда угодно, и ненависть к себе из-за этого желания. Раз за разом думая о том, что тогда произошло, Кроули словно дотрагивался до нестерпимо ноющей где-то внутри натянутой струны, которая при малейшем прикосновении дрожала, заполняя болью все вокруг. Вспоминать было больно, а не вспоминать — невозможно, поэтому Кроули выбирал меньшее из зол. Временами ему казалось, что он еще жив только благодаря тому, что чувствует боль: стоит ей утихнуть, стоит ему забыть Азирафаэля и тот чертов день — как он сам исчезнет, растворится в небытие вместе со своими воспоминаниями.       Кроули сидел в машине и пил кофе. У него больше не было его квартиры, а совсем недавно он пришел к мысли, что просто сидеть и заниматься чем-то простым — не подбирать музыку, не рисовать на окне витражные узоры — это лучшее занятие, которое только можно вообразить. Кроули уже давно полностью пресытился алкоголем — раньше, когда он спасался им редко и понемногу, это действительно казалось выходом, но вскоре даже это перестало интересовать Кроули. Впрочем, в алкоголе был как минимум один плюс: когда Кроули становилось по-человечески, физически плохо, он забывал о той боли, что бесконечно сидела в нем прежде, и эти мгновения становились для него самыми счастливыми в череде безрадостных дней.       Ему сегодня определенно стоило зайти к Азирафаэлю. Сколько бы времени ни прошло — мысленно он всегда будет называть магазин именем его уже бывшего владельца, отказываясь верить, что тот больше никогда не вернется. Возможно, внутри будет Мюриэль — прежде бойкая, но теперь чаще всего тихая и незаметная. Они оба предпочитали не замечать друг друга: Мюриэль была там ради книг, а Кроули — ради памяти о той единственной душе, которая, как и Всевышняя, сначала любила его, а потом оставила. Впрочем, Кроули не смел бы потребовать большего в отношении себя. Он не был особенным, по крайней мере, в хорошем смысле — он не был ни хорошим, ни плохим, так и повиснув где-то между ангелом и демоном.

***

      Заходя в магазин, Кроули столкнулся со странным человеком: тот как раз резко открыл дверь, выходя изнутри. Кроули машинально выругался, но все же сделал шаг в сторону, открывая путь. Ему потребовалась пара мгновений, чтобы осознать ненормальность ситуации, и эта пара секунд оказалась роковой — незнакомца рядом уже не было, он словно растворился в воздухе. Кроули запоздало вспомнил, что, кажется, тот держал что-то в руках: острый уголок словно бы тонкого блокнота резанул по руке Кроули, когда они столкнулись в дверях. Мюриэль продает книги Азирафаэля?! Что за ерунда… Кроули решительно сделал шаг за дверь. Теперь он точно не оставит Мюриэль здесь ни на минуту. Прежде он и представить себе не мог, что та способна на такие безрассудства. Впрочем, за последнее время в его жизни произошло множество открытий. Мюриэль даже не пришлось искать: она стояла прямо у входа, словно ждала прихода Кроули. А может быть, очередного покупателя… Кроули постарался взглянуть на нее с таким пренебрежением, которое только мог выразить своим лицом, давно утратившим эмоции. — Кто это? — просто спросил Кроули. — Кто это, черт возьми, такой?! — Мистер Кроули, — быстро заговорила Мюриэль, — мистер Кроули… Кроули не дал ей договорить, стремительно подойдя ближе. — Кто. Это. Был? — повторил он, еле сдерживая закипающую ярость. Она здесь никто. Она не имеет права распоряжаться книгами Азирафаэля. Она не должна быть здесь. — Я не знаю, мистер Кроули, — выдохнула Мюриэль, — послушайте, пожалуйста! Она резко хлопнула рукой по лежащей на столе книге, и Кроули вздрогнул, только сейчас заметив фолиант. Нужно успокоиться. Нужно успокоиться и выслушать ее. Кроули несколько раз глубоко вдохнул, и у него закружилась голова. Почему-то эта простая человеческая анатомия, которую он почти бросил контролировать, подняла ему настроение. — Я прочитала здесь все книги, — начала Мюриэль, — и пошла искать новые. Я пришла в какой-то очень странный магазин, и продавец в нем… Мне показалось, он тоже нездешний, как и мы с вами. Он сказал, что берет книги… В общем, возьмет одну из книг мистера Азирафаэля в обмен на ту, что даст мне. — И что это?.. Кроули взял в руки книгу со стола. Агнесса Псих. У Кроули вновь закружилась голова — на этот раз не от избытка кислорода. Воспоминания, горы воспоминаний, ворохи и пригоршни картинок из прошлого — того, где он был рядом с Азирафаэлем, — на секунду показались уж слишком реальными, и Кроули долго молчал, пытаясь обуздать их. — Я открыла… В случайном месте, — осторожно продолжила Мюриэль, — посмотрите! Он забрала книгу из рук Кроули, полистала — видимо, в поисках нужной страницы — и начала читать: — «Когда птица певчая прекратит песнь свою петь на площади Беркли»… Вы не знаете, о чем это, мистер Кроули? Конец фразы донесся до Кроули словно издалека. Конечно, он знал. И знал слишком хорошо. — Нет, — отрывисто бросил Кроули, — дальше? — «Когда ангел Божий вознесëтся на небеса, а Желтоглазый Змий совьëт гнездо своë одинокое в чëрной карете, никто боле мир не спасëт», — продолжила Мюриэль, — это я поняла! Мистер Азирафаэль и вы, мистер Кроули. Кроули кивнул. Агнесса всегда была мастером витиеватых слов — как, в общем-то, и все авторы пророчеств. Если, конечно, книгу и впрямь писала она, а не кто-то, обладающий талантом стилизации текстов и недюжинным желанием использовать Мюриэль в своих целях. — Что там еще? — «Так закончится Царствие Земное для всех на веки вечныя. И будет лишь пустота и тишина… И ничто будет. И никаких книг, кстати», — закончила Мюриэль. Выглядела она так, словно именно последняя фраза напугала ее больше всего. Разбираться с новыми пророчествами — последнее, чем Кроули бы хотелось. Еще хуже становилось от осознания того, что без Азирафаэля разобраться вряд ли выйдет. — Это может быть подделка, — сказал Кроули, — не настоящая книга Агнессы. — Зачем? — удивилась Мюриэль. — Понятия не имею. Вспомни, может быть, этому… продавцу что-то было от тебя нужно? Кроули не было интересно. Если бы не слова о площади Беркли — он бы точно даже не начал этот разговор, сочтя книгу чьей-то глупой шуткой. Но певчая птица и правда давным-давно замолчала, и эта фраза отозвала в Кроули по-особенному. — Он же забрал книгу! — воскликнула Мюриэль. — Он забрал какую-то книгу! Все прежде разрозненные кусочки пазла в голове Кроули собрались воедино. Кто-то хочет поиграть с ними, обменять подделку на что-то очень ценное… Правда, у Азирафаэля в магазине не было ничего сверхъестественного — лишь человеческие пророчества. Ничего, что хранило бы в себе знания, способные навредить. Или… — Ты помнишь, где его магазин? — спросил Кроули, поднимаясь. — Поехали.