Глава 12.4
7 января 2024, 13:00Случайности предопределены выбором.
Вся жизнь — совокупность выборов, каждый из которых или кидает тебя вперёд, навстречу свету, или тянет назад. Человечеством заложена лживая истина, что «вперёд» есть значение понятия «правильно» — на самом деле правда заключается в том, что в конце обоих исходов падение одинаково болезненно.
Ладони Джотаро тёплые и жёсткие, как облизанный солнцем асфальт — сравнение странное, но отчего-то Нориаки кажется, что ему оно подходит больше всего. Когда Джотаро берёт его за руки, Какёин ощущает себя потерявшимся ребёнком, который всё никак не может вернуться домой. Джотаро любит лакричные конфеты и ненавидит молочный шоколад. Какёин думает, что это ему идеально подходит — хоть сам и не понимает его пристрастия к этим странным сладостям. В детстве Джотаро обожал делать бумажные самолётики и с помощью них дарить матери небольшие цветы. Они часто становились жертвами вовремя закрывшегося окна. Фуражке Джотаро было несколько лет — как-то раз она настолько ему приглянулась, что после он отказывался менять её на что-либо другое. Её Нориаки сжёг с вечность назад — истинной причины он не помнил. — Голова не болит? — Ничуть. Заключённая между пальцами ручка чуть дёргается — предложение заканчивается удлинённой волнообразной запятой. Он сжимает её сильнее. «…на данный момент известно только об одной стреле… из имеющейся информации… Египет… вывод… пока неясно… неопределённо… можно сказать точно… наделяет людей стендами». — Текст немного съехал, — большая ладонь накрывает его, потряхивающуюся и застывшую. Направляет ручку повыше и, прижав кончик к бумаге, выводит несколько слов. Как эталон. Когда Джотаро делает вдох, он всегда задерживает дыхание на пару мгновений. — Я перепишу, — говорит Какёин, когда вес с собственной руки исчезает. Прежде чем возражения распрямляют его пальцы, он успевает смять отчёт до несформированного комка и бросить в опухшее от огромного количества бумаги ведро. Сочувствие Джотаро всегда обрушивается на него наполненным до отказа воздушным шаром с несмываемым акрилом. После кожу зудит ещё несколько дней. — Ты мог этого не делать. Всё можно было исправить. Последние месяцы голос Джотаро Нориаки слышал будто сквозь вату — он был слишком мягким. И таял также быстро — оставляя на пальцах липкие кристаллики сахара. — Ничего. В Фонде его отчёты хвалили — не всегда, но иногда он превосходил самого себя. Ему почти удалось влиться в коллектив, будучи накаченным этой второсортной дрянью по самые уши. Разговаривать с людьми было сложно — как если бы он сел за велосипед впервые за несколько лет — но он, правда, пытался. Сотрудники Фонда — его коллеги — ничего ему не говорили на этот счёт, видимо, предупреждённые о возможных последствиях, к которым могут привести порождённые неосторожностью слова. Джотаро оставляет на столе только-только приготовленный ужин и несколько запасных ручек. Касается спинки стула и, задев несколько позвонков, делает шаг назад. — Не задерживайся. Спокойной ночи. — Не закрывай дверь. Джотаро готовит дерьмово — первый день их совместного проживания закончился небольшим пожаром, оставившим после себя до невозможности обуглившуюся курицу, которую уже можно было использовать только в качестве орудия убийства — но в течение этих месяцев ему удалось это исправить. Теперь его рис не напоминает пересохший пластилин с застрявшими в нём овощами, имеющими свойство ломать зубы. Чему Какёин, вроде, рад. «Вроде» — потому что теперь вокруг — и внутри — всегда туманно. Он не спит ночью, только потому что именно в это время этот туман рассеивается — и меж облаков после проглядывают первые звёзды. Он их не видит — попросту знает, что они появляются каждую ночь. Однажды Джотаро застал его сидящим на подоконнике и устремившим пустой взгляд в чистое небо. Он так ничего и не произнёс и попросту ушёл через какое-то время. Через пару дней он присоединился к Какёину с отрытой в библиотеке книгой про созвездия. Он читал ему вслух, не забывая в подробностях описывать расположения каждой звезды — а Нориаки молча слушал, представляя, как с собственных глазах исчезает темень. Тогда ему впервые за несколько месяцев удалось унять дрожь в руках, которая любила брать над ним верх поздними вечерами. И которая обострялась, когда действие спасительных препаратов сходило на нет. Светлячки множились. В конце концов — после его неудачной попытки свести счёты с жизнью — они съехались в купленную Джостар-саном квартиру, где их никто не мог тревожить. Ему назначили лечение, и Джотаро почти сразу же вызвался помочь — оправдав тем, что Киоко и так тяжело, а в нём ещё остались крохи сочувствия.Солнышко?
Какёин не видел маму около месяца. В последний раз, когда это произошло, она расплакалась из-за его шрамов. В последнее время она плакала очень много. К каждой причине был примешан именно он — тот, кем она когда-то гордилась.Мне очень жаль.
Утром Какёин обнаруживает, что ручка у него кончилась ещё на середине составления отчёта — а он этого не заметил, продолжив водить ею по бумаге. Прискорбно. Его судьба была написана ручкой с закончившимися чернилами. В некоторых местах даже остались сквозные дыры. Какёин завтракает накатившим с улицы туманом и раздирающей горло таблеткой, которую проглатывает в сухую. Позже туман распространяется и по голове. Его мозги вновь приобретают состояние скисшего кефира. Становится дурно. Становится легко. Заполненные по новой бумаги становятся для него подушкой с отсутствующим сердцебиением. Щеку щекочет ещё не до конца высохшие чернила, когда сон всё же берёт верх. Это явление было ещё одним побочным эффектом от упакованных в небольшую баночку горьких лекарств. Теперь он мог спать только днём — что бы Джотаро ни пытался предпринять, это никогда не срабатывало против искусственно вызванного сна. Поэтому ему пришлось смириться. Руки трястись перестают.Ты нестабилен.
Идеально ровный отчёт отпечатывается на его лице в период недолгой дремоты, которую по обыкновению прерывает Джотаро. — Хорошо написано, — кажется, улыбается он, когда подносит смоченный платок к его коже. Нориаки слабо отклоняется. — Не переживай, на бумаге всё осталось. Он осторожно стирает с кожи полувысохшую смоль. Летний домик его семьи находился в небольшом городе Морио. В детстве он часто отдыхал там с родителями. Во дворе были построены качели, на которых он обожал качаться — до того, как они сломались. Сейчас ему кажется: его тело бросает из крайности в крайность на подобии этих самых качель. Он раскачивается — и каждый раз ударяется о реальность одинаково болезненно. — Я передам это Фонду, отдыхай, — говорит, закончив убирать грязь с его лица. — Тебе что-нибудь нужно? Какёин качает головой. Джотаро всё равно приносит ему вишни. Он предлагает прогуляться вечером — Нориаки соглашается прежде, чем сон сталкивает его в очередную пропасть.Когда для тебя это стало иметь значение?
На улице начинает теплеть, но отчего-то Какёину всё ещё холодно. Джотаро ведёт его в ближайшую кофейню, где покупает латте, в котором сахара было больше, чем самого кофе. Он рассказывает ему об особенностях пигментов у разных групп водорослей — Нориаки не удаётся запомнить ни одного. Он греет руки о дымящийся стаканчик и обволакивающий своей мягкостью голос Джотаро — ожогов становится больше. — …однако для большинства бурых водорослей преобладающим пигментом является фикоксантин, — ладонь внезапно стискивают. Какёина резко тянут вправо: кофе в его пальцах почти расплёскивается. — Осторожнее. Он чуть не сбил кого-то с ног. Ладони Джотаро тёплые и жёсткие, как облизанный солнцем асфальт — в детстве Какёин любил рисовать на нём. И играть в классики — со своим лучшим другом. Их пальцы остаются переплетёнными — так они и добираются до парка, где находят дерево, за которым можно было спрятаться от глаз на небе. — Как ты? — спрашивает Джотаро, садясь с ним на вечно пустую скамью. Мягко. — Всё ещё не чувствуешь его? Остывший кофе так и остаётся нетронутым к этому времени — ДжоДжо выкидывает стаканчик, когда его содержимое почти обращается в лёд. Какёин предпринимает попытку углубиться в собственные мысли — а упирается в дырой зияющее ничего. В снегом покрывшие оставшееся пространство щепки. Жаль. — Нет. — Чёрт. Может, это из-за таблеток? — Нориаки слабо пожимает плечом. Джотаро не отпускает его руку — Какёин делает это за него. Ненамеренно. Его щёку колет упавший с ветки сухой лист. — Ладно. Ладно. Ничего. Завтра последний день приёма. Станет чуть легче. Какёин не отвечает.Что насчёт Дио?
Кабинет, который он стабильно посещал раз в неделю, пах раздражающими нос благовониями. Психотерапевт, чьё имя он не мог запомнить на протяжении нескольких месяцев, был собеседником скучным — часто Какёин выпадал из реальности ещё в самом начале разговора, неизбежно перетекающего в комичный монолог — лишь потому что желания отвечать на его вопросы у Нориаки никогда не появлялось. И если говорить начистоту, желания не было ни на что абсолютно. Однако на это все услужливо закрывали глаза. — Как вы себя чувствуете, Какёин-сан? — вежливо спрашивает мужчина. Нориаки вяло ведёт подушечками пальцев по велюровой обивке кресла, выражая ей своё искреннее сочувствие. Наверное, у неё он был не первым. — Начиная с предыдущего месяца, мы постепенно уменьшали дозу антидепрессантов, чтобы вы смогли перенести этот период легче. Завтра вы попробуете провести целый день без их приёма. — Угу. — Не хотите поговорить об этом? — чуть напористее. — Это довольно тяжело, я знаю… — Какого цвета кресло? Не ожидавший этого мужчина неловко кашляет. — Что, простите? Нориаки моргает. Светлячки самолётиками врезаются в зашторенное окно — его глаза. — Кресло, — тем же тоном тянет он. — Какого оно цвета? — Вы не думаете… — бровь выразительно изгибается, заставляя мужчину стушеваться. — Эм-м… Зелёное. Да. Пастельно-зелёное. — Как нефрит? — Да… да, можно и так сказать. — Хорошо, — туман начинает спадать. Он утопает в мягкой зелени. Глаза Джотаро издавна напоминали ему величественный малахит. В них отражение теряло рябящую иллюзорность, какая была характерна для большинства зеркал. О них можно было не бояться… порезаться. — Какёин-сан, — в их первую встречу Нориаки просил обращаться к нему на «ты». — Всё-таки предлагаю вернуться к основной теме нашего разговора. В их первую встречу этот имбецил просил запомнить его имя.Ты не вернёшься домой.
Они так и не возвращаются к теме. Джотаро приходит за ним раньше обычного. Молча слушает наставления по поводу последствий прекращения приёма препаратов и прочей ерунды, понимать которую Какёин перестаёт ещё на середине. — Как прошло? — спрашивает он, когда они оказываются за пределами пахнущего разложением кабинета. Привычно сжимает пальцы на его запястье — чтобы Нориаки по случайности не поцеловался с одним из любящих эффект неожиданности столбов по обратной дороге. — Как всегда. — А Hierophant? — Его всё ещё нет. Успокаивающее поглаживание вдоль обнимающего вены шрама отдаётся слабой щекоткой. Этот жест напоминает ему о стенде — Hierophant Green любил делать то же самое. Направлять его — как заблудшего огонька, поневоле отделившегося от танцующего поодаль пламени. Сейчас же — наконец — становится чуть теплее. — Знаешь… я размышлял над этим, — полуголосом говорит Джотаро. — Возможно, Hierophant не возвращается, потому что ты не можешь принять себя. Сам посмотри: в последние годы ты дерьмово обращался с ним — с собой. Возможно, он попросту боится, что эта история повторится — что ему вновь будет больно. Ты не думал, что он забрал плохие воспоминания только для того, чтобы ты наконец встал на ноги? — тишина тычется ему в рёбра. Джотаро вздыхает, когда вопрос не дожидается ответа, сгнивая в воздухе. — Просто подумай об этом, Нориаки. За глазами собирается море. Оно обращается в лёд спустя какие-то мгновения.…ты — сраный ублюдок — всегда имел для меня значение.
На следующий день Какёин завтракает накатившим с улицы туманом и раздирающей горло тревогой. Не обнаруживать на тумбочке баночки с запрятавшимися внутри таблетками непривычно. Джотаро говорил, что поначалу будет тяжело, но Какёин не думал, что в этом «тяжело» таится не требующее объяснений «хуёво». В период, когда ему с каждым днём уменьшали дозу, Нориаки чувствовал себя постепенно сгнивающим овощем — все его мысли, чувства и желания притаптывались последствиями приёма. Которые никогда не забывали обращать его чувства в пепел после. Мизерные количества спасительных препаратов хоть как-то удерживали его от окончательного падения — как ниточки марионетки, отчаянно хватающиеся за вагу и изо всех сил пытающиеся не выронить тряпьём висящее тело безжизненной куклы. Его нити порвались. Ещё вчера.Мне больно.
Охваченные тремором пальцы до побеления костяшек сжимаются на прохладном акриле раковины. Голова опускается — чёлка мягко оцеловывает его ресницы, забирая часть стекающей по лицу влаги. Он ополаскивает лицо не прекращающей литься из крана водой — уже в третий раз. Отдалённые шаги не застают его врасплох — лишь тревожат почти истлевшие щепки. Язык начавшего разгораться пламени игриво щиплет напряжённую спину. Ему давно не смешно. — Помощь не нужна? — накрывает Джотаро ожог. Такой же горящей ладонью. — Голова болит? — Н-Ничуть, — хрипит он, не понимая, на какой конкретно вопрос только что ответил. — Правда? А судя по лицу, тебе очень и очень хреново. С губ срывается вымученный смешок — скатываясь в раздражающий слизистую придушенный всхлип. Локти сгибаются, но Джотаро успевает удержать его в вертикальном положении. Страх пульсирует под кожей разгорячённой кровью. Не имеющие оболочек образы заполняют ослабевший разум — проникают вглубь, в самое нутро. Он улавливает лишь обрывки фраз — и те осколками застревают в плоти.Кажется, он засадил мне в мозг паразита?
Крик рикошетом отскакивает от стен его комнаты, разносясь по помещению леденящим кровь ужасом. Он подрывается с места — и, практически согнувшись пополам, стискивает пальцы на плечах. Не отпускающий его кошмар прокатывается вдоль позвоночника холодным потом. Стальная ручка двери явственно оставляет на стене вмятины, когда та почти слетает с петель. Матрас прогибается. Джотаро ладонями накрывает его щёки — самыми кончиками задевает взмокшие от пота волосы. Заправляет за ухо. Его трясут. Убаюкивают. Он не может уснуть. Весь этот месяц — месяц без таблеток — был чередой сплошных бессонниц. Он изо всех сил пытался что-то сделать с постепенно нарастающей тревогой, но у него не получалось вообще ни хрена. Теперь зеркала вновь казались ему злейшими врагами — точнее порождаемая ими спасительная боль. — Эй-эй, — осторожно произносит Джотаро, чуть встряхивая его. — Тише-тише. Это всего лишь кошмар, Нориаки. — Я… я ведь… это я её убил… — начинает его накрывать. Мысль-проволока обвивается вокруг черепа, практически оставляя на нём паутины трещин — ДжоДжо смахивает её, как мешающую соринку. Это не помогает. — Я убил её, Джотаро. Я не… я ведь не хотел… как я… Ходящий ходуном подбородок внезапно упирается в мягкую ткань чужой кофты — запах сигарет оседает в ноздрях горькой сажей. По его волосам проходится мягкая шершавость — его ладонь. — Ну всё-всё, — Джотаро сжимает его тело слишком сильно — так, что дыхание перехватывает ещё больше — но отчего-то Какёина это пугает не так сильно. Он невольно выдыхает, стоит голосу Джотаро распространиться по коже мурашками. — Ты в безопасности. Слышишь меня? Всё хорошо, —Ты вернёшься за мной?
Он срывается.Это больно — остановить собственное сердце?
— Отдай мне лезвие, Нориаки, — жёстко отчеканивает Джотаро. Руки у Какёина так и не перестают трястись. Руки, измазанные в кровавых разводах. Его поясница упирается в отдающий льдом акрил. Липкое лезвие так и норовит выскользнуть из пальцев — он сжимает его до такой степени, что линии жизни заливает новая порция крови. Ему нашёптывает решение его же тень. Щекочет ухо лёгкими волнами, оседая на плечи сгоревшими до пепла угольками. — Или ты бросаешь его, или это сделаю я, — плитка из-под его жёстких ботинок жалобно скулит. — На этот раз я не буду церемониться. Разбитое зеркало за его спиной разочарованно осыпается стеклянной крошкой. Осуждающе глядящий на него неиспользованный осколок напоминает о себе, упав с края раковины. Совсем недавно было так тихо. Теперь каждое мгновение было пропитано выдержанным страхом. Как это произошло? Он не знает. Когда наркоман вновь ступает на неправильный путь, его всегда накрывает по-новому. После спасительной дозы его трудно остановить, трудно переубедить в неправоте — потому что в конце концов, чаще всего любой отказ обращается в неизбежный откат. Каким бы сильным ни был человек, рано или поздно это происходит. — Нориаки, — обрастает опасными нотками чужой голос. Ещё один шаг заставляет Какёина прижаться к раковине ещё сильнее — словно это может по-настоящему помочь. Джотаро сокращает оставшееся расстояние без предупреждения — тихо. Он наступает на упавший на пол осколок — хруст распространяется по костям Нориаки болезненным импульсом. Он сжимает его запястье — настолько сильно, чтобы пальцы разжимаются сами по себе. Лезвие — врезавшись в ободок раковины — с характерным звоном падает у ног. С той же решимостью Джотаро разбивал врагам головы. — Прости, — вырывается у него. Дрожащим затянувшимся выдохом. — Мне… мне так жаль… я… Когда Джотаро делает вдох, он всегда задерживает дыхание на пару мгновений. — Не передо мной тебе извиняться, — второе запястье окольцовывает более холодная ладонь. Когда они успели так замёрзнуть? Его откат ощущается болезненно. Их разговоры в ванной всегда имеют терпкий металлический привкус. Этот раз не становится исключением — разве что, к нему добавляется лёгкий флёр режущей боли где-то внутри. Лёгкий — и тем не менее всё ещё способный строить из себя образы. Боль была тканью, из которой можно было соткать новое сердце. Нитью, способной сшивать острова. Несмываемой краской, оставляющей на небе блестящие в ночи рубцы. И, кажется, даже сами звёзды ничто иное, как шрамы потерявшего надежду неба. — Сильно поранил? — скатывается ровный тон в усталый. Нориаки стыдливо поджимает губы. — Давай приведём тебя в порядок. Вода так и не перестаёт литься.Исключения лишь подтверждают правило.
Его ладони — скопления созвездий и неудавшихся звёзд — обосновываются на согнутых коленях. Голова так и не поднимается выше. — Мне жаль, что тебе приходится возиться со мной, — говорит он из-под сложенных рук. Джотаро фыркает и в полсилы ударяет его в плечо. Теперь это не запрещено. — Не говори херни, это плохо сказывается за мозге, — шуршание обёртки отзывается в солнечном сплетении давно приобрётшей значение традиции. — Как ты себя чувствуешь? — Я начал что-то вспоминать, — в руку тычется лакричная конфета. Он отказывается. — В основном, из кошмаров, но… наверное, это уже хорошо. Джотаро задумчиво хмыкает. — Это не ничего, — соглашается он. Нориаки сжимает и разжимает пальцы. По крупицам собирает решимость. Соскребает со стенок рёбер ещё оставшуюся смелость и, робко собрав в небольшую горсть на ладонях, рассеивает по воздуху. Часть попадает и на Джотаро. Осторожным: — Слушай, ДжоДжо… — он прячет начинающие потряхиваться пальцы в кулаки. — Насчёт той стрелы: возможно, если пронзить меня ею, то Hierophant Green сможет появиться вновь? Теоретически это ведь возможно. Ему не нужны глаза, чтобы понять, как сильно изломились брови Куджо. — Теоретически, — делает Джотаро акцент. Прерывает его дальнейшие слова заставшим врасплох: — Я не позволю тебе рисковать жизнью из-за этой хрени. Я уверен, что есть другой способ вернуть его — и убеждён, что это можешь сделать только ты. Последняя надежда падает к его ногам сгнившими листьями.Ударишь меня?
Нориаки начинает придавать значение обычным прикосновениям. Когда Джотаро обрабатывает его висок щиплющей полученную по неосторожности ранку перекисью, то задерживает пальцы на коже дольше положенного. Теперь расстояние между ними — натянутая струна, которая может лопнуть в любой момент. Потому что каждый раз, когда она укорачивалась, происходило нечто до ужаса неловкое. Висок он ударил по этой же причине, к слову. — На что оно похоже? — устремляет взгляд вверх, словно так сможет увидеть каждую звезду на ночном небе. Складывает руки на коленях — вспоминая, как представлял, что Hierophant сможет обнять весь земной шар своими лентами. Сидящий рядом Джотаро выдыхает — сигаретный дым ударяет по рецепторам особенно сильно. — Словно на небо просыпали целую банку блёсток, — затяжка. — Сегодня оно по-особенному ясное. Когда Джотаро берёт его за руки, Какёин ощущает себя потерявшимся ребёнком, который всё никакМы со всем разберёмся.
Его голос тихий — но вопреки этому, Нориаки удаётся выцепить из его рассказа много интересного. Он задумывается о том, что в Джотаро заключена частичка неба. Порыв ветра опускает несколько прядей на глаза. В солнечном сплетении отчего-то стучит чересчур громко — так, что отдаётся даже в уши. Джотаро по привычке тянется к его лицу: касается кожи, цепляя прядки, ведёт вдоль лба к виску. Чуть задевает чёлку. Убирает всё назад. Они сидят на крыльце дома, лицом к лицу — настолько близко, что Какёин кожей чувствует исходящее от Куджо тепло. И, кажется, тот тоже это осознаёт — потому что в какой-то момент попросту замирает. Вновь задерживая дыхание. — Луна сегодня такая красивая, — придушенно шепчет Джотаро. Понижая голос на несколько тонов. Так и не убирая руки с потревоженных прикосновением волос.…пожалуйста.
Нориаки считает, что поступает импульсивно. Да и вряд ли бы кто-то одобрил подобное. Отчего-то прямо сейчас ему становится всё равно на эти мысли. Джотаро был закатившимся за диван кусочком пазла, без которого картина перестаёт быть целостной. Джотаро не умел лечить по-настоящему — он отстраивал всё заново. Потому что иногда разрушить всё до основания — лучшее решение, которое можно принять. И, возможно, именно Джотаро удастся помочь ему вылезти из злосчастного дня сурка, начинающегося и заканчивающегося абсолютно одинаково на протяжении нескольких месяцев. Кто знает: может, в понятие «принять себя» входит и умение прощаться с прошлыми ошибками, обернувшимися катастрофами и эрозией. Умение выбрасывать ненужные вещи в мусор — какие бы воспоминания они ни хранили. Начинать жизнь с чистого листа — как бы тяжело ни было вырывать из альбома исписанные вдоль и поперёк старые заметки. Поэтому он позволяет себе рискнуть ещё раз. Когда Джотаро готовится убрать пальцы с волос, Нориаки перехватывает его руку. Возвращает на собственную голову. Удивлённый вздох Джотаро скрыть не удаётся. Какёин находит его плечо ладонью. Склонив голову вбок, пробирается пальцами к неподвижному лицу — чтобы приподнять его голову. …ненавижу тебя.
Прости.
Я помню только боль.Не делай так. Это странно.
Словно бы извиняющееся прикосновение к прикрытым векам, стянутым шрамами-звёздами.Может, нарисуешь меня?
И почти мнимый импульс где-то внутри. Его……нет?
Нориаки резко распахивает веки. Не от на мгновение прервавшегося поцелуя. Не от раскатом прокатившегося по лёгким чужого неровного вздоха……а от собственной улыбки.
От формирующих её замысловатых переплетений проявившихся на коже узоров.Его нет…
Настолько красивая, что умереть можно.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!