Папин одеколон.

Первое, что почувствовал Майлз, выскочив из портала, была надежда. Он не видел ни беспорядков, ни криков, ни хаоса, поэтому знал, что его отец, должно быть, цел и невредим. Но он и другие люди-пауки все равно бежали с осторожностью. Он вел их по зигзагам улиц и коротким поворотам, чтобы поскорее добраться до своего дома. Но эта надежда начала рушиться, разбиваясь, как стекло. Первый раз он выругался, когда не увидел отца на привычном месте патрулирования в его полицейской машине, второе – когда его не оказалось в заведении быстрого питания, куда он всегда ходил, когда работал сверхурочно. Страх сжимал его грудь, душил, но ему было все равно. Он должен был продолжать двигаться. Потом... потом он увидел его. Его отец бежал к девочке, которая изумленно смотрела на небо. В глазах отца был ужас, и он кричал девочке, чтобы она убиралась с дороги. Она застыла на месте, потому что ужас крепко сковал ее тело. Ее трясло до самого позвоночника, и она смотрела на падающие на нее куски цемента и кирпича. Майлз, не понимавший, почему его отец бежит к девочке, переключил внимание на нее и проследил за ее глазами, которые, казалось, устремлены в небо. Когда он заметил это, было уже поздно. Время словно замедлилось, а тело словно увязло в густой патоке. Его мышцы затекли, и даже когда чувства подталкивали его к движению, мысль о том, что он может потерять отца, заставила его испустить звериный вопль. Он бросился к ним и сорвал с себя маску, умоляя отца отступить - мол, уже слишком поздно. Но отец не слышал его, не слышал криков Майлза, которые разносились по Бруклину. Единственное, что он мог слышать – неровное дыхание девочки. Майлз знал, что ему должно быть стыдно. Он был Человеком-пауком, но он отрекался от девочки. Это было так неправильно, поэтому он продолжал бежать по улице, молясь, чтобы успеть вовремя.   Каждый раз, когда Майлз моргал, в его поле зрения появлялся новый кадр, словно он попал в фильм ужасов. Он видел, как летят первые обломки зданий, и надеялся, что ни один из них не заденет их двоих, затем он заметил большой камень, который с визгом начал свободно падать. Его отец не был Человеком-пауком, он не мог среагировать на обломки так, как это сделал бы супергерой. Поэтому он шептал девочке утешительные слова и прикрывал ее тело. Майлз побежал. Где-то в глубине души он понимал, что уже слишком поздно. Что он не сможет их спасти, и что они умрут из-за него. Но он все еще бежал, и наконец оказался рядом. Он почувствовал, как первые слезы скатываются с его лица, и сердце заколотилось в груди. Звуки раздавливаемых под бетоном тел были отвратительны. Настолько, что Майлз задыхался, а его зрение потемнело. Он впал в шок: он снова потерпел неудачу. Он почувствовал, как кончики пальцев Гвен закрыли ему глаза, но было уже слишком поздно. Он видел окровавленные обломки, размозжившие голову его отца. Последние панические крики отца и девочки, которая не могла смириться с их смертью. И это было последнее, что помнил Майлз, но это было не последнее, что он сделает. Он царапал обломки, пока кончики пальцев не стали сырыми и кровавыми. Но ему было все равно, потому что, возможно, он еще мог спасти своего отца. Руки сводило от боли, но он упорно поднимал кусок за куском тяжелых камней. Он повернул голову назад и встретился взглядом с людьми–пауками, молча смотревшими на него. — Почему вы не помогаете?! — истерично закричал он и снова принялся царапать когтями стальные балки и кирпичи, которые, казалось, никогда не кончатся. Он почувствовал, что кончики его пальцев онемели, и начал плакать. Крупные мокрые слезы капали с его век, не давая времени смахнуть их, и он почувствовал руки Гвен на своих плечах. — Майлз... нам нужно уходить, — ее голос прозвучал растроганно, как будто это был ее отец, и он проворчал, велев ей отступить, если она не собирается помогать. — Сейчас приедут полицейские... — А как же мой отец, он ведь тоже полицейский! Он не умер, я могу его достать, тогда мне нужно только отвезти его и девочку в больницу. Идите без меня! — в его голосе звучала такая настоятельная просьба, что Гвен и остальные сказали, что он не перестанет уничтожать свои руки, пока не "спасет" своего отца. Он вскрикнул от боли, когда два ногтя соскочили с его пальцев, но остановиться уже не мог. Он был так близок к тому, чтобы поднять все обломки, накрывшие их двоих, что не заметил, как трое людей закричали на него. — Майлз, остановись! — Ты сам себе вредишь, Майлз. Затем он почувствовал на себе холодные, расчетливые глаза, которые устремились на него, когда Хоби присел на корточки, чтобы посмотреть на Майлза. Он обхватил пальцами руку Майлза и оторвал ее от обломков. Майлз смотрел, как заживает его рука. Кожа вокруг порезов и ранок отрастала, как будто ее никогда не резали о зазубренные куски стали и цемента. Ему стало горько оттого, что он не заслуживал этой силы. — Мой папа, — он всхлипнул, и вторая рука упала. Боль была тошнотворной, разрывалась на мелкие вспышки, которые были против того, чтобы их игнорировали. Майлз раскалывался пополам, теряя себя с каждой секундой, пока его отец лежал там под обломками. — Они здесь, мы должны уходить, — Майлз с трудом разобрал, кто это сказал, но фраза пронеслась по его венам, как яд, и он прикусил нижнюю губу. Хоби оттащил его с помощью паутины Гвен от скорого места преступления. Он мог поклясться, что с каждым шагом, который он делал, удаляясь от обломков, он слышал леденящий кровь крик маленькой девочки. Он никогда не будет прежним.

***

  — Похоже, они не могли больше ждать. — Кто? — спросил Майлз, и на его вопрос быстро ответили, когда он услышал звон браслетов, трясущихся туда-сюда. Когда он встал, его зрение пошатнулось. Голова закружилась, и он сделал глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Придя к выводу, что мигрень возникла из-за недостатка пищи, которую он не давал своему организму, он отбросил эту мысль и потянулся, как кошка. Глаза Хоби были устремлены на него. Его взгляд был полон непоколебимой уверенности и еретической искры. Он ухмыльнулся, когда глаза Майлза встретились с его глазами. От его взгляда у Майлза закружилась голова, и Майлз с трудом соображал, так как от ухмылки у него помутилось в голове. — Время ночевки! — Майлз повернул голову в сторону певучего голоса. На его лице появилась небольшая ухмылка, когда их с Павом взгляды пересеклись. Энергия Пава была чистой и головокружительной, она была заразительна. — Новенький! — он поднял руку для "дай пять", и Майлз последовал его примеру. Хлопки были громкими, как быстрая дружба, которую завязали эти двое благодаря неугасающей энергии Пава. Даже под маской было заметно, как засияла улыбка Пава, когда он заметил Хоби и заключил его в медвежьи объятия. От этого у него необъяснимым образом защемило сердце, но он с трудом сглотнул слюну, и это ощущение исчезло. — Так что за ночевка? — спросил он и подождал несколько секунд, глядя себе под ноги, пока Хоби и Пав дрались друг с другом. Он неловко кашлянул, чувствуя себя не в своей тарелке, и снова надел маску, приняв это за сигнал к уходу. Он наблюдал, как эти двое общаются друг с другом, и это вызывало у него чувство зависти. Он знал, что не имеет права завидовать, но острая боль в сердце подсказывала ему обратное. Пав увернулся от кулака и рассмеялся, спросив: — Куда это ты собрался, приятель? — Майлз остановился и снял маску, когда увидел, что появился еще один портал, из которого вышла Гвен во плоти. При виде Майлза на ее лице расцвела робкая улыбка, и она заправила прядь волос за ухо. — Майлз... — она смотрела на него с сожалением, и он понимал, что в ее голове вертелось так много вещей, которые она хотела сказать. Терпения у него не было, и он наклонил голову в сторону, словно ожидая продолжения ее слов. — Это конечно здорово, — Хоби обхватил хихикающего Пава за талию и взвалил его на плечо. Тот улыбнулся Майлзу и показал большой палец, словно подбадривая его. — Но мы с Павом зависнем у тебя дома, окей? Увидимся! — он отскочил, прежде чем Майлз успел произнести хоть слово, через плечо он увидел, как Пав снова поднял вверх большой палец. Эти коварные дьяволы. Хотя он знал, что они хотели как лучше, но то, что они втянули его в разговор с Гвен, скорее раздражало его, чем заставляло ценить их. Он сдержал желание прыгнуть со здания, как это только что сделали два его друга, и приостановился, ожидая, пока она заговорит. — Я не виню тебя за то, как ты относился ко мне, я заслужила все это. — Ну да. — И я понимаю, как ты был одинок. Я была твоей подругой, но меня не было рядом с тобой, когда это было важно. Но, Майлз, когда я говорю, что готова на все, чтобы вернуться и исправить это, я имею в виду именно это, — Майлз почувствовал, что у него слезятся глаза. Позже он обвинил бы в этом резкий ветер, приветствующий дождь, но и он, и Гвен знали, что это было потому, что слова попали в цель. — Я оттолкнула тебя, сказала, что мне не следовало встречаться с тобой, но Майлз... я ни капли не пожалела об этом. Когда мы летали в твоем измерении, мне было так весело, как не было за долгое время. Ты делаешь меня такой счастливой. И я знаю, что у меня никогда не будет такого друга, как... Ее фраза оборвалась, прерванная крепкой хваткой Майлза. Слов не было произнесено, но она поняла, каков его ответ. Она обняла его в ответ, заметив, как вздрагивают его плечи, и услышала тихое сопение, когда он плакал ей в плечо. Обниматься было неудобно из-за того, что Майлз был весь в поту, но это никого не волновало. — Прости меня за эти слова, я не хотел этого, Гвен, — его голос дрогнул, и она кивнула. — Ну, кроме части про доверие. Его все еще нет... — он разорвал объятия и подавил смех, на который она ответила взаимностью. — Я знаю. Доверие — это то, что я буду завоевывать постепенно, — она усмехнулась, словно под ее глазами зажегся огонь решимости, и Майлз рассмеялся над ее выражением лица. Он вытер слезы с лица. Извинение оказалось более внеплановым, чем он думал. Но с учетом того, как все складывалось в последние несколько дней, он был благодарен за то, что ему не придется снова срываться на неё в гневе. Он устал от себя и своих эмоций, которые не могли выбрать сторону. Он посмотрел на Гвен, которая с довольным выражением лица глядела в небо. Затем в его голове пронеслась мысль о том, что Хоби и Пав чувствуют себя как дома в его квартире, где, вероятно, спит его мама. — О нет, — пробормотал он, снова надевая маску, и Гвен с любопытством повернула голову. — Ты в порядке? — она спросила и опустила маску, почувствовав панику Майлза. — Если моя мама найдет их, я буквально не знаю, что будет. Мы не можем допустить, чтобы она обнаружила этих двоих, — она кивнула в знак согласия, и Майлз крикнул: — Кто последний, тот тайно любит Питера Паркдкара. Спрыгнув с высокого здания, он зацепился паутиной за соседний дом и, поднявшись, перехватился на следующий. Где-то позади он услышал громкое «Давай!», но вместо злости в тоне слышалась игривость. Ветер приятно обдувал его тело. Он мог наслаждаться покоем, прежде чем вернуться к размышлениям о том, как долго он сможет продержаться без чувства вины или сколько преступников ему придется победить, прежде чем в его голове снова появятся мысли о причинении себе вреда. Он услышал громкий возглас сзади себя, и еще, и ближе, и этого шума было достаточно, чтобы ускорить темп. Гвен преследовала его, и он решил срезать по пути, о котором мог знать только Человек-паук, давно патрулирующий этот район. В поле зрения появился его дом, в тот момент, когда паутина выстрелила в него, приковав его к полуразрушенной бензоколонке, которая была такой еще в его детстве. Потрясенный, он издал резкий вздох, когда Гвен приземлилась у его окна. Благодаря своей паучьей силе она стояла прямо на крыше здания, и он был уверен, что если бы на ней не было маски, то на ее лице была бы гордая усмешка. Он успел освободиться от паутины, когда Гвен уже нырнула в открытое окно. Он последовал за ней, пытаясь повторить ее грациозные движения, но вместо этого упал на задницу. Он услышал, как впереди раздалось хихиканье, и побежал через комнату. Он захлопнул рукой рот Пава, боясь, что его мама может или, что еще хуже, уже проснулась. — Расслабься, братан, ее здесь нет! — сильный британский акцент как по волшебству растопил тревогу Майлза, и он расслабил плечи. В голове всплыло воспоминание о том, как день назад она сказала, что вернется на работу в ночь похорон, и это избавило его от мыслей о страхе. — Так, во-первых. Никакой обуви на моей кровати! — он выпрямил спину и указал на Гвен, которая нервно засмеялась и поменяла положение, свесив ноги с кровати. — Во-вторых, не надо листать мои книги! — он ткнул пальцем в сторону Пава, который украдкой поглядывал на стопку артбуков на столе Майлза. Когда его отчитали, он опустил голову в знак поражения и сел на кровать рядом с Гвен. — В–третьих… — Я не подчиняюсь правилам, приятель, — он высунул язык, и взгляд Майлза остановился на его полных губах. Он наблюдал за тем, как Хоби провел языком по кольцу, и лицо Майлза вспыхнуло, когда он заметил, что тот следит за ним с довольным выражением. — Я не против, если ты пялишься, но сначала хотя бы спроси. Майлз громко прочистил горло, надеясь, что это рассеет бабочек, которые начали порхать у него в животе. Он сел на пол и скрестил ноги. В комнате воцарилась уютная тишина, и он начал размышлять. Здесь было гораздо спокойнее, и он надеялся, что они не будут возражать против небольшого беспорядка, который начал скапливаться в комнате Майлза. Друзья позволяли ему отвлечься от гнетущей атмосферы дома. Непривычная для него тишина. В это время отец как раз возвращался домой. Снимал неудобный костюм полицейского и включал по телевизору передачу, над которой смеялся до полуночи. Но теперь его не было. А после его ухода в доме воцарилась тишина. Словно затаенное дыхание перед тем, как случится что-то плохое. Это пугало его, ведь самое худшее уже случилось. Он потерял отца, Мигель победил. Его голова опустилось, когда он еще больше погрузился в свои мысли. Он понял, что, когда они уйдут, он снова останется один. Он мог бы переписываться с ними с помощью часов, подаренных ему Хоби, но что толку, если из-за страха, что они не ответят, он вообще не станет начинать диалог? Не успел он опомниться, как его начало трясти. Он с такой силой вцепился в валявшуюся на полу фигурку, вырванную из упаковки, что костяшки пальцев побелели и онемели. Вид крови оставил его равнодушным, и он продолжал сжимать ее несмотря на то, что паучье чутье кричало об опасности. — Майлз? Майлз! Боже, — он услышал голос Гвен. Она вырвала статуэтку из его рук, и Пав вытянул шею над спиной Гвен, чтобы посмотреть, что происходит. — Извините, извините. Пойду вымою руку, — он встал, не обращая внимания на взгляды, и пытался улыбнуться всем троим, но это вылилось в хмурый взгляд, потому что лицо решило его не слушаться. Он закрыл за собой дверь и не обратил внимания на то, что один из них сказал тихим шепотом: «Все хуже, чем я думал.» Он вошел в туалет и закрыл за собой дверь, испустив глубокий вздох. Он поднес руку к свету и увидел, что рука медленно заживает, оставляя после себя свежую кровь. Он ополоснул ладонь в холодной воде и вытер ее насухо. Он уже давно не смотрелся в зеркало. Майлз избегал этого, он знал, что выглядит плохо, но увидеть это означало смириться. Но кто захочет смириться с запавшими глазами и худеющим с каждым днем телом. Его волосы были сухими и грязными, они опадали мелкими клочьями, когда он прикасался к ним. Он отпрянул от зеркала, потому что был уверен, что если еще раз взглянет на себя, то его стошнит. Он превратился в уродливое чудовище. Но он заслуживал этого, ведь на его руках кровь его отца. Он покачался на ногах взад-вперед, ожидая, пока голоса в комнате прекратятся. Когда они стихли, он открыл дверь туалета и вернулся обратно. Открыв дверь, он увидел, что на него смотрят все три пары глаз. — На что вы все уставились? — спросил он и сел за свой стол, наблюдая за тем, как их взгляды разбегаются в разные стороны, словно вовсе и не были направлены на него. Они втроем образовали круг, перешептываясь тихими голосами, и Майлз почувствовал, как его охватила грусть оттого, что он остался в стороне. Он надел наушники и закивал головой в такт знакомой песне, когда холодные руки вцепились ему в плечи. Он издал высокочастотный визг и проклял свои паучьи чувства за то, что они не сработали. Пав засмеялся и ударил Майлза по спине с такой силой, что ему показалось, будто он пытается вывихнуть его шею отдачей из позвоночника. — Мы решили, давай посмотрим кино! — А...какое? — он сглотнул, видя как Пав потирает руки. — Вы, ребята, знаете, что я не люблю... ну, вы понимаете... — Не любишь что? — Хоби спросил с наигранным неведением. Майлз хотел было вырвать его волосы, но вместо этого прочистил горло. — Не заставляйте меня говорить это, — он увидел, что все трое от него балдеют, и закатил глаза. — Мы смотрим «Кошмар на улице Вязов»! — заявил Пав. О нет.

***

Казалось, что фильм длится не полтора, а пять часов. Большую часть времени он провел, уткнувшись головой в руки. Но криков ужасов и звуковых эффектов было достаточно, чтобы привести его в ужас. Его затолкнули в середину компании. Даже несмотря на заверения Пава: "Потрясающий Павитр защитит тебя! " и бесстрастный взгляд Хоби, который говорил сам за себя, он был уверен, что если увидит еще одного или услышит еще один крик, то потеряет сознание. Большой палец Хоби, натиравший круги на сжатом кулаке Майлза, был единственным, что удерживало его от этого. От легких касаний у него помутилось в голове, и он уже не обращал внимания на фильм ужасов, потому что находился на седьмом небе. Когда все закончилось, на его лице выступала глупая ухмылка, а Пав и Гвен разговаривали друг с другом глазами. Гвен прищурила глаза и потянулась. Она встала и взяла одну из подушек с кровати Майлза. Они решили спать на полу, потому что кровать была недостаточно большой для четырех растущих подростков. Майлз использовал все запасные одеяла в своем шкафу, чтобы сделать пол как можно более удобным, но это мало что дало, когда он встал, чтобы потянуться. Его тело болело от жесткости пола, но никто из его друзей не жаловался, так что он тоже не стал. — Так, ребята, вы НЕ будете спать в этих костюмах, — он засмеялся и посмотрел вниз на свой собственный. Костюмы были сделаны из приятного на ощупь материала, что позволяло легко забыть о том, что ты в них находишься. Он подошел к своему шкафу и начал рыться в корзинах, чтобы найти одежду для них. Ему удалось найти оверсайз футболки и шорты, которые подошли Гвен и Паву, но при росте и долговязости Хоби вся одежда сидела на нем слишком облегающе. — Есть... другая одежда. — Ты не обязан, любимый, — Майлз нахмурил брови в раздумье, затем встал из беспорядочно разбросанной одежды, которой он успел окружить себя. — Давай. Пойдем в комнату моих род–…комнату моей мамы, — он взял Хоби за руку и потащил его в мамину комнату, и чем ближе он подходил, тем тяжелее становились его ноги. Майлз затаил дыхание, когда открыл дверь в комнату, ожидая увидеть там беспорядок или его маму. Но вместо этого в комнате было ненормально чисто. Он оставил Хоби у двери и побежал через всю комнату к шкафу. Комната была наполнена множеством воспоминаний, а когда от одежды до него донесся запах отцовского одеколона, он чуть не сломался прямо на месте. Сквозь слезящиеся глаза ему удалось найти рубашку и шорты, которые не сползали с тела Хоби. Он издал дрожащий вздох и закрыл шкаф, отдаляясь от запаха, который заставлял его рассыпаться. Ему нужно было привести себя в порядок, пока друзья не заметили. Возвращение в комнату прошло в тишине, и Майлз увидел, как Хоби открыл рот, словно хотел что-то сказать. Когда они разделились, чтобы Хоби мог пойти переодеться, Майлз прикусил губу, потому что почувствовал, как он ломается. Постучавшись, он открыл дверь к Гвен и Паву, которые лежали, разбросав конечности по полу. Он прижался к ним и стал медленно дышать, потому что чувствовал, как наворачиваются слезы. Когда Хоби вернулся в комнату, он выключил свет и улегся рядом с Майлзом. Тепло тела позволило ему отвлечься и сосредоточиться на звуке учащающегося сердцебиения. Он был так красив, длинные ресницы и выступающий металл на лице и ушах. Майлз хотел было протянуть руку и дотронуться до пирсинга, но сдержался. — Я собираюсь вздремнуть. Спокойной ночи, красавчик, — Хоби пробормотал хриплым, глухим от сонливости голосом, от которого Майлз начал быстро моргать. Время было ближе к полуночи, и Майлз чувствовал, как усталость тяжело наваливается на глаза. День прошел хаотично. От похорон до неожиданной спланированной ночевки. Он сильно прикусил губу, почувствовав знакомый запах отца. Но теперь он смешался с запахом Хоби, и он попытался сосредоточиться именно на нем. Но он не мог. Потому что ему казалось, что отец находится рядом с ним. В горле образовался ком, стало трудно дышать, и он бросился к двери. В гостиной было тихо, и его сопение звучало басом, как бы он ни старался его заглушить. Майлз прижался головой к холодным подушкам дивана и зарыдал в них. Рыдания сотрясали его тело, и он дрожал как лист. Он вспомнил, как отец пообещал ему купить подходящий одеколон, когда у него появятся первые волосы на груди. Слова сопровождались невинным хихиканьем и обещанием, что он будет первым, кто увидит, чтобы они могли пойти и купить одеколон. Он никогда не получит тот самый подходящий одеколон, по крайней мере, не от своего отца. Ему хотелось рассмеяться над тем, что он плачет из-за такой мелкой вещи, как одеколон. Но это был его отец, тот самый, запах которого он чувствовал каждый день, когда проносился мимо него, чтобы крепко обнять, или проходил рядом, когда был Человеком-пауком, а его отец - копом. Он еще глубже вжался лицом в подушку и издал страдальческий стон, голос его стал хриплым. Его тело извивалось на диване, боль вырывалась из груди. Она вырывалась наружу в виде хриплых причитаний и горячих слез. Он проклинал свою способность к быстрому исцелению. Потому что она могла исцелять физические раны, но не те, которые ему нужно было исцелить. Те, что были внутри него, которые заставляли его страдать, как сейчас. Он не заметил ни одеяла, которым его укрыли, ни запаха чая, который готовили на кухне под успокаивающее бурчание. Зато он обратил внимание на наушники, которые были заботливо надеты на его уши и в которых играла его любимая песня. Он поднял голову и, хотя в гостиной было еще темно, смог различить очертания этих великолепных кудрей. Он, словно сумасшедший, вытер лицо и смущенно опустил глаза. — Ты не должен страдать в одиночестве... — голос звучал отдаленно из-за шума в наушниках. Он повернул голову и увидел Гвен, которая протягивала ему салфетку. Он взял ее и высморкался, прежде чем его настигли прикосновения Гвен и Хоби. Хоби обнимал его за шею и шептал ему ласковые слова, а Гвен хваталась за его руки. Она играла с ними, а когда пришел Пав с чаем, они разошлись. Они уселись на полу в кружок, вместо прикосновений, и Гвен поправила одеяло на спине Майлза. Майлз сдвинул наушники вниз, чтобы они лежали на его шее. — Вы, ребята... — его предложение было прервано очередным всхлипом, сотрясавшим его тело, но друзья продолжали слушать, храня молчание. — Почему? Я не... я не заслуживаю ничего из этого, — его голос дрожал, как будто вот-вот разломится на две части. Неправильный ответ — и он сломается. — Что ты имеешь в виду? Ты же наш друг, конечно, ты это заслужил! — он услышал в голосе Пава фирменную ухмылку и медленно подул на чай. — Нет, я... — его голос надломился, когда он сделал паузу, и он не обратил внимания на выражение лица Хоби, как будто внутри он чувствовал боль Майлза. Он медленно вдохнул через нос. — Убийцы ничего не заслуживают, — он почувствовал, как комната погрузилась в мертвую тишину от его слов. Все в порядке, он знал, что так и будет. Что они встанут и уйдут, когда он признается в этом. — Майлз Моралес, ты не убийца, — голос Гвен прозвучал неровно, и казалось, что она говорит это больше для того, чтобы уверить себя, чем его. — Нет! Если бы... Если бы я не провалился в первый раз... если бы меня никогда не укусили... тогда. Тогда... ему не пришлось бы умирать. Это все моя вина! — Майлз скрутился, его слова путались, словно они падали вниз по длинной лестнице. — Что значит «провалился»? «Дерьмо». Как минимум хотел бы сказать Майлз. Он слишком много болтал.