Глава 64. Раскол

Гермиона яростно шагала по Лютному переулку, обходя ведьм-уродин и вампиров, задевая оборотней плечом, отталкивая подозрительных волшебников — совершенно не заботясь ни о своей безопасности, ни о направлении, потому что перед глазами у неё стоял один сплошной красный туман. Как посмел он так с ней поступить? Этого не может быть. Только не после Парижа… Она прошла мимо «Ноггин и Бонс» (сморщенные головы), «Кобб и Уэбб» (лавка тёмных искусств), «Гробового дома» (для некромантов), «Котлы Постиджа», «Слесарной Траклэшэнка», «Ядов Шайверрэтч», и «Колючего Змея». Она забыла, что «Горбин и Беркес» находится на противоположном конце Лютного переулка. Квартира Тома была прямо у входа в переулок, так что ей редко приходилось углубляться в его мрачные недра. Чем дальше, тем страшнее становилось. Гермиона прошла мимо лавки, где продавались кости, и ещё одной, где торговали летучими мышами и шкурами. Мимо «Аптеки мистера Малпеппера», «Звёздного Прорицателя» (никчёмная, фарсовая конторка какого-то медиума), и наконец дошла до «Белой Виверны» — сомнительного кабака, в который даже авроры боялись заглядывать слишком внимательно. И вот, наконец она стояла перед входом в «Горбин и Беркес». Она не была здесь со времён шестого курса, когда они с Роном и Гарри следили за Драко. Витрины были по-прежнему заставлены зачарованными предметами и антиквариатом, и тот же скелет, что стоял в окне в будущем, был здесь и сейчас. Мало что изменилось. Она подняла взгляд на вывеску: «Горбин и Беркес, основан в 1803, Лицензированные Аукционеры». Она не стала медлить и сразу распахнула дверь, войдя в тускло освещённую лавку. Ворона, сидевшая на подоконнике, каркнула в её сторону. Гермиона огляделась — в магазине никого. Было ещё довольно рано, возможно, Том где-то в задней комнате, проводит инвентаризацию. Одна лишь атмосфера магазина заставила её ощетиниться. Он напоминал ей о Драко и Люциусе, и о Выручай-кабинете, через который Пожиратели проникли в Хогвартс. Пожиратели Тома. Это Волан-де-Морт отправил Драко убить Дамблдора, отправил мальчишку на самоубийственное задание. На стенах висели маски. Гермиона чувствовала, как из них сочится тёмная магия. В одном углу стояли хрустальные шары, доски Уиджи, зеркала для ворожбы и прочая гадальная утварь. В стеклянной витрине лежали кости всех возможных видов — такие использовали только в ритуалах чёрной магии. Гермиона сглотнула, представив, как Том расставлял их по местам. Там были ядовитые свечи, ингредиенты для опасных зелий, проклятые предметы одежды и украшения, петля палача и странный стеклянный глаз, который следил за Гермионой, пока она шла по лавке. Она уже видела достаточно и собиралась окликнуть Тома, когда он сам вышел из боковой двери за прилавком. Заметив её, он застыл. Их взгляды сцепились. Гермиона смерила его ледяным, кипящим от ярости взглядом. Он моргнул дважды, но лицо оставалось пустой маской. — Я же сказал, что напишу тебе на пергаменте, Гермиона. Какая наглость. Она шагнула вперёд, её ярость толкала тело само по себе. — Что ты сделал, Том? Он глубоко вдохнул. — Гермиона… — Где мой редактор? Он поднял руку, будто пытаясь её успокоить. — Мы можем поговорить об этом вечером? Я сейчас на работе. — Нет. Он выдохнул. — Гермиона… — Ты влез в мою работу, так что теперь я влезу в твою. Он провёл языком по зубам. — Допустим, это честно. — Значит, ты действительно это сделал? — Разумеется. — Сказано это было так спокойно, будто это совершенно нормально — напасть на ее работодателя. У Гермионы скрутило желудок. Том пересёк лавку, запер входную дверь и перевернул табличку «открыто» на «закрыто». Потом обернулся к ней. Гермиона тяжело дышала, они смотрели друг на друга, словно готовясь к дуэли. — Ты его убил? — Нет. — Где он, Том? — В длительной поездке, любимая. — Не называй меня так, — рявкнула она. Его глаза сузились. Ей хотелось проклясть его. Впервые в жизни хотелось использовать Круциатус. — Почему ты такой, Том? Почему ты думаешь, что имеешь право так со мной поступать? Он дёрнул головой, шагнув вперёд — самообладание лопнуло. — Я защищаю тебя, Гермиона, потому что ты, блядь, не защищаешь себя сама. Её глаза чуть не вылезли из орбит. — Мне не нужна твоя убогая защита, или за что ты там считаешь эту чертовщину! — Вот ты так думаешь, маленькая ведьма, потому что не представляешь, сколько врагов ты себе наживаешь. — Кого же? Твоих Пожирателей? — Она фыркнула, ядовито усмехнувшись. — Думала, ты держишь их на коротком поводке. Видимо, ошиблась. Он прищурился: — Я не могу контролировать каждого, блядь, пуриста в Британии, Гермиона. Пока нет. И к тому же, ты была в шаге от того, чтобы твою репутацию разнесли в щепки. Её брови сошлись. — О чём ты говоришь? — Фото с тобой, у меня в квартире, чуть не отправили во все газеты. Я заключил сделку. Я прекращу твои чёртовы статьи в обмен на то, что фото не разошлют. Я мог бы их убить, конечно, но раз уж убийство тебе так претит, дорогая, я выбрал сделку. — Он дёрнул пачку сигарет из мантии. Засовывая одну в рот, проворчал: — Хотя, наверное, всё равно убью. Гермиона покачала головой, ошеломлённая: — И я должна поверить, что всё это никак не связано с тобой или твоими Пожирателями? Он зажёг сигарету одним взмахом и нахмурился. — Правда не связано. Но даже если бы было, разве могла бы ты меня винить? Ты правда думаешь, что можешь бороться со мной на каждом шагу, а я буду сидеть и ничего не делать? — Верни его назад, — процедила она. — Нет, — проговорил он твёрдо, выпуская дым. За окнами небо темнело, надвигалась буря, и света становилось всё меньше. Ей хватило. В одно мгновение волшебная палочка была в руке: — Круцио! Том не успел даже удивиться. Он рухнул на колени сразу, как только заклятие ударило. Он не закричал, но рот у него распахнулся, сухожилия на шее вздулись от боли. Он попытался дотянуться до палочки, но руки сами взлетели к вискам, будто пытаясь разорвать собственную голову. Через мгновение она сняла заклятие. Он упал на руки, тяжело дыша. — Что такое, Том? Думала, это твоё любимое проклятие. Он поднялся, выпрямился, но глаза были узкими, как прорези. Палочка уже была в руке. — Я говорил тебе в поместье Риддл, Гермиона: никогда больше не пытайся меня проклясть. Гермиона ухмыльнулась: — О, а я и не пыталась, Том. Я это сделала. Том поднял древко, но Гермиона была быстрее. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, палочки наготове. Его взгляд мог бы разрезать её на куски. Сигарета всё ещё лежала на полу, тлея. — Верни его, Том. — Только если ты уйдёшь из «Пророка». Её губы приоткрылись, лицо исказила брезгливость. — Ты просто хочешь контролировать меня, так же, как контролируешь своих Пожирателей… как контролируешь всё в своей жизни! — Нет, Гермиона, — прорычал он. — Я хочу тебя защитить. — Посредством контроля! Том уронил своё древко и сделал несколько быстрых, широких шагов вперёд. Он схватил Гермиону за руку и резко притянул к себе, но она вырвалась. Он попытался снова её удержать, но она сопротивлялась, царапая его лицо и грудь. — Чёрт, ведьма! — Он пытался её удержать, но она была как бешеная мантикора. — Гермиона, прекрати! Она вызвала клинок и обрушила его вниз, но Том перехватил её запястье. Его глаза расширились, встретившись с её. — Ты что, блядь, делаешь?! Он выбил нож из её руки и впечатал её в стену, прижав всем телом. Гермиона вырывалась, пока силы не оставили её: дыхание сорвалось, лицо покраснело, волосы растрепались, глаза горели ненавистью. — Да пошёл ты, Том! — Ты вкладывала силу в тот Круциатус, Гермиона. Я чувствовал это. — Его чёрные глаза блестели в полумраке. — Я давно задавался вопросом, есть ли в тебе это… тёмное начало. Оно есть. Такое же, как во мне. Я хочу его вывести наружу. Я хочу сделать тебя сильнее. Перестань со мной бороться. — Он провёл носом по её виску, пока она дёргалась в его руках. — Мы могли бы быть такими могущественными вместе, Гермиона. Ты ценнее для меня, чем любой из моих Пожирателей. Я бы сжёг их всех в Адском пламени ради тебя. — Отпусти меня, Том, — выдохнула она. — Ты сама это начала, Гермиона. Я никогда не говорил, что буду играть честно. Ты нападаешь на меня — своими словами, своими статьями, своим ядом в Министерстве. И я позволял тебе все это. Ты начала эту войну, и ты дура, если думала, что я не ударю в ответ. Но здесь… — его руки резко схватили её за бёдра, раздвигая, прижимая её к себе, — здесь — только это. Это наше перемирие. Наша нейтральная зона. Здесь есть только мы. Наши тела, наша магия. Здесь я отбрасываю всё — твоё предательство, тот нож, который ты хочешь воткнуть мне в спину. Я упрятываю всё это в самый дальний угол своего разума. Здесь ты моя. Вся. Каждая часть тебя. Здесь я могу показать тебе, насколько ты сильна. Как ты ставишь меня на колени. Здесь я могу поклоняться тебе. Могу подарить тебе столько наслаждения, что ты будешь кричать моё имя. Это всё, о чём я думаю днём. Каждый день я молю Бога, в которого не верю, чтобы мы не уничтожили друг друга — просто чтобы я мог провести ещё одну ночь внутри тебя. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что ты хочешь разорвать на куски меня и всё, что я строил. И каждую ночь я пытаюсь удержать запах твоей кожи, тепло твоего тела в своих руках, будто могу наложить на нас заклинание стазиса и оставить так навсегда. — Ты вообще понимаешь, что ты со мной творишь, Гермиона? Мои амбиции всегда были чем-то холодным, как кусок мрамора, из которого я мог вырезать что угодно. Что-то моё, но при этом не часть меня. А ты… ты как ёбаный зуд в месте, куда я не могу дотянуться. Ты внутри меня, и это сводит с ума. Я хочу тебя. Больше, чем когда-либо хотел что-либо. Ты заставляешь меня чувствовать себя больным, ведьма. Я хочу тобой владеть, хочу сожрать тебя целиком. Я хочу быть твоим мужчиной, твоим любовником, твоим учителем. Мне кажется, я сдираю с себя собственную плоть, лишь бы обладать тобой, удержать тебя. По правде говоря, Гермиона… ты доводишь меня до чёртового безумия. — Его голос сорвался почти на крик, ярость и отчаяние хлынули наружу. — Я никогда не боялся ничего так, как тебя. Я боюсь потерять это. Но ещё сильнее я боюсь потерять тебя. Боюсь остаться навечно привязанным к земле, без малейшей надежды вернуть тебя из того, что будет после жизни. Так что да, я буду контролировать тебя, если это единственный способ защитить тебя. Я бы, блядь, приковал тебя цепями, если бы знал, что ты меня за это не возненавидишь. Я мечтал вскрыть твою грёбаную голову и посмотреть, что в твоём мозгу, что заставляет меня быть таким, блядь, слабым. Я люблю тебя. — При этом признании его красивое лицо исказилось смесью страха, дикости, злости и отчаянной боли. Том снова стал тем сиротой, которому никогда ничего не позволяли иметь, и который вдруг нашёл то, чего хотел сильнее всего на свете. — Я люблю тебя, Гермиона… и не думаю… что способен делать это правильно. Несмотря на шок от этой тирады, Гермиона, не успев её осмыслить, ответила голосом ядовитым и гневным: — Всё довольно просто, Том. Не нападай на моих друзей и коллег. Не убивай невинных людей. Вот с этого можно начать. — Невинность — понятие относительное, Гермиона. Что, мы будем обсуждать мораль? Мне плевать на мораль, если речь идёт о твоей безопасности. — А если бы всё было наоборот, Том? Если бы я сделала это с тобой? В его чёрных глазах вспыхнул гнев. — Ты уже сделала! Ты не понимаешь, что эта вся война, которую ты начала — твои статьи, твой пафос, осуждение моих последователей — это способ показать мне, что ты лучше меня? Заставить меня измениться? Гермиона фыркнула: — Я знаю, что ты никогда не изменишься ради меня. Я не настолько наивна. Том стиснул зубы: — Ты постоянно недооцениваешь мои чувства к тебе, маленькая ведьма. И это изматывает. — Он покачал головой, глядя на неё. — Должна же быть причина, почему ты так делаешь. Во всём, что бы ты ни делала, ты целишься в меня. Почему же? — Я не верю в твой путь, Том. Он неправильный. — Это не причина. — Он ткнул пальцем в её сторону, кипя от гнева. — Ты знаешь, что в некоторых моих убеждениях есть доля истины. Ты сама говорила это. Возможно, тебе не нравятся мои методы, но я не вижу другого способа добиться необходимого. Я бы выслушал тебя, если бы ты предложила другой путь. Но я знаю, что дело не в этом, Гермиона. Скажи мне, что ты скрываешь. Гермиона смотрела на него. Его чёрные глаза поглощали её, в них было одно лишь мучение. Она хотела бы доверять, но не могла. Его эмоции расплескивались так сильно, что Том перестал сдерживать вытекающую из него магию, и воздух стал плотным и тёмным, почти как при дементорах. Комната словно поблекла, превратившись в чёрно-белую. — Я не обязана говорить тебе ничего. Ты не заслужил. Хочешь узнать — вырви это из моей головы. Том смотрел на неё, взгляд бегал по её лицу. В нём не было злости, только отчаяние и жажда, почти мольба. Он сглотнул, кадык дёрнулся. — Я не сделаю этого, Гермиона. Я просто хочу, чтобы ты мне доверяла. Она покачала головой: — Я не могу доверять тебе, Том. Ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься. — Она всматривалась в него. — Ты меня пугаешь, Том. Ты будто поддаёшься каждому навязчивому порыву. Он смотрел темно, мрачно: — И ты права, маленькая ведьма. Только вот ты — моя единственная навязчивая мысль. Ты внедряешься в мои мысли снова и снова, и я уступаю каждый раз. — Его челюсть напряглась, он поднял руку и провёл костяшками пальцев по её щеке. Он выдохнул, шепнув: — Гермиона… — Не говори этого. Он склонил голову, раздражённый: — Почему? Потому что ты думаешь, что не сможешь уйти от меня, если я скажу? Я знаю, что ты собираешься уйти. Если не сегодня, то позже. — Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание коснулось её уха. — Но ты никогда не избавишься от меня, Гермиона Грейнджер. Я буду преследовать тебя, потому что ты преследуешь меня. С первого момента, как я тебя увидел. Ты не сможешь уснуть без моих рук. Ты будешь хотеть меня между своих бёдер, пока будешь задыхаться от одиночества, кем бы ты ни пыталась заменить меня. — Он резко выдохнул, будто до этого задерживал дыхание. — Не говорить? Мне и не нужно говорить. Я показал тебе всё миллионом способов. Я выгравировал себя в тебе глубже, чем любая руна. Ты не сможешь вырезать меня ножом, потому что я в твоей душе, дорогая. Гермиона судорожно вдохнула. Одна-единственная слеза скатилась по щеке. Потом её рот сомкнулся. Она взяла его руку, положила поверх своей и прошептала: — Я тоже люблю тебя, Том. Меня пугает, как сильно я тебя люблю. — Она убрала руку. — Но я не позволю тебе меня контролировать. Это не любовь. Она выскользнула из его рук, и он отпустил. Его лицо вновь стало гладкой, холодной маской, когда он смотрел ей вслед. — И, кстати, — добавила она, — я посажу каждого твоего Пожирателя в Азкабан. Так что тренируй их хорошенько. Она отперла дверь и вышла. Том стоял, поражённый, глядя ей вслед. Он почувствовал что-то холодное в руке. Разжал пальцы — там лежало его чёрно-золотое кольцо Гонтов. Он несколько раз моргнул, уставившись на него. Потом резко выдохнул через нос, сжал кулак… и швырнул кольцо через всю комнату.

____________________________________

Гаспар вошёл в свой кабинет и закрыл дверь. Он поморщился, опускаясь в кресло. У него были разбиты рёбра и жуткая рваная рана на плече. Дежурный целитель обработал её, но процесс восстановления ран от зачарованных клинков всегда был долгим. Он устало откинулся на спинку стула и снова поморщился: даже дыхание причиняло боль. Он провёл рукой по волосам, глядя в потолок. Ещё один удачный рейд. Но ему это не давало облегчения — Хауслер был снова на свободе. Бродил где-то по миру. Следов не было никаких. Гаспар сомневался, что тот вообще остался в Британии. Он провёл рукой по лицу. Как этот мальчишка, Том Риддл, мог быть тем, кто организовал побег? Мальчишка… двадцати двух лет. Не мог он быть таким сильным. В Азкабан никогда никто до этого не вламывался. Слишком нелепо, чтобы в это верить. Гаспар поставил под наблюдение всех, кто регулярно контактировал с Риддлом. У него были шпионы в каждом отделе Министерства, и он получал постоянные отчёты об их действиях и разговорах. Если в Лондоне действительно есть какая-то спящая ячейка тёмных волшебников, Дюфрейн намеревался их выявить. Он думал о том, чтобы устроить приманку, ловушку. Его интуиция никогда его не подводила. Он знал: идея придёт вовремя. Пока что стоило просто понаблюдать. На его столе лежали две палочки — тех двух волшебников, которых они задержали на рейде. Ему нужен был ещё один аврор в качестве свидетеля, чтобы провести Приори Инкантатем. Он уже собирался вызвать Боунса, когда в дверь постучали. — Что такое? — окликнул он. Дверь открылась, и Пеория Паркинсон просунула голову: — Мистер Дюфрейн? К вам посетитель. Он нахмурился: — У меня сегодня нет записей, и я никого не принимаю. — Сэр, извините, но… это мисс Дамблдор. Сказать ей записаться? Он наклонил голову: — Гермиона Дамблдор? — Да, сэр. Он вздохнул: — Впустите. Дверь закрылась. Он нахмурился ещё сильнее, пытаясь понять, зачем она пришла. Возможно, услышала о рейде и хочет написать об этом статью. У неё всегда каким-то дьявольским образом были сведения о том, что должно было оставаться тайной. Дверь открылась, и вошла Гермиона. Гаспар невольно поднялся на ноги и тут же скривился от боли в рёбрах. Он указал на стул перед собой: — Садись, Гермиона. — Я лучше постою. Он внимательно на неё посмотрел — что-то было не так. — Гаспар, — начала она, — должность аврора всё ещё свободна? Он посмотрел на неё и решил, что пока лучше не задавать вопросов. — Пожалуйста, — сказал он, вытягивая руку к стулу, — присядь, и мы обсудим.