Глава 8. О неосторожности, внеплановых поцелуях и мелких поползновениях

— Ишь, ты! — бурчал себе под нос Минхо, пробираясь сквозь заросли хвоща вглубь леса. — Какой весь загадочный! То ли крякнутый, то ли сказочный! Нашелся тут доблестный рыцарь! Видите ли, ничего интересного там у них нет! Ворча сквозь зубы, молодой колдун пробирался все дальше и дальше в лес, в то время как Джисон, который благополучно видел десятый сон, нет-нет, да и икал через раз. Минхо брел, не разбирая дороги, вымещая всю свою злость на разросшемся ельнике — то пиная опавшие шишки, то обламывая засохшие лапы веток. Он даже себе не хотел признаваться, что на самом деле за бурлящей злостью пытался спрятать тонкую ниточку надежды на то, что рыцарь едет спасать принцессу совсем не за тем, зачем обычно спасают принцесс. Минхо представил, как Джисон врывается в башню, весь перепачканный кровью дракона, с мечом наперевес, а готовая на все спасенная принцесса бросается в его жаркие крепкие объятия. Колдуну аж дурно стало, и он изо всех сил пытался убедить себя, что это все из-за отвращения к легкомысленной в его фантазиях принцессе, а не из-за мечтаний о жарких и крепких объятиях. Помутненный разум подкидывал Минхо картинки, в которых он в розовом платье и диадеме падал на руки Джисону, у которого вместо меча почему-то был огромный огурец. И тут вдруг пришло осознание, что Минхо неотвратимо следует за мигающим синим огоньком, который рваными скачками уводил его все дальше и дальше. Внезапно захотелось стукнуть себя по лбу со всей силы: так опрометчиво бродить одному ночью в чужом лесу не стал бы даже распоследний дурак. Что ж, кажется, Минхо погорячился, когда называл Джисона непроходимым тупицей — сам же недалеко от него ушел. Вот так легко и просто попасться на удочку Мары мог либо непроходимый идиот, либо влюбленный непроходимый идиот. К какой категории отнести себя, колдун пока еще не решил, все так же продолжая загипнотизированно следовать за огоньком. Минхо, в общем-то, в какой-то степени мог контролировать свой разум — если после такого гигантского косяка можно назвать способности его взбитого венчиком мозга разумом, — но вот тело командам мозга совершенно не поддавалось. Так что Минхо радостно и бодро шагал навстречу собственной погибели. Как назло, еще и заклинание против Мары он не помнил: когда читал магические книги, решил, что ему ни к чему пока учить этот длинный набор слов, способный сломать говорящему язык. А зря. Лучше б он сломал свой чертов ленивый язык — заклинание мог читать кто угодно, даже если он не обладал магической силой. Так как Минхо не мог даже приложиться как следует головой о какое-нибудь дерево в наказание за безалаберность и в надежде на то, что благословенная отключка может подарить шанс на последующий побег, он отводил душу и развлекался тем, что раздавал обидные клички хихикающим болотникам, ехидно глядящим из-за деревьев и кустов, некоторые даже свешивались вниз головой с веток деревьев, корча дразнящие рожи. Можно было бы договориться с болотниками, пока он не наткнулся на огонек Мары, но теперь уже пиши пропало. Вообще Минхо соображал только наполовину. Большую часть его мозга захватил морок Мары, и где-то на задворках сознания Джисон-с-огурцом и Минхо-принцесса-в-розовом-платье самозабвенно кружились в вальсе, топча пятками апельсины. Меньшая, но адекватная часть мозга отчаянно перебирала способы освобождения от чар Мары, но то нужно было обладать магией, то иметь при себе меч. Его личный идиот с мечом сейчас спал где-то под сосной, так что шансов уже не оставалось. Тем временем, огонек взорвался яркой вспышкой, на мгновение ослепив оцепеневшего от чар Минхо, и пропал. Колдун обнаружил себя стоящим на берегу огромного болота, которое булькало мерзкой жижей и квакало зазывными песнями лягушек. В камышах что-то трещало, будто кто-то любопытно выглядывал из-за разросшихся стеблей, но не решался выйти на поляну. Оцепенение спало, и Минхо вновь мог ощущать собственное тело, но это помогло ему мало. Не успел он сорваться с места и стремглав рвануть от болота настолько быстро, насколько только возможно, как из середины болота выплыла она — синеволосая, обрюзгшая и не очень свежая на вид, как залежавшаяся в воде рыбина — Мара. Опухшие веки красными мешками свисали в несколько рядов, рыбьи глаза злобно таращились то ли куда-то перед собой, то ли на Минхо. В синие, словно болотный ил, волосы был кокетливо вплетен белоснежный цветок, который совсем уж издевательски выглядел на этой безобразной особе. Минхо чуть не завопил от ужаса, когда Мара вдруг нырнула и сразу всплыла уже возле него, схватив цепкими пальцами его за шею и притянув к себе. Хозяйка болота что-то забулькала, и казалось, что звук идет из ее желудка, но что именно она говорит, Минхо разобрать не мог — его сейчас куда больше захватило кошмарное зрелище, как Мара моргает, не опуская при этом веки и пуча свои круглые рыбьи глаза, при этом было видно, как глазные яблоки закатываются наверх, обнажая полопавшиеся капилляры. Мара что-то проникновенно булькотила, видимо, о том, что, мол, ничего личного, парень, против законов нечисти не попрешь, а против лома, как известно, нет приема. По крайней мере, именно об этом думал Минхо, наблюдая, как из широкого разреза на шее болотной хозяйки толчками выплескивается грязная болотная вода, сопровождая это действие звуками, похожими на кипение бульона в котле. Стало настолько невыносимо жутко от липкого страха, сковавшего все тело, что колдун вдруг возжелал либо немедленно сгинуть на дне болота, чтобы позже вступить в ряды идиотской компашки болотников и получить свою обидную кличку, либо чтобы его сию же секунду кто-нибудь спас. Как гром среди ясного неба откуда ни возьмись на берег болота выскочил воинственный, но порядком дезориентированный со сна Джисон, размахивая мечом направо и налево. Не успел Минхо обрадоваться, что его молитвы были услышаны, и к нему на помощь примчался его отважный рыцарь, как Джисон, попытавшись дотянуться до шипящей Мары, стукнул колдуна рукоятью меча по макушке, отчего Минхо счастливо и самозабвенно макнулся лицом в болото. Едва не захлебнувшись, он, отхаркиваясь и отплевываясь, кое-как выбрался из затягивающей трясины — благо, не упал дальше. Дыхание не желало восстанавливаться, голос куда-то пропал, а сдавленное до этого стальной хваткой горло не желало выдавать человеческих звуков — у Минхо получалось только сипеть, хрипеть и со свистом втягивать воздух. В это время Джисон, окончательно проснувшись, вел неравный бой с обезумевшей Марой, которая плевалась болотной водой и с ненавистью обкидывала его илом. Рыцарь все-таки изловчился и рубанул с плеча, рассекая визжащую нечисть по косой от плеча до бедра. Мара злобно булькнула, разлилась орущей пузырящейся лужей по поверхности болота и... собралась обратно, поднявшись такой же мерзкой и трясущейся от гнева. — О, черт, как же я обожаю всю эту непонятную хрень! — взвыл от досады Джисон. — Сражения с воздухом просто возглавляет хит-парад моих хобби! — Джисон, — со всех сил, обжигая легкие, захрипел Минхо, — Джисон! Мара — нежить! Ее нельзя убить — она и так мертва! — Отличная новость, — саркастично скривился рыцарь, уклоняясь от очередной жижи, которую Мара направила прямиком ему в голову и которая тут же расплавила камень. — Прямо-таки вселяет надежду на светлое будущее! — Направь меч на Мару и начерти в воздухе руну огня! — откашливаясь, прокричал Минхо. — Откуда я знаю, как эта твоя руна выглядит?! — возмутился Джисон, выписывая сложный пируэт, чтобы уклониться от очередной порции разъедающей жижи. — Ну... — Минхо замешкался — объяснения таких элементарных вещей не было его главным козырем. — Это как стол, если смотреть на него сбоку. — Ты просто мастер аналогий, — фыркнул Джисон, но сделал так, как сказал Минхо. Руна даже получилась вполне сносной: Мара взвыла и кинулась в камыши, нырнув в трясину. — А теперь валим отсюда, чтоб духу нашего тут не было! — закричал колдун, сцапав рыцаря за ворот рубахи и рванув вместе с ним куда глаза глядят — лишь бы подальше. Они бежали так долго, как могли: сначала Минхо, не помня себя от ужаса, тащил за собой рыцаря, потом Джисон, перехватил его за запястье и буквально волочил за собой. Когда воздух стал обжигать легкие, а в горле прочно засел металлический привкус, оба обессиленно повалились на землю в кучу пожухлых листьев, дыша так глубоко и часто, что грудные клетки вздымались ежесекундно. — Спасибо, Джисон, — прошептал Минхо, когда спустя, кажется, целую вечность, он снова мог говорить. «Мой рыцарь», — безнадежно добавил он про себя. — Всегда к Вашим услугам, сэр, — шутливо ответил тот, борясь с одышкой. «Никогда и никуда больше тебя не отпущу одного», — подумал он, улыбаясь. К утру они смогли найти место, где поблизости не было бы ни болот, ни речки, ни странных нор, ни даже цветочных феечек. И, даже не сговариваясь о карауле, уснули, сморенные усталостью от пережитых приключений. Джисон уже начал чувствовать себя неважно — жажда мучила его просто нещадно, — но он стоически терпел и не подавал виду. Проклятье тем временем прогрессировало, и рыцарь теперь ежеминутно рисковал собственной жизнью. Минхо проспал всего пару часов. Он сам бы не смог внятно объяснить, почему проснулся, но, разлепив глаза, колдун совершенно перехотел вставать и куда-то идти: во сне он каким-то образом подкатился под бок рыцаря, и тот теперь ненавязчиво прижимал его к широкой груди. Спину приятно грело тепло чужого тела, которое ощущалось даже через слои одежды — Джисон просто пылал жаром, словно только что вышел из печи. Минхо смутился, но неосознанно прижался ближе, уши вмиг вспыхнули багрянцем, алый румянец затопил щеки. Объятия рыцаря действительно оказались жаркие и крепкие — он не прогадал. Вот только сам колдун совсем не понимал, что с ним происходит. В груди где-то недалеко от набатом бьющего сердца распускались цветы, а в животе как-то сладко щекотало и томительно тянуло. Чан как-то сказал, что это чувство обычно сопровождается бабочками внизу живота. Так вот: у Минхо, по ощущениям, там был целый инсектарий. Мурашки неровным строем промаршировали вдоль позвоночника, заставляя Минхо вздрагивать. Он аккуратно, чтобы не разбудить своего рыцаря, выбрался из его крепких объятий, с трудом сдвинув с места его тяжеленную ручищу. Если присмотреться, то он и правда был статным и внушительным — настоящий воин с шарокими плечами и сильными руками, не чета жилистому Минхо, который к тому же и магией своей не мог пользоваться. Маг горько вздохнул, взглядом прослеживая правильные черты лица, слишком прекрасные, чтобы принадлежать какому-нибудь мужлану, но слишком мужественные, чтобы делать Джисона на вид неженкой. Стыдливо сглотнув, Минхо проследил за венкой, просвечивающей сквозь загорелую кожу, шаловливо сбегающей вниз по шее и прячущейся за широким воротом рубахи. Стушевавшись от того, что пытается вообразить, что из себя представляет Джисон под рубашкой, Минхо снова вернулся к созерцанию его лица, мысленно хлеща самого себя по щекам, чтоб неповадно было придумывать всякую ересь. Выгоревшие ресницы рыцаря на кончиках были совсем светлыми, у корней же их цвет был близок к светло-коричневому, такому же, какими были его брови. Ресницы мелко подрагивали: кажется, рыцарю снился хороший сон. Минхо снова нервно сглотнул, когда его взгляд застыл на губах рыцаря — нижняя была чуть больше верхней, когда как у Минхо было наоборот. Они были слишком сухими и обветренными, чтобы быть желанными и манящими, как у томных дам с пухлыми губками, подкрашенными яркой помадой, но для Минхо в жизни не было большего искушения. Джисон во сне едва слышно выдыхал, и губы его были слегка приоткрыты. И Минхо сдался. Сидя на коленях, он склонился над спящим рыцарем и, бросаясь в омут с головой, прижался губами к его губам в долгом касании. Джисон так и не проснулся, и Минхо испуганно отпрянул, стыдясь собственных порывов. Уши и щеки пылали, словно костер летним вечером. Нужно было будить Джисона и двигаться дальше, но Минхо вдруг, пытаясь переключить свое внимание на что-нибудь другое, заметил смятый бумажный свиток, бесхозно лежащий поодаль на сырой земле. Любопытство взяло верх, и он, с хрустом сломав сургучную печать, развернул плотную дорогую бумагу, вчитываясь в ровные строчки наклонного почерка. *** — Вставай, придурок! — Минхо состроил недовольную мину и от души пнул сладко посапывающего рыцаря: бабочки из живота испарились, сгинув в адском пламени. — Поднимайся! Нам птицы просигналили подъем! Песня такая есть, знаешь? Джисон что-то недовольно пробормотал, переворачиваясь на живот, за что был вознагражден очередным не сильным, но все равно неприятным пинком по ребрам. — Дела не ждут! Вихревой ведьмы может не быть дома, что тогда будем делать? Тащить на себе твой хладный труп не входит в мои обязанности и увлечения. — Боже, Минхо, ты такой мерзкий, когда вредничаешь, — обиженно пробурчал Джисон. — Когда ты спишь, готов поспорить, что ты самый милый юноша в королевстве. Рыцарь не особо контролировал свои слова, но ему было так хорошо, удобно и вообще отлично, что он и не то бы еще сказал. Минхо пораженно захлопнул рот, подавившись очередным ругательством. Кажется, бабочки снова решили устроить в его животе карнавал. Злость улетучилась, и он как-то весь вмиг сдулся. — Почему ты сразу не сказал, что женишься на принцессе, когда ее спасешь? — обиженно спросил он, присаживаясь рядом с дремлющим Джисон, касаясь поясницей его предплечья. — Еще и про бумагу умолчал, что все уже решено с самого начала, и это и есть твоя награда. С минуту все было тихо. Рыцарь размеренно сопел, не отвечая, и Минхо подумал, что тот снова уснул, пока гробовое молчание не взорвал нечеловеческий вопль. — Чего?!