4. бомгю/кай: ‘одна сигарета на двоих'

Знакомство Кая и Бомгю случилось весьма прозаично: они встретились на общей паре по зарубежному искусству, случайно сев рядом, случайно чуть не уснув на первой же лекции и чуть не опоздав вдвоем на следующую. Точнее, это даже тяжело назвать знакомством. Не то чтобы они говорили, но между ними образовалась эфемерная ниточка, связывающая их двоих, отсыпающихся под лекции о классицизме, романтизме и прочих направлениях, которые ни один из них не намеревался запоминать. Главной целью первой лекции по понедельникам для них стал сон. Первый их разговор состоялся одним теплым днем в конце сентября, когда они вдвоем столкнулись за углом корпуса университета, где все обычно собираются покурить. Бомгю там стоял один, подпирая стену здания, затягиваясь табачным дымом, в привычной ему безразмерной одежде и с рюкзаком на одном плече. Свободной от сигареты рукой тот нетерпеливо набирал кому-то сообщение так, будто телефон готов в любой момент выпасть от напряжения. Кай инстинктивно не захотел сталкиваться с ним вне привычной для них обстановке — в огромном душном лекционном зале на последнем ряду, будто выходя из нее они становятся другими людьми. Но ровно в тот же момент его замечает Бомгю, сначала очерчивая его слегка удивленным взглядом, будто Кай действительно не существует за пределами самого кабинета. — Привет, — выходит у того немного неловким, но в тот же момент он исправляется, откашливается и произносит уже громче: — У тебя закончились пары? — Ага, — так же растерянно отвечает Кай, понимая, что теперь ему не сбежать. По этой причине он достает свою пачку сигарет и тоже закуривает, становясь неподалеку от Бомгю. — Не думал, что ты куришь. — А что такого? — Да ты вообще не похож на курягу, — в голосе Бомгю слышится искреннее удивление, — скорее похож на невинного ангелочка. Кай смеется от такого неожиданного сравнения, ведь сам себя он бы никогда не назвал ангелом. Может, по внешности и не скажешь, но вот уж в его омуте черти точно водятся — и далеко не один. — Кстати, как тебя зовут? — Хюнин Кай, — выдыхая дым, произносит он. — Тебя? — Чхве Бомгю, — тот тушит окурок о стену и бросает его в урну. — Будем знакомы, мой сонный сосед. На лице Бомгю — довольная ухмылка. У Кая в этот момент внутри появляется смутное предчувствие, что это неловкое знакомство может в итоге привести к чему-то интересному. \ С того дня они постоянно пересекаются в курилке после пар. Затем оказывается, что им нужно идти до той же автобусной остановки, а живут они всего в нескольких кварталах друг от друга. У них похожие музыкальные вкусы, поэтому по пути они обычно слушают новые открытия в наушниках, а после Каю приходится делиться собственными сигаретами, потому что Бомгю снова забыл свои. Только он всегда возвращает долг после пар — это становится их ритуалом: курить сигареты друг друга, обмениваться музыкой и спать на первой паре в понедельник во время лекции по истории искусства. — Слушай, какой тебе больше нравится храм из Месопотамии? — выдает один раз Бомгю, когда они вдвоем с Каем отправляются в столовую на перерыве. — Тот, который лабиринт с Минотавром? — Так он же на Крите. — Да? — Точно там! Ты вообще не слушаешь лекции? — смеется Бомгю, присаживаясь рядом с Каем, касаясь его плеча в эдакий знак приветствия. От этого легкого мимолетного прикосновения Кай вздрагивает: кажется, это их первое настолько быстрое, но при этом долгое физическое соприкосновение. До этого они лишь соприкасались кончиками пальцев, передавая сигареты, пытаясь распутать провода от наушников, толкались локтями сквозь одежду в попытках поудобнее улечься на парте. Теперь же Кай ощущает это краткое прикосновение теплым призраком, скользящим прикосновением от ключицы почти до локтя. Это место слегка покалывает, будто кожу ранила крапива, растущая во дворе у его бабушки в маленьком городе южнее Сеула. — Так говоришь, будто сам не сопишь каждый понедельник в девять утра за партой, — прячет взгляд Кай, перебирая еду на подносе палочками. Теперь все его внимание направлено вовсе не на трапезу — даже аппетит пропал. Весь перерыв они вдвоем болтают обо всем, что случилось всего за пару дней, когда они не видели друг друга. Когда столовая уже совсем пустеет и они понимают, что время краткой встречи подошло к концу, прощаясь, они уточняют, едут ли сегодня по домам вместе. Оказывается, что сегодня у Бомгю пары до самого вечера, а у Кая осталась всего одна. Сегодня пятница. Получается, что они снова не увидятся целых два днях. Хотя разве два дня это так много? Тут уж с какой стороны посмотреть. Например, два дня выходных, по мнению Кая, — маловато, а вот ждать столько же до встречи с Бомгю в последнее время становится все томительнее. — Тогда до понедельника? — Тогда до понедельника, — мягко отвечает Кай, провожая Бомгю улыбкой. В столовой он остается еще на пару минут, зависая в собственных мыслях. Кай касается того самого места на плече, которого ранее дотронулся Бомгю, словно пытаясь удостовериться, что на его теле не осталось раны. К его удивлению, ничего. Даже ткань не прожглась, хотя это соприкосновение показалось ему ударом поддых. Что это за странное чувство, тревожащее грудную клетку изнутри? Кай пытается разобрать его на отдельные ощущения, но так становится только сложнее: это не боль, да и не щекотно, только неприятно тянет в районе солнечного сплетения, будто там повис тяжелый груз. Придавать этому чувству какую-то определенную форму становится немного страшно, будто тогда оно рассеется, поэтому Кай бережно его скрывает поглубже внутрь себя, попутно спеша на уже давно начавшуюся пару. Ненамеренно ему приходит в голову смешная мысль о том, что это чувство могло бы принять форму потрепанных наушников, которыми он делится с Бомгю. Старых, обмотанных изолентой в нескольких местах, но все равно нужных и любимых, потому что только в них музыка звучит правильно, если так вообще можно выражаться. Так и для Кая за столь короткий промежуток времени стало чем-то правильным потакать трепетному чувству в груди. \ С того дня каждые выходные растягиваются для Кая в целую вечность, а лекции по понедельникам становятся бессонными, потому что рядом с Бомгю уснуть не получается. Остается только слушать речь профессора на фоне и рассматривать детали Бомгю: пухлые губы, чуточку вздернутый нос, сережка-кольцо в правом ухе, растрепанные темные волнистые волосы, маленькая царапинка на безымянном пальце левой руки, на которую тот улегся на парту. Зачем вообще нужна история искусства, когда перед собой можно наблюдать такую картину? Кай смеется себе под нос от таких мыслей. — Я снова проспал всю лекцию? — зевает Бомгю, наконец разлепляя глаза после сладкого сна. Первым делом он пересекается взглядом с Каем и не спешит разрывать этот зрительный контакт. — Ага, ничего важного не пропустил. — Ты так всегда говоришь, а потом не можешь отличить романтизм от классицизма, — бормочет Бомгю. — Я практик, а не теоретик, — смеется Кай, разрывая их зрительный контакт, не в силах больше терпеть столь пристального внимания на себе. От этого у него в животе как-то странно тянет. — Мне для рисования не нужно знать разницу между Моне и Мане. Бомгю в ответ только улыбается, и Кай понимает, что чужой взгляд все еще внимательно изучает его лицо. Так же пристально, как Кай сам изучал лицо Бомгю всего несколько минут назад — только он бы не смог так делать не будь тот спящим. Его это смущает, но в то же время отчего-то льстит мысль о том, что Бомгю может довольствоваться, глядя на его лицо. Сам Кай привык думать, что оно у него какое-то несуразное: слишком продолговатое, много родинок, длинный нос — с такого картины писать точно не станешь. Из-за этих мыслей он поспешно встает и начинает собирать вещи, ведь получать столько внимания он не привык, даже если это Бомгю. Точнее, особенно если это Бомгю. \ В какой-то момент просто любоваться Каю становится недостаточно. Каждую деталь ему хочется запечатлеть в скорых набросках в маленьком скетчбуке, который он всегда носит с собой, хотя в последнее время там почти ничего и не рисовал. Он скорее стал альбомом для всяких мелочей на память: чеков, билетов, открыток и прочего, что стоило бы давно выкинуть, но для Кая все эти вещи носят некую сентиментальную ценность. Вместе с ними теперь на молочно-белых страницах расположились и карандашные наброски спящего Бомгю. Тут и там разные даты: вот этот скетч сделан 23 октября, был солнечный день; а вот этот — 6 ноября, было дождливо и ветрено, поэтому на голове у Бомгю образовалось непонятно что, но Каю это показалось жутко милым. Насколько вообще нормально считать своего друга милым? Этот вопрос однажды возник в голове Кая и с тех пор не покидал его. Единственный вывод, к которому он пришел, — этого признать словесно он не смог бы. — Держи, — Кай ощущает, как даже сквозь ткань одежды его плечо неприятно морозит от холодного напитка, который Бомгю осторожно ткнул в него, мол бери, это тебе. — Спасибо, — газированный лимонад Кай крутит в руках, а затем улыбаясь обращается к Бомгю: — но с какой стати? — В прошлый раз меня угощал ты, так что теперь моя очередь, — Бомгю сует руки в карманы мешковатых джинс, — просто возвращаю должок. — Ты не должен был. — А мне просто захотелось. Секунду спустя они вместе смеются из-за этого нелепого диалога, привлекая слишком много взглядов в университетском коридоре. У остальных пары еще даже близко не закончились, а вот у Кая и Бомгю сегодня все совпало так, что они вдвоем освободились значительно раньше обычного. Да и разве их волнует, что потом все пропавшие занятия придется отрабатывать. — Пойдешь на перекур? — Пошли. Сейчас — долгожданный отдых, даже если он заключается в самом обычном: выкуренной одной на двоих сигарете, потому что осталась последняя только у Бомгю; переслушивание в сотый раз одной и той же песни, которая засела в голове; последние теплые дни этой осени, когда на футболку можно накинуть только рубашку и не замерзнуть; странные чувства, которые Кай слишком боится озвучить. Все это застывает одной яркой солнечной картинкой, от которой у Кая перед глазами все плывет — эта картинка отпечатывается в сознании красочным миражом. — О чем задумался? — вырывает его из размышлений Бомгю своим привычно мягким голосом. Кажется, таким голосом тот разговаривает только с Каем, или ему просто кажется? — Как бы круто было, если бы сегодня не кончалось. Бомгю в ответ несколько секунд немного удивленно глядит в ответ, а после смеется, и этот смех остается самым важным воспоминанием того дня, когда в голове у Кая появился еще один вопрос. Насколько вообще нормально влюбиться в своего друга? / Ответ на этот вопрос Кай пока найти не может. В какой-то момент он даже решает, что может, лучше оставить его пока без ответа, как и многие другие, терзающие его мысли. Так правильнее, чтобы не омрачать зарисовки этих дней слишком холодными и неприглядными оттенками красок. Жизнь течет рутинно. Теплые дни сменяются все более холодными и даже по-зимнему морозными — приходится менять рубашки на пальто и куртки с шарфами. Большая часть скетчбука заполняется набросками с Бомгю, а не учебными этюдами. Наконец-то начинают запоминаться какие-то детали с лекций, потому что теперь Кай на них не может спать: его сердце бьется в каком-то сумасшедшем ритме, когда он находится так близко к Бомгю. Оно хочет выскочить и рвануть прямо в ладони Бомгю, думается один раз Каю. Эти размышления он тоже записывает на страницах, но предусмотрительно не называет имен. Хотя его с поличным выдадут все эти скетчи, нет? — Что рисуешь? — однажды шепотом произносит Бомгю, неожиданно очнувшийся во время очередных зарисовок Кая. Бомгю, уткнувшийся лицом в собственную руку, как в подушку, сейчас отпечатался не только в моменте, но и на бумаге скетчбука Кая. Ее Кай инстинктивно сминает в руке, будто улику преступления. Главной зацепкой остаются лишь графитовые следы на кончиках пальцев и ребре ладони. — Все, что приходит в голову, — Кай даже не врет, ведь Бомгю и есть то все, что сейчас витает в мыслях. Его заспанный взгляд, отросшие пряди волос, лезущие в глаза. Кай снова теряется. — А лучше бы готовился к экзамену, — ласково улыбается Бомгю, готовый вновь провалиться в сон. А еще лучше бы просто не влюблялся, думает Кай. Естественно, эту фразу он не озвучивает, но даже само появление такой мысли в его голове заставляет по спине пробежаться неприятным холодком табун мурашек. \ Привычная курилка за углом корпуса нобрьским вечером в пятницу совсем безлюдна. Сейчас в ней только Кай и Бомгю докуривают очередную сигарету на двоих — на этот раз новую пачку забыл купить Бомгю. Моментами даже кажется, будто делает это он специально, чтобы сэкономить, потому что знает, что чаще всего Кай поделится своими. Кай теперь их не забывает покупать, потому что не хочет терять возможности провести лишнюю минуту с Бомгю. Сумерки накрывают город, но фонари пока не зажигаются. Вдвоем они остаются скрытыми вуалью полумрака. Единственным источником света становятся немногие зажженные окна корпуса и горящая сигарета. Интересно, а то, что Кай с Бомгю курит одну сигарету на двоих, означает, что у них непрямой поцелуй? Это смущает. Зябкий воздух уже обжигает кончики пальцев подступающим ночными морозами. Кай прячет руки в карманы слишком легкой для сезона куртки и старается скрыться в том недостаточном количестве одежды, которая есть на нем сейчас: та самая куртка, футболка, джинсы, да кроссовки. Бомгю одет значительно теплее: бомбер, шарф, привычно непропорционально свободные брюки и ботинки. — Замерз? — заметив почти дрожащего Кая, спрашивает Бомгю, пытаясь сделать последнюю затяжку из уже докуренной до фильтра сигареты. — Немного. — Да ты же весь трясешься, — смеется Бомгю беззлобно и мягко. Окурок он ловко кидает в урну, попадая прямо в цель. После подходит чуть ближе к Каю: странно, но в этот момент тот может поклясться, что буквально ощущает тепло, исходящее от Бомгю. Оно моментально согревает. Они пересекаются взглядами, и Кай на мгновение зависает, забывая оборвать слишком долгий зрительный контакт, будто он может что-то означать. Даже дать повод для лишних мыслей — это уже равно тому, что оступиться. Маленький провал. Опоминаясь, Кай моментально переводит взгляд в другую сторону, где над горизонтом еще видна пурпурная полоска ушедшего солнца, фонари университетского спортивного поля и крыши отдаленных домов. По непонятной причине сейчас Каю приходит в голову мысль, что из этого мог бы выйти отличный этюд для будущего экзаменационного пейзажа. Но эта мысль так же скоро улетучивается, как и приходит, потому что Кай ощущает тепло так близко к себе, что на мгновение даже не осознает, что произошло. Он оказался в объятиях Бомгю — щека к щеке. На шее Кая щекочущее размеренное дыхание Бомгю опутывает его спокойствием, как и его ладони, оказавшиеся на лопатках. — Надеюсь, так тебе будет теплее, — приглушенно бормочет тот Каю куда-то в плечо, а вибрации от его хрипловатого голоса разносятся по всему телу крошечными разрядами. Не подчиняясь здравому смыслу, Кай позволяет себе обнять Бомгю в ответ. Замерзшие пальцы сразу же наливаются жаром, цепляясь за ткань бомбера, будто если он отпустит его, то и все происходящее улетучится сном. Почему он такой горячий? Кай ощущает, как изнутри его наполняют доселе непонятные чувства, которые наконец-то обретают осмысленную форму. Как глупо, что именно сейчас его голову наполняют мысли о том, можно ли в этот момент с них писать картину? Какое бы название дал ей художник? А может, он тоже спал на лекциях по истории искусства или рисовал с кого-то наброски? — Можно, пожалуйста, мы постоим так еще немного, — наконец осмеливается произнести что-то Кай. К удивлению, все остается на месте, не рассеиваясь дымкой. — Конечно. Кай теряет счет времени, прикрывая веки и ощущая только, как тихо, размеренно бьется сердце Бомгю. Ему одновременно хочется расплакаться и рассмеяться из-за тех чувств, что подступают комом в горле — его он проглатывает, делая объятия чуть крепче. По ощущениям проходит вечность и одновременно всего лишь мгновение, прежде чем звучат тихие слова. — Я не знаю, что это значит, — в воздухе зависают все их прослушанные мелодии вперемешку. — Я тоже. Горизонт к этому времени уже цветом слился с небом, превратившись в иссиня-черный. От Бомгю пахнет сигаретным дымом, карамельной конфетой и лавандовым бальзамом для одежды. Кай вдыхает поглубже, задерживает на пару секунд дыхание, заставляя мозг запомнить этот аромат, создать ассоциацию с моментом, будто отпечатать по трафарету воображаемую укиё-э. Это на тот случай, если все же это все окажется сном, — так точно не забудется; а если даже потеряется в закромах сознания, то неожиданно всплывет теплым воспоминанием, когда он вновь увидит Бомгю, почувствует этот аромат и вновь поймет — вот оно, то самое чувство.