Вернутся к фанфику

35: Искупительная жертва

3 июля 2024, 19:22
Той ночью Гермиона проснулась от собственного крика. Что-то сжимало её сознание, выворачивало её в пучину тьмы. Её бок горел, тело извивалось, зрение помутнело. По её лицу стекали слёзы. Она чувствовала их соль на своих губах. Ей было тяжело дышать. Вся реальность вокруг неё расширялась и растворялась. Такое уже случалось. По правде, в эти дни это происходило по меньшей мере дважды в неделю. Гермионе нужно принять её зелье. Она попыталась пошевелиться, но агония заполнила всё её естество. Она засасывала её. Из неё не было выхода. Ей нужно зелье! Она была не в состоянии двигаться. Кружилась. Мир вращался перед глазами, а она застыла на месте. Ничто больше не имело смысла. Невозможно было втянуть воздух в лёгкие. Ты бросила их, ведьма. Ты оставила своих друзей позади. — Гермиона? — Гасси отодвинула штору её балдахина, но Гермиона не могла разглядеть её лица. Она ничего не видела. Галлюцинации. Кошмары. Голоса в голове. Она заплакала. Было больно. Её позвоночник напрягся от болезненного спазма. Это чересчур. Она пыталась закричать, но голосовые связки отказывали, лишь позволив ей испустить высокий пищащий звук. — Что происходит? — спросил кто-то. Гермиона узнала голос Сони, их соседки. — Соня, беги за Дамблдором! — послышался звук движения и закрывшейся двери. Они будут презирать тебя за жизнь. Они никогда не станут ненавидеть её за то, что она выжила. Они будут счастливы за неё. Она была бы вне себя от радости от того, что они живы, даже если бы она не была. Несмотря на вероятность больше никогда их не увидеть, верить в их выживание утешало её. Ей нужно было верить, что они противостояли войне. Пот покрывал кожу Гермионы, пропитывая одежду, пока она дрожала в кровати. Гасси стянула её одеяла и наложила охлаждающее заклинание, но это не помогло. Её дрожь лишь усилилась, пока вода вытекала из её тела. От потери жидкости у неё начались судороги. Она простонала. Гермиона слышала, как Гасси подготавливает зелье. Она пыталась сосредоточиться на дыхании, но ей с трудом удавалось не закричать. Бесполезно. Она рыдала. Скручивалась калачиком. Её тело горело. Тебе здесь не место. Ты никому не нужна. Это неправда. Не могло быть правдой. Потому что она нашла здесь друзей. Она создала для себя место. Теперь это её жизнь. Ей больше некуда идти. — Держись, Гермиона! Выпей это! — Гасси помогла Гермионе сесть прямо. От движения она громко вскрикнула, но это было несравнимо с ощущением зелья, стекающего в горло. Оно жгло, как кислота, будто что-то пронзило её изнутри, отчего она скрючилась в агонии. Каждый нерв в её теле горел огнём. Она попала в ловушку этой муки. Её крики стали громче. Пытка усиливалась. Гасси заговорила, но Гермиона больше не могла разобрать слов. Её внутренний диалог перекрывал их. Тебе больно? Ты это заслужила. Её рот наполнил привкус железа. Содрогнувшись, она полностью опустошила свой желудок. Кровь. Как много крови. Никто такое не переживёт. Какая-то её часть не хотела переживать этого. Она больше не могла так жить. Ты это заслужила. Может, голос прав. С облегчением она потеряла сознание.

···· ★ ·* ゚⁂ ゚* · ★ ····

Когда Гермиона покинула Ванную старост, Том остался лежать на полу, пытаясь собраться с мыслями. Вход в Комнату закрылся сам по себе. Он наблюдал, как колонны исчезают в дне бассейна. Окаменевшая на три недели… Это значит, что она маглорождённая. Абраксас изойдётся на говно, когда узнает. Никому не нужно знать. Умная, целеустремлённая ведьма. Она сияла ярче любой чистокровной волшебницы. Это усиливало его тоску по ней. Она — сокровище. Его ценное имущество. А ещё он не мог отделаться от мысли, что в её реальности, пятьдесят лет спустя, кто-то говорящий на парселтанге учился в Хогвартсе. Это значит, у него были дети? Какая ведьма привлекла его внимание без Гермионы поблизости? Или он придумал что-то ещё? Какой-то способ контролировать школу? Возможно, стал профессором или нашёл другую возможность навсегда пустить здесь корни. Это было более вероятно, чем его размножение как обычного семейного человека. Сама мысль была ему тошнотворна. Но потом он подумал о Гермионе с младенцем на руках. Он представил маленького мальчика с чёрными волосами и мамиными карамельными глазами, бегущим по Хогвартсу. Возможно, девочку с дикими кудрями мамы и его тёмным цветом волос… Он хотел встретиться с этими детьми. Будут ли они храбрыми и умными, как их мать? Будут ли они тоже гриффиндорцами? Том не мог представить ни одного прямого потомка слизеринца в Гриффиндоре. Останется ли она? Ему нужно, чтобы она осталась. Она окаменела из-за кого-то. Либо он напал на неё, либо кто-то из его потомков… Том уронил голову на руки. Гермиона обо всём знала всё это время. Неудивительно, что она ненавидела его как только услышала его имя. Почему она так долго держалась на расстоянии и сопротивлялась ему. Но потом она поддалась их взаимному притяжению вопреки всему этому. Она думала, что всё может быть по-другому. Она верила, что он изменился… А потом он всё равно открыл Тайную комнату. Но он изменился! Теперь всё по-другому! Но она это не видела так. Это задевало её на глубоком, личном уровне. Она окаменела из-за того самого монстра, которого он выпустил. Его голова закружилась. В висках пульсировала боль. — Том? Том посмотрел наверх и увидел, как на него уставился Аластор Муди. Он гадал, как долго он тут сидит? Русалка продолжала с энтузиазмом хвастаться своим хвостом. Он увидел, как за окном садится солнце. — Я собираюсь принять ванну, — сказал Муди, поднимая выше принесённые им одежду и разное мыло. Точно… Это Ванная старост. Том сидел на полу без рубашки и с расстёгнутыми брюками. Он прочистил горло: — Конечно, я ухожу. Приведя себя в порядок, он отправился к двери, но Муди не сдвинулся, чтобы Том мог пройти. — Вы с Гермионой пропустили защиту от Тёмных искусств. Том молчал. — Она объявилась в гостиной в слезах. Том не хотел слышать о том, что Гермиона плакала. Муди выглядел решительно настроенным что-то сказать. Он не сдвинулся с места. В его выражении лица сквозила какая-то пронзительность. Когда Муди ничего не сказал, Том попытался обойти его. — Райнхардт — ему небезразлична Джулия? Том замер. Выражение лица Муди оставалось стоическим, но его тело напряглось. Почему он спрашивает его о них? Том собирался проигнорировать бессмысленный вопрос, но всё же решил оставаться милым с её друзьями, если хочет выиграть её обратно. — Сомневаюсь, — ведь он был с Джулией, потому что Том ему приказал. Он наблюдал за изменением выражения лица Муди. Его опасение не ослабевало. Он отвёл взгляд. — Я собираюсь принять ванну. Том ушёл без комментариев.

***

Том размышлял о своей встрече с Гермионой в ванной. Воображал всё то, что должно было улучшиться между ними. Она призналась, что всё же его хотела. Она сказала, что он ей небезразличен. Он обнимал её на полу, пока она плакала, и она ему это позволила. Разве это не значило, что они починили всё, что было между ними сломано? Он не был уверен, каков статус их отношений. Он подозревал, что всё же что-то портило между ними воздух. Он не знал, что делать дальше. Притвориться, что всё вернулось на круги своя? Подойти к ней в Большом зале, поцеловать в щёку и сесть с ней за столом Гриффиндора? Он так отчаянно хотел закончить их разлуку… Чёрт побери! Том гордился тем, что всегда был уверен в своём следующем шаге. Он всё планировал наперёд. Он не мог совладать с недостатком контроля, который приносила в его жизнь эта ведьма, но это было неважно. Он сделает всё, чтобы сохранить её. Выходные прошли одним размытым пятном. Том практически постоянно оставался в одиночестве в спальне и гостиной Слизерина, пытаясь разобраться в прибавившейся информации. Он поглядывал на стол Гриффиндора во время еды, но никогда не видел её с друзьями. Он ел и возвращался в подземелья. Что, если не всё в порядке? Что, если она его оттолкнула? Может, причина, по которой он не видел её, состояла в том, что она всё ещё его избегала… Чёрт возьми! Ему нужно быть уверенным! Он должен убедить её, что она была осью, вокруг которой вращался его мир. Гермиону никогда не волновало материальное. Даже с безграничными галлеонами ничего, что он мог бы купить, не было бы достаточно. Нужен красивый жест… Испечь печенье с домовыми эльфами не ответ… Он уставился на огонь в гостиной остекленевшим взглядом, пытаясь придумать идею. Что-то грандиозное, но тонкое, что он мог бы дать только ей. Идеальное и особенное для его ведьмы. На часах было десять вечера воскресенья, и Райнхардт плюхнулся на мягкое кресло возле него, бросив на пол портфель. Том наблюдал за ним с пространным интересом. Почему Муди спросил о Райнхардте и Джулии? Он размышлял, было ли это как-то связано с резкими изменениями Муди с начала семестра. Том не знал парня достаточно хорошо, чтобы заметить, но Гермиона несколько раз это упоминала. Она часто волновалась о благополучии своего друга, чего так и не мог понять Том. Может, дело в Джулии? Девушка популярна, и большинство мальчиков считают её красивой со всеми её золотыми волнами волос и большими голубыми глазами. Но Муди никогда не волновало, что Джулия встречается с Альфредом в первую половину учебного года. Что же раздражало его сейчас? Том наблюдал, как Райнхардт проводит рукой по своим растрёпанным волосам до плеч. Тёмные круги залегли под его уставшими глазами, обозначая истощённое состояние. Он вытащил книгу и несколько свитков с наспех набросанными заметками. Даже Райнхардт стал выглядеть хуже с начала семестра. Том заметил, но не обращал на это внимания. Гермиона была гораздо важнее, особенно сейчас, когда ускользала сквозь его пальцы. Однако, когда он изучил своего единственного друга, то признал — мальчик выглядит просто дерьмово. Может, дело в Райнхардте? Том прищурился, словно увидев его в новом свете. Это логично. В последнее время с Райнхардтом что-то не так. В прошлом году его семья настаивала на помолвке с Джулией Браун, и он порвал с ней. Он никогда не встречался с другими девушками. Как и Аластор Муди. Рейнхарду явно было не по себе от каких бы то ни было сложившихся отношений между ним и Джулией. По правде, если Том задумается о последних событиях, Рейнхард совершенно несчастен. А ещё было всё это общение между Райнхардтом и Аластором Муди, на которое он не обращал внимание. Один находил предлог, чтобы уйти, когда другой показывался в библиотеке. Они расходились в противоположном направлении, когда сталкивались в коридорах. Райнхардт выглядел, будто его стошнит, когда Том приказал ему поговорить с Муди на уроке зельеварения. Мог ли Райнхардт Лестрейндж быть гомосексуалистом? Том продолжал наблюдать за своим другом, просматривающим свитки с конспектами. Теперь это стало так очевидно. То, что он считал враждебностью между Райнхардтом и Муди, ею не являлось — они что-то скрывали. У них был общий секрет — осторожный роман, который никогда не должен быть открыт миру. Сосредоточенность Тома на собственных отношениях с Гермионой Грейнджер не позволила ему заметить события, разворачивающиеся у него под носом. — Ты таращишься на меня, Том, — сказал Райнхардт, подняв на него взгляд. — Встретился сегодня с Аластором Муди в Ванной старост, — буднично сказал Том. Райнхардт тяжело сглотнул: — Да? Ну ладно. — Он спрашивал о тебе. Райнхард побледнел: — П-понятно… — Хочешь узнать, что он спросил? — Если ты хочешь мне рассказать, я — эм — я не стану тебя останавливать или что-то подобное, — Райнхард не смотрел на него. Он уставился на трескучий камин. — Он хотел знать, небезразлична ли тебе Джулия Браун. Забавно, что он это спросил. С чего бы Аластору Муди заботиться о твоих отношениях с Джулией? Глаза Райнхардта задержались на пламени, будто решительно взвешивая вариант того, чтобы броситься в огонь и избежать надвигающегося разговора: — Не знаю. Между ними воцарилась тишина, лишь звуки треска камина наполняли комнату. На лице Тома растянулась ухмылка. Райнхардт лгал. Он наблюдал за ним уже почти шесть лет. Он знал все его повадки и причуды: — Какая жалость, — сказал он, — думал, у тебя были бы мысли на этот счёт. Глаза Райнхардта расширились. Тело напряглось. Том гадал, дышал ли он вообще. Его грудь вздымалась. Воздух входил и выходил из лёгких в бешеном темпе. Его накрыла паника. — Ох блядь, — пробормотал Райнхардт. Он уронил голову на свои ладони. Свитки с его колен разлетелись по полу. Гостиная пустовала. Никто не услышит их разговора. — Пришло что-то в голову? — спросил Том, приподняв бровь. — Ты расскажешь? — задыхаясь, выжал слова Райнхардт. Том нахмурился. Райнхардт понимал, насколько решительно Том стремится достичь своих целей. Было бы легко использовать это в качестве рычага давления на своего друга. Шантажировать его самым большим секретом. Будь на его месте кто-нибудь другой, Том, возможно, так бы и поступил. Обеспечил бы послушание и сотрудничество мальчика в будущем. Но он всегда был неравнодушен к Райнхардту. — Нет, — сказал Том, беспечно пожав плечами. — Не расскажу. — Правда? — Твоя тайна в безопасности, Райнхардт, — это и значит иметь настоящего друга? Делить секреты и обещать сохранить их ни по какой другой причине, кроме взаимного уважения? С Томом такого раньше не было. Мальчик откинулся в кресле, будто в него попало Остолбеней. Глаза были закрыты, а тело обмякло: — Моя семья убьёт меня… — пробормотал он. Волшебный мир не принимал гомосексуальность. А чтобы сделать всё ещё более запутанным, Райнхардт был отпрыском влиятельного рода Лестрейнджей. Он был обязан жениться на чистокровной ведьме и завести чистокровных детей. Любой другой исход непозволителен. Даже если ему небезразличен Аластор Муди, а Том подозревал, что так и было, у них не было никакого будущего. Какая жалость, если честно. Райнхардт нравился Тому гораздо больше, когда не хандрил. — Наверное, — согласился Том. Почему у Тома ушло так много времени, чтобы понять? Это было так логично! Райнхардт состроил мину. — Ты никому не расскажешь? — Нет. — Даже Абраксасу и Норрису? — Я уже сказал тебе, что никому. Прекрати спрашивать, Лестрейндж! — огрызнулся Том. К удивлению Тома, Райнхардт хихикнул. Его взгляд немного смягчился, когда он вновь взглянул на Тома: — Спасибо, Том.

***

На следующее утро начались уроки, и Том обернул свою искупительную жертву в грязную ткань, а затем запихнул в портфель. Он поставил на это многое. Всё. Если она не простила его, и это не сработает, то ничего не поможет. Он чувствовал надежду. Он найдёт её после завтрака и отдаст ей лично. А потом поцелует её. Всё прояснится. Он получит свою ведьму. Но её не было за завтраком. Ни за каким другим приёмом пищи в понедельник. Он наблюдал, как её друзья болтают друг с другом. Место возле Августы Крауч оставалось пустым, а там должна была сидеть Гермиона. От её отсутствия внутри него росла глубокая, тревожная тьма. Даже глядя на неё, он успокаивался. А теперь её у него забрали. Он сделал вид, что терпелив. Когда он собрал портфель во вторник, то рассчитывал встретить её на нумерологии, если уж нигде больше. Но потом, когда она не появилась на уроке, что-то в нём сломалось. Почему она снова его избегает?! Между ними должно было всё наладиться! Он отказывал играть в эту игру. Хватит! Гермиона хотела его, и он ей небезразличен! Она признала это! Почему она продолжает отрицать их притяжение? Его живот скручивало так сильно, что ему казалось, что рвутся все его органы. Она ему нужна! Как она могла трясти собой перед ним, но оставаться вне досягаемости?! Он этого не потерпит! И не станет ждать, когда она придёт к нему. Он вынес две недели агонии, подвергнув себя самого пыткам, только чтобы она создала иллюзию их наладившихся отношений. Она предала его. Он устал ждать. У Тома Риддла закончилось терпение. — Где она, Крауч? — поймал он Августу Крауч, выходящую из Большого зала после ужина. Том провёл оставшийся день по восходящей. Гермиона испарилась. Он накручивал себя. Она нашла, как вернуться в своё время? Это вряд ли, но как только эта мысль попала в его голову, он не мог избавиться от ужасающего чувства, что больше никогда её не увидит. Её улыбку. Её кудри. Он жил ради всего этого. Она не могла уйти. Он никогда этого не позволит. Ему нужно, чтобы она осталась. Чёрт побери! Он уже умолял её, как жалкий недоносок! Он сосредоточился на Гасси, которая нахмурилась ему в ответ: — Привет, Том, рада тебя видеть, — её тон так сочился сарказмом, что он хотел её задушить. Но вместо этого он сделал благородное действие и затащил её в пустынную часть коридора. — Не выёбывайся, Крауч. Я не в настроении, — его голос прозвучал холодно и угрожающе. Любой слизеринец бы обмочился. Гасси выглядела смутно заинтересованной его назойливым присутствием. Эти гриффиндорцы не знали разницы между смелостью и самоубийством. — Оставь её в покое, Том, вы расстались. — Клянусь, доведи меня ещё больше, и узнаешь, что произойдёт, — неважно, какую этикетку они наклеили на их отношения с Гермионой: она его и всегда будет его. — И что же? — насмехалась Гасси. Сука. Том схватился за палочку. На хуй Крауч. В пизду её и всех в этом чёртовом замке. Никто не удержит его от его ведьмы. — Хочешь узнать, что случается, когда люди доводят меня? — спросил он, его глаза потемнели. Он найдёт Гермиону. Она его, и она не могла от него убежать. Даже если попытается отправиться сквозь пространство и время. — Не особенно, — пожала плечами Гасси. Она попыталась уйти. Том потерял самообладание. Он вытащил палочку и указал ею прямо в её уходящую спину: — Легилименс. Августа Крауч ничуть не была окклюментом. Её разум широко распахнулся, как книга. Он перелистывал её воспоминания, не обращая внимания на личную драму. Тому было плевать на её роман с Арчи Лонгботтомом и её договорной брак с Игнатиусом Пруэттом. Его заботило лишь одно. Он видел вспышки смеха Крауч с Гермионой, танцев на Зимнем балу и разговоров во время еды. На них он не задерживался. Он здесь не поэтому. Он нашёл её воспоминания несколько ночей назад. Они были туманными. Будто она шла сквозь густой туман. Они были размыты и местами неясными. В воспоминаниях на заднем фоне что-то жужжало, будто над ухом вилась пчела. Том не обратил на это внимание. Это неважно. Он нашёл то, что искал. Крауч проснулась от крика Гермионы. Его ведьме было больно. Она свернулась калачиком на кровати, плакала. Появилась Соня. Сцена меркла и вновь прояснялась, будто менялся фокус. Появилась тень волшебника. Судя по росту и бороде, это был Дамблдор, но зернистые изображения не давали подтвердить наверняка. Гермиону стошнило. Там была кровь. Эхом отражались крики. Мадам Блейни в больничном крыле. Кровь. — Августа, пожалуйста, возвращайтесь в спальню, — сказал ей Дамблдор. Том почувствовал холод внутри Августы. Любопытным свойством легилименции было чувствовать эмоции, связанные с воспоминаниями. Но эту он не мог распознать. Это был страх или тревога? Ему было сложно определить её. — Да, профессор, — ответила девушка. Крауч упала на колени, стоило Тому покинуть её разум: — Что — что ты наделал! — Я получил от тебя то, что хотел, — безразлично ответил он. Её глаза расширились от ужаса. Впервые гриффиндорка испугалась его. — Теперь ты понимаешь, что случается, когда люди меня доводят, Крауч. Она побледнела. Её руки тряслись, до неё дошёл адреналин от того, что её разум был разорван: — Ты — ты… Как ты мог? — Давай без нотаций. Обычно я бы пригрозил тебе, чтобы позволить тебе сохранить твои воспоминания. Может, это помогло бы показать тебе твоё место, но я спешу, и я бы предпочёл, чтобы Гермиона об этом не узнала, — он поднял палочку, его каменный взгляд встретился с остекленевшими глазами Августы Крауч. — Обливиэйт. Четыре дня Гермиона лежала в больничном крыле, а он не подумал проверить. Он оставил Крауч в замешательстве на полу и отправился захватить свою ведьму.

···· ★ ·* ゚⁂ ゚* · ★ ····

Гермионе было скучно. Прошло лишь двенадцать часов с её пробуждения после чего бы то ни было ночью в пятницу, а она уже сходила с ума, сидя в больничной койке. А чтобы ей не показалось мало, каждый раз, когда Гермиона пыталась пошевелиться, её пронзало вспышками острой боли. Всё её тело тряслось от её силы. Целитель Сплин прибыл первым делом утром вторника. Из-за внушительного размера, выходя из камина, он напомнил ей святого Ника, отчего она рассмеялась. Об этом она пожелала из-за вызванной этим нестерпимой агонии. — Мадам Блейни вчера послала мне сову, сообщив, что Вы проснулись! — сказал он. Гермиона забыла, как громко он говорил. Мужчине не хватало регулятора громкости. — Я готовил Вам новую партию зелья, но, по-видимому, в этот раз оно не помогло, — возможно, Гермионе стоило ему сообщить, что попавшее в неё проклятье не влияло на её слух. Она попыталась сесть, но всхлипнула, когда сжался её желудок. Её головокружение успокоилось, а зрение и слух вернулись. Она больше не чувствовала кровь во рту. Мадам Блейни сказала, что ей дали множество доз Кровевосполняющего зелья. — Вообще-то, оно сделало только хуже, — сказала она. Её голос хрипел: голосовые связки повредились от рвоты. Его брови сдвинулись в одну точку: — Хуже? Это весьма необычно! Я могу представить, что оно бы, возможно, не помогло, но сделать хуже… — Целитель Сплин! — по комнате разносился пронзительный голос мадам Блейни. — Не могли бы Вы говорить потише? — О, конечно, прошу прощения, мадам Блейни, — он вернул своё внимание Гермионе. — Что именно стало хуже? Гермиона попыталась пересказать события, но её воспоминания о деталях были в лучшем случае смутными. — А до этого зелье помогало, правильно? — Не так, как раньше. У меня уходит полтора флакона в неделю, чтобы выдержать, — она нахмурилась и взглянула на запасы на прикроватной тумбочке. Она сказала настоятельнице лазарета, что больше не хочет его принимать после случившегося. Раньше зелье помогало, но теперь уже нет. Что, если она его снова примет, и оно её убьёт? Мадам Блейни сдерживала симптомы смесью охлаждающих чар, Укрепляющего раствора и рябинового отвара. Она поддерживала постоянный слой настойки растопырника на шраме Гермионы. Это было похоже на пластырь, прилепленный к открытой кровоточащей ране. — Меня не удивляет, что зелье работает хуже. Это ожидаемый исход, хоть время и зависит от пациента… — Целитель Сплин! Пожалуйста, понизьте голос! Вы беспокоите других пациентов! — мадам Блейни взвизгнула гораздо громче, чем когда-либо удавалось достичь пожилому доктору. Целитель покраснел и кивнул, хоть мадам Блейни и не могла его видеть. Гермиона знала наверняка, что единственным другим пациентом больничного крыла был Альфред Хенсли. Она сомневалась, что что бы то ни было, происходящее вокруг него в его нынешнем состоянии, потревожит его. — Не могу сказать, что у меня есть объяснение, почему зелье причинило вред, — сказал он. Он говорил мягко, его голос почти стал похож на мычание под нос. Гермионе пришлось вслушиваться в сказанное. — Но, не зная природы Вашего шрама, полагаю, всё возможно. Гермиона изучала выражение его лица. Он выглядел сомневающимся. На что он намекал? Бракованное зелье? Все были из одной партии. Возможно, с ним что-то случилось? Может, с её зельем что-то не так? — Я должен сварить новое зелье с использованием нескольких альтернативных ингредиентов, которые, надеюсь, помогут нам справиться с Вашей растущей непереносимостью оригинального рецепта. Первая партия будет готова на следующей неделе. А до этого времени Гермиона застрянет здесь: — Вы надеетесь, что это поможет? Обычно весёлый нрав Сплина сник: — Думаю, на какое-то время это даст Вам передышку, но я не ожидаю, что она будет такой же долгой, как от предыдущего зелья. — И что тогда? Целитель Сплин нахмурился: — Это единственное, что я могу Вам предложить. Я надеялся, что с этим зельем мы проживём много лет, мисс Грейнджер, — он наколдовал стул и сел. В её животе образовалась зияющая пустота. Ей не нравилось, куда всё идет.

***

— Могла бы и сказать, где ты! — Гермиона даже не подняла глаз от учебника по защите от Тёмных искусств, когда зашёл Том Риддл. Она знала, что рано или поздно он явится. — Как ты узнал, где я? — спросила она. — Неважно, — сказал он. — Что случилось, Гермиона?! В её нынешнем состоянии она всё равно не может убежать. У неё не было выбора. Придётся с ним поговорить: — Видимо, я приболела, — невинно ответила она, переворачивая страницу книги. — Чушь собачья! — в окружавшем их воздухе искрилась магия — свидетельство его растущего гнева. — А есть ещё причина, ты думаешь, по которой я могла бы проводить время в больничном крыле? — Почему ты здесь? — ярость простиралась по всей поверхности его тела. — Я сказала тебе… — Гермиона, давай начистоту. Я знаю, что это связано с твоим проклятьем. Я знаю, что ты снова проснулась от криков. Она вздохнула и захлопнула свою книгу по защите от Тёмных искусств. Видимо, её выдала Гасси: — Проклятье ухудшается. — Насколько ухудшается?! — Успокойся, Риддл! Тебя вышвырнут отсюда! Он нахмурился, но выдвинул стул и, фыркнув, сел на него. Комнату наполняла магия. Это не было «успокойся». Возможно, ей стоило позволить его вышвырнуть. Тогда ей не придётся ничего рассказывать. Том прожигал её взглядом, ожидая, что она скажет больше. — Оно становилось всё хуже уже некоторое время, но всё вышло из-под контроля в ночь на субботу, — она пыталась звучать беспечной. Будто ничего страшного не случилось, хоть внутри она сходила с ума. — Это потому что… потому что мы… — Нет, Риддл, не думаю, что множественные оргазмы могли бы ухудшить проклятье. Его губа дёрнулась. Он закрыл глаза и собрал свои разрозненные эмоции. Статическое электричество в комнате стихло. — Я думал, что потерял тебя. — Что? — Я умолял тебя остаться и подумал, что ты всё равно ушла, — если бы она могла найти способ вернуться, она бы им воспользовалась. Она провела бóльшую часть года в его поиске. Пока не отвлеклась на своё проклятье… и Тома Риддла. Сказала бы она ему сначала? Попрощалась бы с ним? Нет… Она бы ушла без предупреждения… Потому что рассказать ему означало, что ей придётся смотреть, как он ломается, — этого она не могла сделать. Ей было невыносимо от того, что он ей всё ещё был небезразличен. — Почему ты мне не сказала, что снова стало хуже? — У меня всё под контролем, — ответила она. — Твоё присутствие в больничном крыле указывает на обратное. — Возможно, но ещё я с тобой рассталась, поэтому мои проблемы не твоего ума дело. Несмотря на осязаемый гнев, он ясно дал ей понять, что никогда не причинит ей вреда.Она не отреагировала — усталость не позволяла ей ответить на его переменчивые эмоции. — Нет, Гермиона, когда дело касается тебя — это всегда моё дело! Мне неважно, как ты называешь наши отношения! — его глаза вспыхнули, а губы изогнулись в оскале. От собственничества в его словах у неё сжался желудок. Она замерла, пытаясь сесть прямо, чтобы лучше его видеть, но её пронзила стреляющая боль. Чёрт бы побрал это проклятье! Её челюсть стиснулась, выпустив воздух между зубов с шипением. Гермиона сжала руки в кулаки, чтобы сдержаться от конвульсий. Она уже выучила на собственной шкуре, что резкие движения делают хуже. Давление нарастало в груди, будто она пыталась не дышать, но она не могла удерживать кислород дольше. Её лёгкие расширились, создав резкий звук в повреждённых голосовых связках. — Чёрт! — он вскочил на ноги. Гермиона поморщилась: — Это пройдёт, — выдавила она. Её мышцы расслабились. Она дышала медленными, размеренными вдохами. — Оно с тобой делает это? Она облизнула губы. Этот приступ был короче остальных. Целитель Сплин сказал ей, что если проклятие не лечить, то можно ожидать внезапных приступов. К сожалению, время и тяжесть этих приступов будут непредсказуемы. — Помимо прочего. Он молчал, наблюдая, как она приходит в себя. В итоге он снова сел, но напряжение в его позе никуда не ушло: — Похоже, мы оба хранили секреты, — сказал он почти через пять минут. — Да, ну, мои секреты не включают в себя причинение вреда чужим жизням. Как только симптомы стали терпимыми, она вернулась к своему учебнику или, по крайней мере, сделала вид, что занимается. Она не могла сосредоточиться, когда он наблюдал за ней. Его тёмные, завораживающие глаза бегали по её телу, словно он мог вскрыть её душу. От него ничего не укрылось. Она чувствовала себя беззащитной перед ним. Её сердце учащенно забилось, а по щекам распространился слабый румянец, когда она перевернула страницу, делая вид, что читает отрывок о каргуньях, не вникая ни в одно слово. Она не могла удержаться от того, чтобы не следить за каждым его движением. Он откинулся в кресле, вздохнул и поджал губы. Его пальцы провели по тёмным волосам, позволив прядям упасть на лоб. Затем он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени. Кедр и перечная мята — столь отчётливый аромат Тома. Она больше не могла даже притворяться, что учится. — У меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Риддл, чтобы починить это, понадобится не только перо, — ворчала она. — Некоторые вещи невозможно исправить. На его лице мелькнула какая-то эмоция, но она исчезла прежде, чем она её определила. Он направил все свои силы на то, чтобы сдержаться: — Это не перо. — Пожалуйста, перестань, от этого сложнее… — Дай мне шанс, чтобы… — Ты натравил на меня чёртову змею, Риддл! — слова вырвались резким шипением. — Ты запер меня в комнате, забрал палочку и направил в меня змею! От твоих действий я была беззащитна, в ужасе и в ловушке! А потом смеялся надо мной за это! Его глаза сузились, пока он приближался к койке, он схватил её за подбородок и заставил на него посмотреть: — Ты ушла от меня! Бросила меня! Я был в аду из-за тебя! Может, у меня были секреты. Я совершил ошибки, которые не могу исправить, но я чертовски старался ради тебя! Я хотел дать тебе всё! А потом ты пропала! Ты вела себя, будто всё это больше не важно! После всего… — произнёс он хриплым голосом. Её глаза расширились, глядя на него. Она никогда не видела его таким искренним, и тогда она поняла. Ему тоже было больно. Возможно, он не мог это облечь в слова и не знал, как совладать с болью, но она ранила его. Глубоко. Он смотрел на неё своими плавящимися тёмными глазами. Теми, в которых она могла бы утонуть. — Это не значит, что так можно, — прошептала она. Между ними было что-то уязвимое. Любое резкое движение — и один может разбиться вдребезги. Его глаза медленно закрылись, и напряжение ослабло. Он прижал её лоб к своему: — Возможно, нет… — признал он. — Я думал, ты поймёшь, как сильно ты мне дорога. Она сглотнула: — Да, но всё сложно. — Теперь я это понимаю, — он знал, насколько личной для неё была Тайная комната. Василиск. — Это что-нибудь изменило бы? Он ослабил хватку на её подбородке и провёл пальцами по коже, чтобы обхватить её щёку. Он вновь открыл глаза и был так близко. Их носы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Чувство было столь пронзительным и интимным, но она не могла отпрянуть. Ей нужен ответ. Она хотела его. — Да, — сказал он. — Это бы всё изменило. Он отпустил её и отвернулся. Гермиона выпустила воздух, который, как оказалось, задержала. Она вернулась к книге на коленях, не обращая внимания на учащённое сердцебиение. Она поборола бабочек, порхающих в животе, и позволила волосам упасть на плечо, чтобы скрыть румянец на щеках. Кислород поступал в её легкие и выходил из них с ускоренной скоростью. Проклятье! Ей нужно было вернуть контроль над своими чувствами! Она слышала, как он копается в своей сумке, а затем он бросил матерчатый свёрток на её книгу. Ткань была грубой и в пятнах высохшей крови. Она чувствовала тяжёлый вес предмета на коленях. — Что… — Просто открой его, Гермиона, — он встал со стула, отвернувшись к окну. Солнце садилось, заливая тёплым свечением больничное крыло. От золотого часа его кожа сияла. Она видела всполохи коричневого в его чёрных волосах и глазах. Он такой красивый. Гермиона вернула своё внимание свёртку на коленях. Она поколебалась, прежде чем любопытство взяло верх. Осторожно развернув ткань, она отшатнулась от неприятного ощущения, которое она оставила на пальцах. Ткань была почти мокрой. Могла испачкать книгу. У неё перехватило дыхание. Она подняла гладкий, жемчужно-белый зуб, испачканный кровью. — Мерлин! Это… это то, что я думаю? — Если ты думаешь, что это клык василиска, то да, это именно то, что ты думаешь, — он повернулся к ней лицом и стал смотреть, как она держит клык, который был длиннее всего её предплечья. Она знала, что василиски огромны, но не могла представить себе размеры существа, которому принадлежал этот зуб. — Ты убил его? — Гарри и Джинни говорили о василиске. Их трудно убить. Как и драконы, они были невосприимчивы ко многим видам магии. — Её больше нет. Она? Это самка? Гермиона задумалась, есть ли у неё имя. Она не могла представить, что у чудовищной змеи есть какое-то обычное имя вроде Беатрис или Каролины. — Как ты это сделал? — Гарри воспользовался мечом Гриффиндора. Гермиона сомневалась, что Том Риддл, будучи прямым потомком Слизерина, мог получить такой предмет. — Это неважно. Гермиона вертела клык в руках. Ей нужно быть осторожной. В нём всё ещё мог быть яд. Так Гарри уничтожил дневник Тома Риддла. — У тебя есть дневник? — спросила она, не задумываясь. — Что? — неверяще спросил он. — Извини, неважно! Значит, она мертва? — Я уже говорил тебе, Гермиона, нет ничего, чего я бы не сделал, чтобы вернуть тебя. Я не могу изменить то, что я натворил, но я могу изменить то, что делаю в будущем. Ей хотелось верить ему… Но если бы она поверила — даже если бы согласилась начать всё, что было между ними, заново. Это никогда не продлится долго. Она крепче сжала клык в руках: — Том, пожалуйста, сядь. Я думаю… Я думаю, нам стоит поговорить. Он выглядел удивлённым, но выполнил её просьбу. Она вздохнула: — Мы не можем быть вместе — позволь мне закончить — мы не можем быть вместе, потому что моё проклятие становится всё хуже. Моя зависимость от зелья, поддерживающего меня, сильно выросла, но теперь никакое количество не будет адекватным. Я перехожу на немного другой рецепт, но в конечном итоге результат будет тот же. Она покачала гладкий зуб между ладонями. Ей нужно было сказать ему. Он, вероятно, рассердится. Он может наброситься, но он заслуживал узнать это от неё, а не снова от кого-то другого. Она закусила губу: — Это проклятье убьёт меня. Он не ответил. Когда она набралась смелости посмотреть на него, то обнаружила, что он смотрит прямо на неё с нечитаемым выражением лица. — Том… Пожалуйста, скажи что-нибудь? — Нет. Она моргнула: — Что значит «нет»? — Это значит, что я не принимаю твою причину, почему мы не можем быть вместе. Это значит, что я отказываюсь принимать, что ты умираешь. Я этого не позволю. Ты не можешь считать это весомой причиной, чтобы мы не были вместе. Я останусь возле тебя. Даже если ты попытаешься убежать, я найду тебя. Потому что ты моя! И я сыт по горло тем, что ты думаешь, что можешь меня оттолкнуть, из-за — нет, пожалуйста, не плачь! — он поспешил к ней. Сидя на краю койки и обвивая её своими руками. С Гермионы довольно сопротивляться ему. То, что он сделал, больше не казалось важным. Не когда она умирает. Ей хотелось быть эгоисткой. Хотелось вновь почувствовать себя цельной. Она хотела его. Когда он обнимал её, она чувствовала себя полноценной. Её тело растворялось в нём, чувствуя тепло его объятия. В нём не было боли, только блаженный покой. Она зарылась лицом в его грудь и тяжело вдохнула. Его губы коснулись её макушки. Нежно и ласково. Её слёзы высохли, но он её не отпускал. Она и не хотела этого. Вместо этого она притянула его голову вниз и прижалась своими губами к его. Клык василиска упал на пол. Не колеблясь, он прижался своим телом к её, его руки исследовали каждый дюйм её тела, а его язык танцевал с её. Это было настоящим. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, она никогда не чувствовала себя более живой. То, как он смотрел на неё, то, как всё её тело ныло в его присутствии. Как это может быть подделкой? Она простонала. Её кожа трепетала от приятного покалывания, проносящегося по ней. Так долго она не чувствовала что-либо, кроме боли и страдания. — Ох, Гермиона, я скучал по тебе, — он целовал её челюсть, прижимая её крепче. — Я тоже, — выдохнула она. Он переместился и толкнул её на спину. Его губы не отрывались от её. Его руки блуждали по её изгибам. Он покусывал и посасывал её кожу. Она раздвинула ноги и обхватила его за талию, потираясь об его эрекцию, заставляя их обоих жаждать большего. Она хотела этого с ним. Всего этого. Ей хотелось испытать все удовольствия жизни, и она хотела, чтобы Том разделил это с ней. Его руки проникли под её рубашку, пальцы коснулись её шрама. От электрической боли она вздрогнула. Он не сразу заметил это. Он проводил кончиками пальцев по её шраму, как делал это много раз. Обычно это вызывало приятные ощущения, но сейчас всё было иначе. Она вскрикнула. Её тело напряглось. Боль распространялась дальше, лизала её душу, искажала мышцы и разрывала её на части. — Гермиона?! — он замер. Спазм пронзил её позвоночник, тело вздохнуло. Каждый мускул напрягся. Боль нарастала. А затем она закричала в голос. Он вскочил с неё, когда из её глаз потекли слезы. Она застонала, её зрение помутилось. Ещё больше непонятных звуков сорвалось с её губ. Огонь лизал её тело, набирая силу — сжигая её заживо. И он не прекращался! Она различила звук стукающихся друг о друга флаконов зелий на её прикроватной тумбочке сквозь начавшийся в ушах рёв. Следом начнутся галлюцинации. Их она ненавидела. Они приводили её в ужас. Она закричала громче от предвкушения. — Держись, — она вновь услышала его мелодичный голос возле себя. Он вызвал несколько охлаждающих заклинаний, притупляя пламя, отчего она задрожала. Его пальцы касались её кожи, размазывая нечто, напоминающее настойку растопырника, по её шраму. Его руки были нежными. Несмотря на боль, которую это вызывало, она наслаждалась каждым прикосновением, чувствуя больше ласки, чем просто применение лекарства. Симптомы стихли. Боль ослабла. Галлюцинации не пришли. Ей хотелось заплакать от облегчения. — Ты можешь принять зелье? — спросил он. Она колебалась: — Какое? — Из рябины. Оно у тебя на прикроватной тумбочке. Она кивнула и позволила ему опрокинуть содержимое себе в рот. Он вытер её лицо прохладной тканью, стирая солёные следы от слёз с её щёк. Потом он залез обратно к ней в койку и притянул её ближе, поглаживая волосы и целуя в макушку. Когда она снова могла дышать, то сделала глубокий вдох кедра и перечной мяты. Его успокаивающий запах и его мелодичный голос, шепчущий слова утешения, убаюкали её в мирный сон.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!