Глава 7, в которой Шень Цинцю заводит собаку, хотя никогда не планировал

Лю Цингэ не мог подобрать точного момента, когда что пошло не так. Почему?! Шень Цинцю всегда был подловатым и разбалованным. Капризничал, привлекая к себе внимание. Презирал окружающих. Но если у него и было качество, за которое Лю Цингэ его уважал, так это его бессмертное упрямство. Шень Цзю был как мул, который, если впряжется, биться будет до самого конца. Оттого, наверно, он и не делал ни хрена, что так выкладывался. Не всегда это было, конечно, хорошим качеством. С тем же упрямством Шень Цинцю пытался убить и извести Лю Цингэ… Хотя чего, спрашивается, можно было ожидать от подлеца?! Летя в сторону далекого монастыря, подставляя лицо южному ветру, лорд Байджан не мог не думать о том, каким бы невероятным человеком шисюн мог бы быть, если бы дал себе труд пошевелить хоть пальцем. Если бы он не строил свои козни, не принимал бы в штыки все, что делают окружающие… Только и стоило — больше тренироваться да прекратить огрызаться! Неужели это так много? Однако, опять же, змей не был бы змеем, если бы все с ним было так просто. После слов Ци-шимэй Цингэ остался глубоко озабочен судьбой шисюна. Боевому семейству едва удалось отговорить его от сопровождения целителя. Возможно, это было правильным — черта с два Шень Цинцю согласился бы встретиться с ними обоими. А Му Цинфана он хоть как-то еще терпел и не посмел отказать во встрече. Цингэ был рад услышать, что с ним все хорошо. Более чем хорошо. Значило ли это, что теперь Шень Цинцю станет образцовым шисюном? Что он станет сильнее? Он машинально, будто охотясь на осторожную дичь, взял курс против солнца, выглядывая во внутреннем саду знакомое лицо. Шанс был довольно мал, ведь шисюн пекся о своей белой коже пуще девицы с Сяньшу. Но вдруг. Тогда можно будет миновать все нудные формальности и гарантировать встречу с Шень Цинцю. Удача улыбнулась ему через десять минут наблюдения: под сенью плодовых деревьев расположилась группа из мастера с учениками. Они наслаждались прекрасной погодой, зачитывали стихи и играли на цинях. Цингэ не раз наблюдал подобные сходки на Цинцзин, когда теплело. Сборище напомаженных змеюк выползало погреть бока и поупражняться в словоблудии. Он незаметно и стремительно спикировал и скрылся в листве без звука. Секта была настолько мала и слаба, что у них даже не было защитного барьера. А может, просто бедна? Что тут вообще можно было взять? Земля была, конечно, пограничная, но тут отродясь ничего интересного не случалось. Ни к чему и заморачиваться с куполом от непрошенных гостей. Единственное, что смутило охотника — сугубо женская компания вокруг Шень Цинцю. Все прекрасные как цветы, кокетливые и нежные, пахнущие ароматными маслами и подкрасившие «перышки». Мужчина в их обществе смотрелся блеклым и терялся. Лю Цингэ подобрался к хихикающим лентяям. Шисюн выглядел так же в борделе — благодушный покровитель домашней птицы! Заклинателя обуял гнев на то, как беспечно Шень Цинцю позволял себе тут рассиживаться, пока остальная его боевая семья зашивалась, вытаскивая на своих горбах за него работу! Сколько раз уж они жаловались на потери средств и какие-то там трудности! Как можно было бросить их в столь тяжелые времена, чтобы сидеть тут на солнышке и запекать бока в компании распутных девок! Как всегда!!! Ровно как всегда, ничего не меняется! — Шень Цинцю! Стоило Богу Войны спрыгнуть на землю перед заклинателями, как в него прилетела стрела. За ней еще две. Воин успел отбить их все, хоть и не ожидал нападения в столь мирном и цивилизованном обществе. — Чужак! Вторжение! — начинали голосить стражники на стенах монастыря. Лю Цингэ бросило в краску. — Мое имя Лю Цингэ, я лорд Байджан хребта Тяньгун! Я не враг вам! — закричал он им. Ему в лоб прилетел камень, брошенный девицей из свиты Шень Цинцю. Булыжник отлетел от головы напряженного физического заклинателя совершенно без следа. Разве что оставил вмятину на гордости и чести благородного заклинателя. — Извращенец! — закричала она. — Мы тебе не верим! — Лорд Цанцюн точно не станет врываться в мирный монастырь целителей и прерывать наше музицирование столь грубо! Невесту украсть хочешь, извращенец? — Разбойник! — Да! Разве у лорда нет манер? Мастер ЧэнЛуань — первый сын клана Лю, у него должны быть какие-то манеры! А этот совсем дикарь! — Его родители что, совсем не занимались сыном? Какой позор, — зачирикали рассерженные девушки, вгоняя Лю Цингэ в глубокую краску. Лорд Байджан бросил взгляд на Шень Цинцю, прося сделать что-то с этим. К ним уже бежал взвод охранников, будто мало было бардака! — Это действительно мой шиди, — устало пояснил шисюн всем присутствующим. Рожу при этом состроил, будто плюнуть постеснялся. Лю Цингэ вспыхнул еще ярче. Как он смел! — Ты уверен, Цзю-эр? — горделиво переспросила одна из них, моргая, точно мокрая несчастная кошечка. — Ты ведь упоминал, что твой шиди очень благороден и красив. Как этот человек может быть благороден, если он врывается в наш дом с ноги с ужасными криками? Да еще применяя техники сокрытия, точно шпион или враг! — Это вышло случайно, — неловко пискнул Лю Цингэ. Правда машинально! — Кхм, цзецзе, я, возможно, польстил ему слегка, — неохотно, будто даже извиняясь, ответил ей Шень Цинцю. — Не желал портить его безупречную репутацию, ты ведь понимаешь. И разве он не красив? Разве здесь я соврал? Лишь приукрасил немного. Девушка высокомерно сопнула, бросая оценивающий взгляд на униженно застывшего Лю Цингэ. — Возможно, — неохотно согласилась она. — Был бы, если бы умел себя вести подобающе. Красота без благообразных манер — пустышка. Лю Цингэ втянул голову в плечи, ощущая себя распекаемым мальчишкой. Когда его бабушка ругала в детстве, было совершенно такое же чувство. Унизительно. — Ты будешь говорить с этим задирой? — поинтересовалась другая барышня, намекая, что лучше бы им продолжить их времяпрепровождение. Шень Цинцю удостоил шиди взглядом и презрительно поджал губы. — Боюсь, мой шиди слишком избалован и не понимает слова «нет»… — Как ты смеешь! — не выдержал и рявкнул воин, подходя вплотную к цветнику, что окружал шисюна. — Шень Цинцю! — Мальчик, — только и сказала одна из дам, что располагалась ближе к внешним рядам и сидела ближе к Цингэ, чем к лорду Цинцзин. «Мальчиком» с такой снисходительной интонацией Бога Войны называли разве что до поступления в секту его родные старики, а потому подобное обращение захлопнуло ему челюсти, и он с глубоким недоумением уставился на дамочку. Кто она вообще такая? Леди протянула ему руку в четком приказе помочь ей подняться, и Лю Цингэ машинально помог и придержал под локоть, не в силах отказать нуждающейся. У барышни, кажется, были какие-то проблемы с движением. И кажется, она была куда старше, чем показалось на первый взгляд. Вблизи воин заметил признаки зрелого возраста заклинательницы, которая и правда могла годиться ему в бабушки. Он простил ее грубость. — Цзянь-жаньмен, — неуверенно обратился к этой госпоже Шень Цинцю извиняющийся тоном, который Лю Цингэ прежде от него никогда не слышал. В нем уважения было больше, чем Юэ Цинъюань получал за все свое правление! Лю Цингэ бросил на шисюна дикий взгляд. — Полно, внук, не к спеху. Продолжим завтра, если погода позволит, — завершила встречу сама настоятельница монастыря. — А пока дадим вам обсудить то, что так рвался обсудить этот темпераментный юноша, переворачивая весь наш монастырь своим скандальным появлением. Лю Цингэ глубоко устыдился своего поведения, которое выставило его в столь нелестном свете. Девушки прошли мимо него рядками, бросая осуждающие и презрительные взгляды с двух сторон, точно это Лю Цингэ был тут подонком! Посмотрели бы они на того, кого слушали, развесив уши, — вот кто был истинным подлецом! Одна из девушек задержалась, чтобы поцеловать шисюна в губы. Лю Цингэ бросило в жар. Никогда прежде он не видел подобной сцены! И уж точно не от Шень Цинцю! Как он смел! Целоваться прямо перед ним! У него же был супруг!!! Совсем никакой совести! Его любовница прошептала несколько ласковых слов и убежала, а Лю Цингэ обрушился на шисюна всем, что у него было: упреками, обвинениями, криками и требованиями. Шень Цинцю бесстыдно прилег на ствол дерева и расслабленно перекрестил ноги, совершенно не слушая ни слова из того, что Лю Цингэ говорил. Только рассеянно вставлял ироничные комментарии, якобы поддерживая беседу. Поэтому лорд Байджан уверенно прошел к давнему не-другу и дернул за руку, понукая встать и драться, и послушать, и посмотреть, наконец, на него. Прежде одной только фразы было бы достаточно, чтобы спровоцировать Шень Цинцю на спарринг. А то и на попытку убийства. Теперь же шисюн не дернулся, глядя на Лю Цингэ как на уличного артиста, что схватил его за руку в толпе. Совершенно чуждое и незваное прикосновение. Которому лучше бы прекратиться немедленно. Он даже не вырывал запястье. — Этот мастер не припомнит, чтобы позволял шиди подобную фамильярность. И не помнит, чтобы оскорблял его. Или бросался на него… — Ты и оскорблял, и бросался, нечего тут врать, — возмутился Лю Цингэ. — …последние два года, — закончил шисюн невозмутимо, но с нажимом. — Я готов вести с тобой спокойную беседу без рукоприкладства и оскорблений, несмотря на то, что не давал своего согласия вообще тебя сегодня видеть. Если шиди Лю не может поддерживать мирное общение, то изволь оставить нас. — Тебя с твоими… палыми листьями! Это вызвало эмоцию в стылом теле: Шень Цинцю поднял взгляд человека, чье терпение настойчиво испытывали. Но он глубоко вздохнул, опуская веки, и глаза снова стали холодными. Лю Цингэ, не в силах терпеть это едва теплое отношение, бросил его руку, точно она жгла. Шисюн невозмутимо потер ее, будто хватка была болезненной. Он что, стал еще более рафинированным в этом гнезде порока? Конечно стал! — Эти девушки — жрицы храма Любви и уважаемые мастера секты Чженьдин, — спокойно пояснил Шень Цинцю. — Принижая их, молодой господин Лю оскорбляет только себя. И даже если бы они были палыми листьями… в конце концов, мое имя Осень. Палые листья — мои обыкновенные спутники. Если уважаемого лорда Лю что-то не устраивает, он всегда может уйти, откуда пришел. Не я заявился что-то требовать, не мне и уступать. Еще раз, шиди. Что ты хочешь?! Приходишь, кричишь и стыдишь. Я тебе никто, я больше не в секте. Уже два года. Как могу я все еще позорить тебя достаточно, чтобы ты притащился орать на меня? Что же я опять должен? Что же еще я сумел натворить? Найдите уже себе другого неудачника, которого будете во всем обвинять! Наверно, раздраженный усталый тон сыграл роль, но совершенно неожиданно лорд Байджан увидел усталость в чертах боевого брата. Усталость бойца, который сдался и прекратил бороться. Прежде Лю Цингэ бы спровоцировал бой, нарвался до победного, чтобы стрясти придурь боевого брата, но после слов о том, что они друг другу уже никто, это показалось неуместным. Они ведь правда… по большому счету даже не друзья. На заклинателя с запозданием опустилось глубокое и ясное понимание, что шисюн и правда уже два года не был в секте, не сидел за их столом. Причем, ушел официально, передав дела, а не сбежал в ночи. Они проводили его и взяли всю ответственность на себя. Почему же все винили его в своих проблемах до сих пор? Мужчина перед Лю Цингэ показался вдруг незнакомым. Здоровый, не злой Шень Цинцю, как сказал Му Цинфан, у которого появились время и возможность, чтобы вылечиться, отдохнуть и найти себя. — Ничего не должен, — эхом прошептал Лю Цингэ ответ. — Верно, — мягко согласился шисюн еще более незнакомой интонацией, которая была полностью лишена режущей кромки. — Я освободил вас от своего присутствия и вмешательства, что так тяготили вас. Отчего же вы все еще обиваете мои пороги снова и снова, требуя от меня чего-то. Расскажи мне прямо, шиди, зачем ты пришел? Лю Цингэ не знал зачем. Больше не знал. Так решительно пролететь полмира, чтобы теперь стоять перед шисюном с пустыми руками. Какой позор. Никогда прежде Лю Цингэ не находил себя так низко. Не зная, что еще делать, он опустился на колени и ударил лбом в пол, как его учили поступать, когда он не прав: — Я сожалею о том, как относился к тебе. Это было несправедливо, и мои страсти взяли верх надо мной. Я… Я не думаю, что вправе чего-то требовать от тебя, ты прав, Шень Цинцю. Сначала была тишина, а потом рука заклинателя, как прежде твердая и костистая, подняла его за подбородок. Шень Цинцю изучал его как букашку под увеличительным стеклом. — Что-то еще? — Я был бы благодарен, если бы ты рассмотрел возможность вернуться, — неловко признал Лю Цингэ, хотя уже счел свою просьбу весьма наглой. Он отвел глаза. Если они постоянно обвиняли его и требовали от него так много, что шисюн ушел, как он мог просить вернуться? — Хм, как занимательно. Прежде ты не стеснялся ногами бить. Несмотря на мои крики, жалобы и удары даже. Что вызвало такое необычное поведение? Цингэ с удивлением вытаращился на шисюна, а потом еще одно осознание постигло его: он и правда… никогда не воспринимал оскорбления и удары Шень Цинцю как серьезное недовольство. Тот всегда был чем-то недоволен. Велика ли важность, о чем тот орет на этот раз… Даже Цзянь Юань тогда обвинил его, что он бил ученого человека, невзирая на бесчестность подобной схватки... Пока заклинатель провалился в свои мысли, Шень Цинцю без стеснения разглядывал его, будто хотел прочесть их. Тени от его ресниц упали на острые скулы, смягчая образ. Никогда прежде шисюн не казался таким спокойным... Лю Цингэ бросило в краску, и пришлось применить всю силу воли, чтобы не вырваться и не убежать как идиот. Обращенное чуть в сторону лицо из холодного и отстраненного на миг сложилось в довольное выражение и даже ласковое, а потом снова разгладилось. Точно мелькнула рыба в мутной воде на мгновение. «Шисюну пришла хорошая мысль?» — не мог не заинтересоваться Лю Цингэ. Он никогда не видел подобных выражений на лице вечно злого и недовольного шисюна. И не знал даже, что тот может делать такие лица вовсе. Спохватившись, он опустил глаза. С необычной ясностью он осознал, что остается на коленях (что нормально, потому что шисюн не разрешал подниматься и не принял пока извинения), но рука шисюна, прежде жесткая, продолжала держать его за подбородок… Лю Цингэ смутился, но остался на месте. Вдруг Шень Цинцю одернул руку, как если бы обжегся, и дернул глазом, бросив дикий взгляд на коленопреклонного воина. Помотал головой. — Пошел вон, шиди, — вскипевшим горшком прошипел он, вдруг став собой-прежним. — Я рассмотрю твою просьбу! Кто из нас бесстыдник! У этого мастера есть муж! Осознав, в чем шисюн его обвиняет, Лю Цингэ залился гневным румянцем и тоже вскочил. — К черту тебя, извращенец! Как ты смеешь! Только ты, Шень Цинцю, можешь увидеть в извинении что-то столь неприличное! — Ха-ах, — наклонил вдруг голову Шень Цинцю в холодной, издевательской манере. Взгляд стал жестоким и пытливым. — Не долго же продержалось твое раскаяние. Стоило шиди встать с колен, как вся скромность перед шисюном испарилась, как не было. Лю Цингэ застыл, обескураженный непредсказуемо изменчивым нравом вздорного боевого брата. Прежде он полагал, что язык у Шень Цинцю острый. И с возрастом он становился лишь острее. Но его манера оскорблять оставалась вполне знакомой. А теперь Шень Цинцю стал чужим. А его слова стали жалить по-другому. Не безобидно, потому что привычно. А резко и колко, точно змеиные укусы, которые потом отравят все тело. В необычных местах. Раньше шисюн бил злобно и не больно. А теперь точно и остро. Лю Цингэ не нравилось изменение. Но он больше не считал себя в праве диктовать, что шисюну делать. (И не знал пока, что именно изменилось). — Постой, ты сказал, что подумаешь над возвращением? — опомнился он. Он явно совершил в чем-то ошибку: Шень Цинцю презрительно фыркнул и отвернулся, теряя интерес к их беседе. Поднялся, чтобы уйти. — Подумаю. Не значит, что вернусь. — Но я же извинился! — бросился вдогонку лорд Байджан. Выкрикнув, Лю Цингэ немедленно неприятно устыдился того, как по-детски капризно это прозвучало. Шень Цинцю не должен был его даже прощать, лишь потому что могучий Бог Войны коленки согнул. А он уже губу раскатал, что его признание ошибки что-то настолько изменит! Шень Цинцю вообще не самый прощающий человек! Ждать от него шага навстречу глупо и тщетно! Сколько лет Юэ-шисюн пытался добиться от него взаимности и хоть какого-то тепла! Не нравится тебе человек в романтическом смысле, так хоть по-человечески относись! «Однако, столько лет Шень Цинцю придирки терпел, пока не встал и не ушел», — указал неизвестно откуда взявшийся голосок в голове и все возмущение заткнул. — Ты ведь понимаешь, что я не вернусь, только потому что ты признал свои ошибки? — все еще спокойно повторил его мысли шисюн. Лю Цингэ вздрогнул и неудобно сдвинулся. — Да. Я и не собираюсь больше… — «давить», не сказал он. Невысказанное слово оставило гнилой вкус на языке. Ответ боевого брата не стал для него откровением, но все же было неприятно. Что они обидели. Что шисюн даже не пытался пойти ему навстречу. Лю Цингэ бы непременно указал остальным на то, как они неправы! Он и укажет, когда вернется! Взгляд Шень Цинцю показался донельзя знающим и ироничным. Мол, да как же, так ты и сделаешь. «Байджанская обезьяна». — Ты понял свою ошибку. Кое-как, но все же. Я хочу, чтобы все лорды дали понять, что осознали, где были не правы, — прямо и без экивоков сказал Шень Цинцю. Лю Цингэ отвлекся от своих мыслей. Ему не показалось? — Я готов работать вместе над исправлением ситуации, — повторил шисюн, — но только если остальные готовы работать вместе со мной. А не против меня… как это всегда было. Когда они работали против него?! Привычное возмущение умерло на кончике языка. Сам Лю Цингэ прямо сейчас был изображением этого неприятного утверждения и противоречил шисюну в любой мелочи. Они постоянно восставали против мнения шисюна только потому, что его внес Шень Цинцю. Он сам так делал, как сейчас вспоминая, из чистого желания противоречить шисюну, ведь на собраниях было скучно. Много раз. Очень много раз. Разве это достойное лорда поведение? Лю Цингэ больше не видел никаких проблем с подобным требованием. Никто не может работать, если все вокруг сопротивляются ему. (Хотя мог бы и не быть высокомерным засранцем, тогда и остальные навстречу бы пошли!) Он глубоко вздохнул и в неожиданном порыве примирительно спросил: — Где мы были не правы? Все мы. Где был неправ я? Шень Цинцю остановился, будто натолкнулся на невидимую стену и посмотрел в его глаза, выискивая что-то. Наклонил голову, щурясь, точно к нему притронулась подозрительная лоза, неизвестная науке. — Хорошо, шиди, я проявлю свою злопамятность еще раз. Пройдись со мной, — попросил-приказал он. — Здесь чудесные дорожки для прогулок, и я нашел, что обсуждение на ходу способствует лучшему пониманию. Уверен, такой как ты оценит элемент движения. Лю Цингэ прочесала против шерсти манера шисюна им помыкать. И что это за «такой как он»?! Но воин проглотил возмущение и послушно последовал за Шень Цинцю. Это было странно — говорить на ходу, но и правда показалось отличной идеей. Это то, что делали на Цинцзин? Их очень часто можно было заметить прогуливающимися в их рощах по круговым маршрутам тропинок. Точно они были лошадьми на манеже. Это было тупо и бесполезно. Они с братьями всегда смеялись. Шисюн, будто без привязки к их прежнему разговору, вдруг заговорил о том, как сложно живется на улицах сиротам. Технически, конечно, существуют дома для них от государства. Но большинство родителей, если хотят избавиться от лишнего ребенка, предпочитают его продать. Беглые дети тоже не приходят в приюты — они сбиваются в своры, точно бродячие собаки, и рыскают по улицам в поисках еды. Умирают также часто. Некоторые добрые люди даже травят их, как крыс, отравленными отбросами, шиди знал? — Почему ты мне это рассказываешь? — разозлился Лю Цингэ. Он знал, как живется смертным. Сколько в мире несправедливости, которую он не мог исправить. При чем тут это?! Он спросил, в чем он виноват! — Твоя первая ошибка, шиди, была в том, чтобы счесть меня молодым богатым господином лишь потому, что я поступил на Цинцзин. Представить не могу, откуда ты это взял. Да и вы все! Я сирота. Всегда был, но, к счастью, не остаюсь, потому что стал Цзянь-фужень. Мне сказали, что работорговцы меня нашли в канаве, и брат согласился со мной нянчиться. Так что — хэй, бесплатный ребенок! — шисюн фальшиво порадовался и вернул серьезность: — Все детство я провел выпрашивая милостыню, работая и занимаясь воровством. Ты был не прав, бросаясь своими взятыми с потолка оскорблениями, что я ленив и разбалован. Это было очень больно слышать, поскольку меня в этой жизни баловал только муж. И начал он, лишь когда мне стукнуло восемнадцать. Новости упали на плечи Лю Цингэ тяжелыми гирями, опуская гордо расправленные плечи и приземляясь точно в темя. Шень Цинцю даже не звучал особо печально или обиженно — лишь горько и издевательски. Для него это просто была его жизнь. Которую наследник клана Лю с самой юности регулярно поганил. — На самом деле, я выдумал себе фамилию — украл у Учителя, когда тот только представился, — продолжал доверительно мужчина, будто не замечая, как уже разрушил пол под ногами Цингэ. Говорил будто снова кокетливо и неловко. — У детей улиц зачастую нет ни имен, ни фамилий. Только номера и прозвища. До поступления в секту я был сяо Цзю. — Сяо Цзю, — повторил Лю Цингэ, вспоминая, как Шень Цинцю ярился, когда жаньмен-шисюн так его звал. — Юэ Цинъюань знал. Он же помог Шень Цинцю попасть в секту. Все знали. — Он был… — запнулся мужчина. — Мы знали друг друга в детстве. Когда-то мы были очень дружны, но кое-что произошло. Я не хочу вдаваться в личные подробности, но Ци-гэ был не прав. Очень. И… Это сложно объяснить. — Тогда не надо, — перебил Лю Цингэ с готовностью. — Мне жаль. Теперь, если подумать, он не мог даже вспомнить, откуда он взял, что Шень Цинцю — разбалованный молодой господин. Кажется, это предположили ребята на его пике, высмеивая нового цинцзинского белоручку, который пришел в обход общих экзаменов и так поздно. Позже Минлэй* повторил это на собрании учеников, а потом все главные ученики просто сами додумали историю о том, что Шень Цзю происходит из богатой семьи, из которой сбежал, потому что его что-то не устроило. Оттого подлец и посадил на поводок Юэ Ци и заставил взять его в секту, несмотря на позднее начало. Может, он натворил преступлений, оттого и сбежал из мира смертных, гадали они издевательски. Это звучало очень гладко, поэтому все поверили, а потом и забыли, что сами выдумали. Тем более Шень Цзю никогда не отрицал... Шень Цинцю на его извинения только пожал плечами. Что сделано, то сделано. — Вы были правы только в одном — я был в богатой семье. Меня купили для молодых господ, брата и сестры. Молодая госпожа относилась ко мне как к любимой собачке: кормила со стола, дарила игрушки и гладила, обещая, что будет всегда любить. Чуть ли не жениться хотела, как будто я был бессловесной куколкой. Господин же… был не столь ласков, скажем так. Зато увлечен, как только может быть разбалованный безнаказанностью ревнивый садист с любимой игрушкой сестры, — шисюн ядовито растянул губы в издевательской улыбке и уронил выражение: — Я убил его. И всех мужчин в поместье. Сжег. Лю Цингэ позорно вздрогнул от неожиданности. Что-то внутри него сжалось от подобных откровений и возмущенно поднялось. Ему хотелось потребовать ответа почему, зачем. Как можно было убить всех в поместье, десятки человек, из-за поступков одного мерзавца. Но глаза Шень Цинцю показались такими черными и тусклыми, будто он тоже умер в том доме. Заклинатель мудро придержал свой длинный без меры язык. Разве не достаточно он уже сказал? Разве не доказал он, что его суждения яйца выеденного не стоят? Что он вообще знал? — Какое-то время после побега я путешествовал с демоническим культиватором, который предложил мне обучение в обмен на донорство ци. Именно из-за него у меня были покалечены духовные корни — он выпивал все, что у меня было, не давая мне строить основание. Лю Цингэ в ужасе выпрямился. Начало совершенствования — это самый важный этап, который предопределяет весь дальнейший путь! Как смел тот урод питаться неопытным ребенком?! — Мне все равно некуда было пойти, и я не знал ничего о совершенствовании, а он давал хоть что-то, — пожал плечами шисюн, будто отвечая на незаданный вопрос. — Ненавидел себя за то, что обидел госпожу. Она была добра. Хотя и всегда игнорировала следы моих «игр» с ее братом. После пожара у нее ничего не осталось. Так что я ненавидел себя и считал очень плохим человеком. — Как ты мог ее вообще любить, если она не защищала тебя от своего девиантного брата?! — не выдержал и дернул его за плечо Лю Цингэ. Шисюн совершенно неожиданно испугался до усрачки, метнулся змеей в сторону, ударив взрывом ци. Лю Цингэ едва успел отбить от лица импульс агрессивной энергии. Шень Цинцю уже подпирал ствол ближайшего дерева и скованно дрожал. Будто… его напугал Лю Цингэ. Его напугал молодой господин, который вздумал его грубо дернуть и закричать на ухо. — Это пройдет, ничего страшного, — попытался оправдаться боевой брат, точно это он совершил ошибку. Лю Цингэ быстро его зашикал. Пусть не отвлекается, а приходит в себя. Шень Цинцю сполз на корточки и обхватил себя руками, выполняя дыхательную последовательность, чтобы обуздать эмоции. У шисюна был застрявший страх, понял воин с огромным запозданием. Многие на Байджан могли похвастаться жестокими схватками с самыми страшными тварями. Часто, даже если смертельная схватка закончилась победой, братьям не удавалось уйти без ран, в том числе невидимых на первый взгляд. Это называли «застрявшим страхом», потому что вместо того, чтобы отпустить событие, человек пугался снова и снова, едва совпадали условия. Даже такие невинные как определенного рода прикосновения или некие элементы окружения… Сердечный демон. У Лю Цингэ лично их не было, но он знал многих, у кого были. В самых тяжелых случаях люди вовсе уходили из школы или становились затворниками… Шень Цинцю был известным затворником. Шисюн, выходило, боялся бестолковых молодых богатых мальчишек, потому что для него они были не обыкновенными безобидными сверстниками, но злобными тварями, что могли его растерзать как кошки — мышь. Это же большинство на Цинцзин, тупо прозвучало в голове Лю Цингэ. Это и ученики, и мастера, и гости, и вся их прослойка ученых просвещенных. Это, ведь, и лорды… Цингэ застыл, не зная, как это воспринять. Шень Цинцю также любил тишину и уединение, вдали от людей. Еще женщин из Павильона часто посещал, вероятно, ласковых к нему, пусть и за деньги. Только что шисюн сидел в компании одних только женщин, пока не ворвался… он. Лю Цингэ ведь… кидался на него с мечом, зачастую неожиданно. А в юности еще и являлся с компанией других возбужденных драками и кровью мальчишек. Вдруг стало понятно, отчего Шень Цинцю всегда остервенело дрался с ним не на жизнь, а насмерть. Почему в упор не принимал все попытки стать друзьями и вел себя, точно Лю Минлэй — мерзкий падальщик, который его преследует. Потому что правда преследует. И правда падальщик. — Прости, — сказал он еще раз. Пока он пропадал в своих мыслях, Шень Цинцю сумел восстановить подобие внутреннего равновесия и одернул одежду. Последние следы инцидента исчезли. Так все и было на протяжении этих лет, горько согласился лорд Байджан. — Твоя варварская манера нападать и фамильярно дергать меня посреди моего дня принесла мне много кошмаров, шиди, — горделиво признал бывший лорд Цинцзин, скорее огрызнулся. — Я прошу тебя прекратить, как просил много лет. — Я прекращу, прости, — виновато заверил Цингэ, не дожидаясь даже, пока шисюн договорит. Теперь даже ему было ясно, что за задранным носом скрывалось нежелание показывать страх. Мужчина в ответ только презрительно показал зубы во враждебной гримасе. — Остается надеяться. Если ты помнишь, я в юности тоже был падок на то, чтобы орать и кидаться на людей, однако, перерос уличные повадки вскорости. Как ты, сын своих родителей, можешь так себя несдержанно вести, мне не понять никогда… Вероятно, вот что бывает, когда твое место в обществе дано тебе при рождении. Шень Цинцю даже не звучал обиженно, скорее как человек, который не мог и мечтать о подобной роскоши. «Роскоши», которую Лю Цингэ даже не замечал. Это был даже не минимум, а что-то еще более основательное и неприкосновенное. — Почему ты никогда прежде не пытался объяснить? «Почему мы прежде не говорили вот так?» — промолчал Минлэй. Разве ж они были настолько упертыми, что стали бы настаивать на очевидной лжи? Это было бы просто глупо и жестоко. Шисюн был настолько низкого мнения о людях высокого происхождения? — Ты рассуждаешь как тот, у кого всегда были статус и достаток, шиди, — указал Шень Цинцю, скосив свои черные пытливые глаза на Лю Цингэ. — Ты всегда мог «просто объяснить». А если мало, посыпать неудобство деньгами. И с тобой соглашались, просто потому что проще так, чем ссориться с твоей силой, сектой и семьей. За твоей спиной всегда были родственники из клана и старейшины секты. Когда же ты раб, ты никто. Ты хуже, чем никто. И все, что у тебя есть, в любой момент может исчезнуть по воле окружающих. Поэтому я никогда толком не отвечал. Не желал обострять, чтобы не лишиться всего. Если бы тебя выгнали из секты, ты бы вернулся домой и продолжил вести ту же легкую жизнь. А я бы оказался снова на улице. Тем более, расклад никогда не был в мою сторону. Слово господина против слова раба, кого услышат? По моему опыту, даже если раб будет визжать как свинья на скотобойне, люди услышат лишь, как смеется господин. Слова шисюна пустили жуткий холодок по спине. — Я понимаю. Шень Цинцю насмешливо покосился, но ничего не сказал. Лишь мотнул головой. — Я был дворнягой, которая делала вид, что человек. Я сидел за общим столом, я говорил те же слова, что и все, но никогда не ощущал себя человеком. Это трудно объяснить тому, кто никогда не знал этого. С вершины горы все выглядит плоской равниной. Но глядя на гору снизу вверх, видно только непреодолимые препятствия. Каждый день я боялся, что стоит мне сказать лишнее слово, как вы поймете, что на самом деле я просто вшивый пес. Самозванец. Что моя речь — это лай. А руки — грязные лапы. Вы стыдили меня за то, что я ленивый господин, но для меня уж лучше быть последним из господ, чем первым из попрошаек. Каждый раз, когда вы врали за меня, я с облегчением позволял вам говорить. Потому что правда всегда казалась мне уродливей. Лю Цингэ оставалось только диву даваться подобному абсурду! — Что уродливого в твоем происхождении? Ты его не выбирал! Более того, теперь я уважаю тебя больше, чем когда-либо, узнав, сколько ты прошел, чтобы встать вровень с нами! Выражение Шень Цинцю дрогнуло, будто сделалось тронутым. Он эмоционально вздохнул и отвернулся. Воин тоже вежливо и неловко потупился. Много ли стоило признание молодого господина? — Твои слова — да мне-подростку в уши, — сцедил горький яд Шень Цинцю. «А мне бы — твои», — согласился Лю Цингэ и потупился. Какое-то время они шли молча, наворачивая круги по садам монастыря. — Было ли… Эм, было ли что-нибудь еще? — Лю Цингэ уже просто спрашивал, потому что больше не доверял себе делать смелые предположения. Шисюн мягко посмеялся с сомкнутыми губами. — Мой уважаемый муж всегда говорил, что мы бы стали самыми лучшими друзьями, если бы только встретились с той ноги и я бы умел говорить, а не кусать всякого, кто приблизится ко мне на расстояние вытянутой руки. Уж не знаю, насколько это правда, но когда ты не орешь и не машешь мечом, ты на удивление неплохой собеседник. — Я же просто молча тебя слушаю, — возмутился Лю Цингэ, указывая ладонью на ученого. Какая же эта беседа?! Потом, правда, понял насмешку и покраснел. Шень Цинцю же легко рассмеялся, скрываясь за рукавом. — Именно, — не отказался он ехидно воткнуть еще одну иглу. Воин только покраснел от злости еще пуще. Вопреки всему в его груди было тепло, а шисюн ощущался ближе, чем когда-либо. Снова знакомым, даже если они никогда прежде не были вот так. — Так и все же! Где еще я ошибся? Я чувствую, что за всю историю нашего знакомства, я ничего не сделал правильно! — О, прекрасно, значит, мы друг друга поняли, — довольно кивнул этот козел. Лю Цингэ практически напрыгнул на него с кулаками, но вовремя поймал себя и испуганно сделал шаг назад. — Что это? Конец света все же близится? — спросил небо Шень Цинцю. Воин бессильно закипел, будто чайник. Невероятно, но ему тоже было весело. Это были те же подначки, но исчезла болезненная враждебность. — Ладно, шиди, твой второй грех был в том, что ты вообразил, что я зло во плоти и все делаю из нечистых побуждений. Я знаю, откуда ты эту мысль взял, да и все остальные тоже, но выгони ее из головы. Вопреки всеобщей убежденности, я довольно миролюбив и не пью кровь учеников на завтрак. И не пил, если уж на чистоту. Не могу утверждать, что не совершал ошибок, но я также не корень всех бед человеческих. — Я знаю, — скованно признал Лю Цингэ и зацепился за конкретную фразу шисюна: — В каком смысле? Меня кто-то убедил, что ты плохой человек? Уж такой бы нонсенс Лю Цингэ бы точно запомнил. Цинци-шимэй часто отзывалась дурно о шисюне, но таково было ее мнение, которое она не навязывала. Просто сообщала всем и каждому. Ну, так, она все сообщала! — Наш многоуважаемый глава секты? — поднял брови шисюн, будто Лю Цингэ тут тупой. Тон прочесал против шерсти, а потом сознание еще и столкнулось с тем, что Шень Цинцю вообще сказал. Юэ Цинъюань был буквально единственным, кто безусловно и верно поддерживал второго лорда! Несмотря на их возмущения, он всегда заминал конфликты с Шень Цинцю. — Не начинай, — заранее поднял руку шисюн, делая вид, что у него разболелась голова. — Он единственный, кто никогда не терял веру в тебя!.. — Какого рода веру? — быстро словно сделал подножку Шень Цинцю. Лю Цингэ подавился мыслями и словами. — В смысле? — Я тоже вначале этого не понимал, — примирительно согласился шисюн. — Но каждый раз, когда случался инцидент, где я оказывался причастен, что делал Юэ Цинъюань? — Покрывал и оправдывал тебя, неблагодарная скотина. Оба вздрогнули. Лю Цингэ со свежим пониманием, что раб — это именно что скотина, и оскорблять так шисюна… Шень Цинцю вскинул руку, пресекая любые извинения. — Именно, что покрывал и оправдывал, шиди, — насилу вернул он их к теме обсуждения. — Что он покрывал и оправдывал? Этот вопрос поставил Бога Войны в тупик. — Тебя? — молясь, чтобы шисюн не высмеял его красноречие, предложил он. — Виноватого меня, — поправил Шень Цинцю терпеливо. — Какое тонкое различие, верно? Лю Цингэ помотал головой. Что за голословие?! Шисюна покрывали, потому что он скосячил! — Где были доказательства моей вины, шиди? — жестоко наклонил голову и остановился шисюн. — Откуда Юэ Цинъюань знал, что я виноват? — А? — Я никогда не просил особого отношения, — раздраженно сообщил шисюн. — Я был бы счастливее, если бы меня никогда не замечали и давали бы мне спокойно работать. Совершать преступления и попадаться — это вернейший способ вылететь из секты. Которая, как бы, мой единственный дом! Стал бы я так рисковать? Лю Цингэ, ответь честно, я похож на идиота, который будет годами пакостить, попадаться на местах преступлений из раза в раз и продолжать упорствовать, что нарушение правил да бесцеремонная вседозволенность — это путь к успеху, несмотря на тотальное недоверие, отчуждение и отказы со стороны всего боевого семейства? Чем вообще мои злодейства мне помогли? Если ставить вопрос так, то это и правда выглядело очень глупо. Минлэй нехотя согласился. Никто в секте не хотел иметь с Шень Цинцю дело, подозревая его в темных делах. Только официальные регуляции заставляли их выполнять свою часть, и по большей части все делали только то, что буква устава велела, ни чжаном больше. Шень Цинцю всегда приходилось выцарапывать из них сотрудничество, особенно в мелочах. Они буквально сознательно боролись, чтобы «ему ничего не досталось». Чтобы «не вышло», «Не сработало». Изо всех сил не поощряли. — То-то же. Однако, каждый раз, когда что-то случалось и подозрение лишь только падало в мою сторону, наш благородный жаньмен-шисюн самоотверженно выходил вперед и виновато извиняясь перед всеми и каждым за своего непутевого брата, заметал все в темный угол. Если нет разбирательства, нет расследования, то нет и конкретного виновника, верно? А виноват всегда, разумеется, я. Потому что я плохой испорченный человек. Ты следишь за руками, шиди? — Нет, — воспротивился тщетно Цингэ, хотя не раз именно эту картину они и наблюдали. Она уже набила оскомину и стала предметом шуток. — Зачем это ему?! Шень Цинцю с глубоким усталым вздохом возобновил их прогулку. Его лицо воплощало собой печальную скорбь, что копилась в нем десятилетие. Поджавшиеся острые плечи, с которыми он выглядел тощей вороной, напомнили о прошлом Шень Цинцю, до его ухода. — Если бы я знал, — признался духовный заклинатель. — У нас была личная история, и у меня есть предположения, но… Что бы я ни пробовал, сколько ни бил, он не прекращал. Если это то, за что ругал Шень Цинцю их шисюна, Цингэ начинал понимать причины. Даже находил эти тихие змеиные истерики вполне справедливыми теперь… — Я вообще долгие годы пытался понять, где был не прав, где что пошло не так, что меня отвергли все в боевой семье, — негромко признал шисюн, глядя на горизонт. — Был ли это я? Было ли это что-то еще? Лишь здесь, в этом месте я нашел ответ. Болезнь поразившая наше поколение не берет корни во мне. Или в твоей травле, или в сплетнях Ци-шимэй. Но в главе, который принимал те решения, что принимал. И я не вернусь, пока он не раскается в том, что творит. Такое ядовитое слово как «травля» посекло по сердцу кнутом, заставив праведного заклинателя дернуться и отвлечься. Волевым усилием лорд Байджан заставил себя продолжить слушать. Он подумает об этом потом. Это уже вызывало головную боль и опасное сердечное волнение, которое могло довести до искажения. Мужчина глубоко и громко схватил воздух ртом. Глава, который всегда выделял Шень Цинцю и отказывался что-то менять. — Как это исправить, шисюн? — обратился он к старшему за советом. Шень Цинцю посмотрел на него темными усталыми глазами. — Начнем с письма, что ты попросил. О том, на что я держу обиду, — кивнул он. — Работая над ошибками, вы найдете правду. — И ты не хочешь пойти со мной? — наклонил голову Лю Цингэ. Практически подначил. — Боюсь, мы без тебя однозначно наделаем больше ошибок. Его собеседник только глубоко вздохнул и мотнул головой: — Я свою работу над ошибками провел. Пришла пора вам делать вашу. Этот мастер устал вечно делать все за своих шиди и шимэй. Лю Цингэ уважительно и с пониманием поклонился, как полагалось, впервые на своей памяти вообще склонив голову перед кем-то, кто не являлся его старшим родственником. Теперь он понимал, что шисюн тоже пытался со своей стороны заставить все это работать. Но за многие годы он устал. И здесь ему было хорошо. Лучше чем в Цанцюн. Так что если они хотели его возвращения, то была их очередь создавать условия, прикладывать усилия и шагать навстречу. Правда… были у него справедливые сомнения, что шисюны и шиди отреагируют положительно на «список претензий». Однако, это были уже его проблемы, о которых шисюну знать не обязательно. — Пойдем, шиди Лю, устроим тебя с удобством, — сделал гостеприимный жест Шень Цинцю, точно великое одолжение. — Вынужден предупредить, что такой как ты должен здесь запирать двери и окна, если не желает компании этим вечером… Имей в виду, твое обычное отсутствие манер здешним обитателям совершенно не покажется недостатком. Если что, то это твое преимущество. Страстней на простынях кричать будешь. Лю Цингэ бросило в горячую краску. — Шень Цинцю! — взревел он и немедленно захлопнул рот рукой. Не дай бог его услышат. — Вот так и держи, — ехидно согласился шисюн. Лорд Байджан не выдержал и фамильярно пихнул его, точно одного из своих шиди. На миг замер в ужасе, но шисюн только рассмеялся счастливо и увернулся. Страха в нем не было совершенно. — Твой муж… — запнулся вдруг Лю Цингэ красноречиво. — Он к тебе хорошо относится? Цзянь Юань показался ему очень противоречивой, двуличной личностью, которую Шень Цинцю безусловно боялся и слушался. Если Лю Цингэ что-то и выучил за годы их соперничества, так это что Шень Цзю никогда не сдавался. И если уж покорялся, то только потому что абсолютно должен. Варианты того, что с ним мог сделать этот заклинатель, чтобы добиться послушания, наполняли Лю Цингэ неуверенным холодком. А уж после тех слов о поводке из разврата Ци-шимэй… И прошлого… — Нет, шиди, мой уважаемый муж меня не обижает, — фыркнул шисюн дружелюбно. — И если бы ты прекратил постоянно оскорблять весенних торговок, ты бы узнал его получше. Он самое лучшее, что случалось в моей жизни. Лю Цингэ скептически припомнил, что Шень Цзю тогда было всего девятнадцать. Они в девятнадцать были совершенно дурные и оголтелые, носились с мечами наголо и били все подряд. Как можно было жениться в таком возрасте на человеке из другой секты, который, к тому же, тебя наказывал? А может, только он был в девятнадцать оголтелым дураком? Он промолчал, не смея больше оскорблять мужа Шень Цинцю на основании чужих слов. Что он вообще знал. Шисюн с интересом наклонил голову и пригласил за собой. Сам заговорил об истории их знакомства. Жуткой, если честно, и жестокой. Цингэ с глубокой тревогой услышал, что учитель отдал его в угоду политической стабильности на пике, практически шантажируя местом в секте. Мастер Цзянь проявил большое терпение к молодой жене, зная о его страхе перед мужчинами… Да, представь, шиди, такой страх был с ним всю его жизнь до недавних пор…