Искренность.

Всё вернулось на круги своя. Или Кесолин хотела так думать, хотела себя в этом убедить. У неё, честно говоря, и не было причин считать иначе. Даже в природе наступило затишье, всё готовилось к затяжным дождям, которые всегда проливались во второй половине месяца. Дела в графстве поднимались понемногу, Нойн лишь за неделю смогла заключить несколько довольно крупных контрактов. Разумеется, не всё было безмятежно, особенно первое время, графиня признавалась себе в этом. Первые дни она в какой-то тревоге искала по утрам менестрель, старалась держать её рядом с собой. Светловолосая не сопротивлялась, она весело щебетала над ухом Кесолин, таскаясь за ней хвостом по всему поместью. Она понимала всё гораздо лучше, чем думала графиня. Олейна так и не ушла в свою комнату. Было вообще сложно определить ей какое-то место в поместье. Всего раз она поднималась в тесную комнатку под самой крышей, где простояла в гробовом молчании около часа. Это место не приносило ей совершенно никакого покоя, только покалывание в спине. У девушки и воспоминаний о комнате практически никаких не было, Роуд возвращалась сюда только поздней ночью и уходила как можно раньше. Странно, место, которое раньше она считала своим, да и теперь никому больше не принадлежало, теперь казалось ей совершенно незнакомым. Менестрель сошлась с прислугой поместья. Никто так и не мог до конца понять кто она. Олейна не была новой горничной, но гостем её тоже никто назвать не мог. Она просто была, жила здесь, вместе со всеми. Особенно быстро к ней притёрлись девушки. Фигура менестрели казалась им крайне загадочной, потому что, несмотря на то, что Роуд много болтала, она ни слова толком про себя не сказала. Она знала невероятно большое количество историй и легенд, которыми с радостью делилась. Мужская часть прислуги просто смирилась с её присутствием. Олейна постоянно спорила с ними, ставя на кон одежду или деньги. И если первое графиня заставляла вернуть через какое-то время, то свои золотые они больше никогда не видели. Однако они продолжали спорить раз за разом, как будто что-то могло измениться. К тому же, вскоре все поняли, что менестрель находится в каком-то молчаливом покровительстве графини, хотя обе об этом не сказали ни слова. По вечерам Роуд пела, в большой гостиной собирались люди, молчаливо маячившие у стен чёрными тенями. Она отвыкла от публики, да и словно от самих песен отвыкла, а потому все эти люди теперь казались ей какими-то призрачными сущностями из чёрной слизи. Но петь для кого-то всё же было лучше, чем в пустоту. Практически целыми днями Олейна бродила по саду. Она уходила из дома ранним утром и возвращалась только к ночи. Графиня часто выходила к ней, хотя не любила долго находиться на солнце. Они ели вместе, только в эти моменты менестрель можно было затащить в дом среди дня. В другое время её находили в самых разных местах. Одна из служанок утверждала, что заметила однажды, как Роуд спит на вишнёвом дереве. Конюх, который уже был научен горьким опытом, с ней не разговаривал и постоянно прогонял с конюшни, если девушка заваливалась на сено. Скоро между собой прислуга стала назвать менестрель кошкой. Кесолин много думала о происходящем, много думала о том, что она должна и чего не должна делать. Она всю жизнь говорила всем вокруг, что всё, о чём пишут в романах — чушь, что нет никаких высоких чувств и все самопожертвования, переживания героев просто ошибка или чистый вымысел ведь, как известно, любой брак строится на выгоде. Графиня и теперь пыталась убедить себя, что всё под контролем. Ведь всё было забавной игрой, механизмом для получения каких-то ярких чувств. Что же случилось теперь? Она смотрела в окно, наблюдала, как Олейна с кем-то разговаривает, громко смеётся, и почему-то ловила себя на улыбке. Девушка не хотела улыбаться, это происходило непроизвольно практически каждый раз, когда они виделись. Нойн отгоняла это от себя, но с каждым разом всё больше понимала, что безуспешно. Из развлечения менестрель как-то незаметно стала лекарством от меланхолии, которую сама же и вызывала. Её присутствие было столь же необходимым, сколько вредящим. Роуд не делала ничего плохого, она и думала даже, что что-то не так. И всё же, несмотря ни на что, Кесолин не могла отпустить, ни тогда, ни теперь. Девушка не замечала в ней никаких намёков на стремление снова куда-то отправиться, но всё равно как будто страшилась этого. Менестрель обещала не уходить до тех пор, пока не восстановится тело и, быть может, не поправится дух. Она теперь достаточно ела, почти не притрагиваясь к алкоголю, и много спала где попало. В таких смутных сомнениях и призрачной тревоге прошло чуть больше недели. Во второй половине месяца начались сильные дожди. Олейна не выходила из поместья, её не пускали под ливень. Вместе с дождями от Нойн отступила тревога. Странным образом всё просто отлегло. Она со спокойствием теперь смотрела на собственные чувства, не упрекая в них ни себя, ни кого-то ещё, как раньше. Серые тучи и постоянный стук дождя, как в детстве дарили ей чувство защищённости от всего на свете. Будучи ребёнком Кесолин думала, что во время дождя всё на свете останавливается. И менестрель была также спокойна. Графине поначалу казалось, что Роуд несомненно станет хуже, когда пойдут дожди, потому что в сад больше не выйти. Но девушка осталась прежней. Так же рассказывала свои байки и спала во всех углах. Более того, Олейна начала читать. За ней никогда в жизни не наблюдалось рвение к этому, но теперь, быть может за отсутствием других возможностей, её нередко замечали с книгой. Одна Нойн знала, что читает менестрель не очень хорошо. Она так давно этого не делала, что теперь значительно затруднялась, не говоря уже о письме. Вечером графиня иногда читала подруге вслух. Они сидели рядом, чтобы Олейна смотрела на слова и понимала как они произносятся. -Придётся заново учиться писать, - задумчиво сказала менестрель как-то раз, - Маргарет просила присылать письма.. -Она не учла этого, судя по всему, - Кесолин усмехнулась, - А Арья? -Она не умеет.. - светловолосая рассмеялась, практически свалившись со стула, - Будет повод научиться, раз так. Но она, кажется, говорила, что в стане есть грамотные люди. Быть может, через них.. Кесолин несколько раз находила на столе небольшие записки. Почерк у Роуд был хуже, чем могло бы быть, но сразу было видно, что человек старался. Зато котов, птиц и цветы менестрель рисовала отлично. Девушка только улыбалась и собирала их в небольшой ящик у кровати. Скоро записки приобрели порядок, Нойн всегда знала, что найдёт хотя бы одну у себя в комнате. Подруга через них делала какие-то несуразные комплименты и отсыпала каламбуры. Но, как ни странно, результат это имело, буквы понемногу выпрямлялись. Олейну здесь прозвали кошкой. Она действительно была ей, правда, изначально все считали, что это кошка графини, ведь именно она притащила менестрель в поместье и рядом с ней вечно крутилась светловолосая. Теперь всем, включая саму Нойн, стало понятно, что менестрель — кошка бродячая. Она была случайным обитателем дома, найдя приют от дождей и холода. У бродячего кота хозяев нет. И потому было чувствовалось что-то особенно тёплое, если она засыпала на коленях. Что-то совсем мягкое, словно тебя выбрал кто-то очень неприступный. Поэтому Кесолин не шевелилась, если Роуд засыпала, положив голову на её колени. И никто не смел поднимать графиню, даже говорили от чего-то тише. Они не помнили как давно так много не разговаривали. Казалось, даже в детстве, будучи неразлучными, они столько не разговаривали. Пустая дневная болтовня сменялась долгими, тяжёлыми ночными диалогами с затяжными речами и такими же затяжными ответами на них. Нойн и не думала, что может с кем-то говорить так открыто. Они перебирали всё на свете, начиная мирозданием и заканчивая браком. Часто такие диалоги приводили к незначительным спорам. -Признания в любви всегда многозначительны, - графиня крутила между пальцами какую-то ленту, а после покосилась на подругу, - Кроме тех, что сделаны по пьяни. Нет, просто так нельзя признаваться, если вы не дети.. -Слова о любви редко что-то значат, как по мне, - она пожала плечами, с какой-то тяжестью вздыхая, - Моя матушка каждый день говорила, что любит меня, а потом сбежала в монастырь. -Это… -Это то, что люди называют материнской любовью? То, о чём так трепетно пишут в книгах? - Олейна почему-то была на нервах и почти повышала голос, - Ни гроша она не стоит. Или, может, это я её не была достойна? -Не говори так, ты ведь знаешь, это не.. -Что я знаю? Что я знаю, Кес? - менестрель вскочила с места, пламя свечи опасливо пошатнулось, - Я знаю, что меня секли и бросили, а второй вообще мёртв, что я могу знать? Что это приносит разрушения и совершенно ничего не значит? Тогда лучше помолчать или не придавать этому значения, которое люди и так редко вкладывают. -Авель тебе.. - Нойн так давно не видела, чтобы подруга была столь эмоциональной, что теперь не знала как реагировать, - Вы с ним были.. -Нет, - отрезала девушка и, как будто её окатили холодной водой, села обратно, - Но Вишня говорил об этом, да и остальные.. Я не знаю. Мне тяжело понимать, если не говорят напрямую, ты же знаешь. Кесолин теперь чаще спрашивала про менестрелей. Она всё время боялась чего-то раньше, но теперь, словно заново знакомясь с Роуд, всё больше углублялась в её прошлое. Взамен приходилось рассказывать о конфликте за управление графством и выражение лица подруги стоило всего пройденного. Они говорили и о темнице, но тут Олейна выстраивала какую-то крепкую стену раз за разом и дальше определённой точки разговор не заходил, девушка постоянно начинала шутить и уводила тему. На удивление Нойн, менестрель терялась от проявлений чувств в свою сторону. Она буквально просто замирала и смотрела куда-то сквозь. Однажды девушка взяла Роуд за руку и та не отвечала практически десять минут, а после вдруг жутко покраснела и отдёрнула ладонь. Графиня находила это забавным, учитывая все обстоятельства. Человек, который с каменным спокойствием лёг с ней в постель, не мог смотреть ей в глаза, когда руки соприкасались. Кесолин была особенно безмятежна в моменты, когда менестрель спала рядом с ней. Не по ночам, а когда попало. Ей стоило лишь на несколько минут закрыть глаза, чтобы уснуть, а потому случалось это довольно часто. В такие моменты девушка чувствовала, что всё на своём месте. Быть может, потому что во сне Олейна точно не уйдёт? -У тебя кошмары, - больше утвердила, чем спросила она, когда светловолосая проснулась. -Да, - Роуд кивнула, вытирая лицо, - Никак не закончатся. Только на пьяную голову не снятся. Устала от них.. -Темница снится? -Не всегда, - менестрель спустила с дивана ноги и выдохнула, - Временами что-то не ясное. Но они всегда приходят, что бы не происходило. -Они просто плод воображения, - подруга не нуждалась в успокоении, но Нойн всё равно говорила, - Всё пройдёт. -Пройдёт. Дожди не кончались, землю залило, стояли большие лужи, отовсюду текли ручьи. Поместье погрузилось в какую-то сонливость, многие впали в меланхолию, поэтому по вечерам Олейну всё чаще просили петь что-то грустное, чтобы поддерживать этот странно романтичный настрой. Графиня, благодаря деснице, практически целыми днями была свободна и потому Роуд постоянно была рядом. И умиротворение, внутренний покой разливались по телу Кесолин, как самый мягкий бальзам на душу. Она наконец выдохнула. А после предсказания Арьи стали сбываться. Правда, вместо человека, пришло письмо. Королевский вензель на нём чуть поблёскивал в свете свечей. Графиня недоверчиво рассматривала конверт. Прошлые письма от Замка не сулили ни ей, ни её семье ничего хорошо, а потому и теперь она не ждала ничего доброго. Олейна читала на кровати, девушка не хотела показывать ей письмо, чтобы не встревожить покоящуюся душу. Кто знает какие мысли могут поселиться в буйной, беспорядочной голове. Содержание оказалось в разы неприятней, чем могла бы ждать получательница. «Ростки мятежа, взращенные преступником», так они называли менестрель, имя которой написали с ошибкой. Нойн давно не пребывала в таком возмущении. Ей практически угрожали, хотя в Замке это наверняка посчитали бы простым предупреждением. Однако, несмотря на это, Кесолин быстро догадалась, что обращаются в письме не столько к ней, сколько ко всему дворянству. Призыв был коротким: «Сдайте последнего менестреля». Графиня сожгла письмо вместе с конвертом и печатью в тот же вечер. -Олейна, а у тебя есть дом? - Нойн уже около двадцати минут смотрела, как девушка пишет письмо. -Весь мир.. - не особо задумываясь, Олейна промурчала слова из песни. -Нет, я не об этом, - та чуть улыбнулась, - В смысле.. Четыре стены и потолок. Строение. -Есть, - девушка оторвала от своих букв взгляд и кивнула, подруга слегка удивлённо склонила голову, - От отца. Мы жили там до того, как попасть к вам, до его смерти. И пару раз отходили туда с се.. менестрелями, когда надо было залечь на дно. -Я не знала, - Кесолин попыталась вспомнить упоминалось ли при ней раньше, но так и не смогла, - А где он? -Далеко, около гор на границе, - Роуд отложила перо и мечтательно закрыла глаза, - Тихое место. Правда, дом не большой совсем, но нам хватало. И речка недалеко, лес кругом... -Значит, тебе есть куда идти, - удовлетворённо кивнула она. -Есть. К тебе, в основном.. За разговорами незаметно утекали дни. Кесолин и думать забыла о Короле с его письмами и недовольствами. Она получила от Моррисон письмо о сделке, которая всё же состоялась. Девушка не была этим довольна, но всё же смирилась, потому что ничего изменить уже не могла. Несмотря на всю ту безмятежность, что поселилась в их доме, Нойн стала со временем замечать, что менестрели как будто становится хуже. Она всё больше стояла у окон, меньше говорила и словно даже побледнела. С каждым днём это становилось всё заметней, стены начинали душить девушку. Сон давался с трудом, в горло не лезла еда. Благо, дожди кончились к первому дню лета, как каждый год до этого. Земля, промокшая основательно, теперь недоверчиво хлюпала под ногами людей и копытами лошадей. Олейну первые часы и не выпускали в сад, боясь, что она затащит в дом грязь. Как только трава подсохла, менестрель сразу же сбежала. Свежий воздух заставлял её проснуться. На голову капало со всех деревьев. Девушка стояла под вишней практически час, просто смотря на поблёскивающие капли. -Держи, - тем же утром Нойн протянула ей гитару, - Я подкрасила цветы, как ты просила. И птицу дорисовала. -Правда? - она встрепенулась и вскочила с места, глаза вдруг засверкали, - Это восхитительно, Кес! Цветы были словно живыми. Их лепестки были готовы сорваться в любой момент. Маленькая птица сидели среди них неподвижно, хотя, казалось бы, с чего бы рисунку двигаться. Менестрель так внимательно, с искренним душевным трепетом рассматривала их, что Кесолин пришлось лёгким прикосновением выводить её из транса. Роуд подняла голову и заулыбалась. Графиня выдохнула, её вдруг отбросило на одиннадцать лет назад, когда подруга улыбалась так каждый день. Она ласково улыбнулась и с какой-то осторожностью поцеловала её нос. Олейна что-то промямлила и отвела взгляд. Однако она не смогла долго мяться, потому что снова обратила внимание на яркий рисунок. -А ещё я попросила поменять струны, - Нойн покачалась из стороны в сторону, - Твои почти рвались, ты говорила? -Это невероятно, - девушка наверняка заплакала, если бы могла, но она только улыбалась и качала головой, переступая с ноги на ногу, - Спасибо, Кес, я даже не знаю как тебя.. -С днём рождения, - она рассмеялась и отмахнулась. -Сегодня? - Роуд недоверчиво покосилась на подругу, - Уже? -Да и.. - Кесолин помялась немного, а потом сняла с шеи свою цепочку, - Вот. Девушка сняла с цепочки пару золотых колец. Они достались ей от матери после смерти отца, ведь обручальные кольца им больше не были нужны, потому что «смерть разлучила нас, милая, забирай». Олейна замотала головой. Ей казалось это слишком дорогим, важным для другого человека, а потому просто так принять никак не возможно. Да и чем бы она заслужила такие подарки? Графиня покачала головой и, взяв её руку, самостоятельно продела кольцо на палец. Девушки долго молчали. Роуд до сих пор сомневалась, что её день рождения сегодня, а Кесолин просто не знала что теперь говорить. Признаться, она подготовила длинную речь, но теперь не была уверена, что время подходящее, да и слова сейчас только запутались бы. Больше в этот день Олейна не выпускала гитару из рук ни на минуту. Раз в час она стабильно шутила про кольца, мол, раз они обручальные, значит, они помолвлены и от этого теперь не отвертеться. Нойн только смеялась и что-то бурчала в ответ, чтобы менестрель отстала. Горничные, быстро прознавшие обо всём, потому что у всего на свете есть уши, носили с кухни кубики сахара и пышки. После двадцатой повар подозревать неладное, но все упорно молчали, как будто ничего не было. Роуд пришлось откладывать еду в узелок, потому что скоро её стало гораздо больше, чем нужно. Отказаться от подарков не получалось, все начинали думать, что не нравятся ей. Конюх, с которым девушка поспорила в первый же день, позвал менестрель к ночи на конюшню, при чём через дворецкого. Там, пряча от чего-то совсем красное лицо в сумраке, парнишка сунул в руки Олейны свёрток и, буркнув что-то нечленораздельное, сбежал. Позже оказалось, что это сандалии, завёрнутые в светлые штаны. Видно, он весь день потратил на поездку в город. Роуд долго благодарила его, от чего парнишка чуть не умер, особенно когда менестрель полезла обниматься. Девушка после долго стояла перед зеркалом и иногда чуть посмеивалась. -Ты довольна? - Кесолин осторожно обняла её со спины и посмотрела на отражение. -Куда больше, чем ты можешь представить, - девушка рассмеялась и накрыла её руки своей ладонью, - Не понимаю почему они так добры.. Ты им сказала? Нехорошо людей принуждать. -Слухи, я тут не при чём, - она пожала плечами, - Не жалуйся. Хорошо ведь подарки получать.. -О, мне бы хватило и тебя. Никакое счастье не может длиться вечность. И пусть Замок молчал уже долгое время, к середине первого летнего месяца по стране прошёлся другой ропот, с самого низа, как ядовитые пары. Он то набирал силу, то снова превращался в всеобщий шёпот. Суть была проста — Артур. Все, как один, говорили, что он окреп и собирает вокруг себя людей, чтобы наконец начать исполнять великий замысел. До графства K этот ропот тоже дошёл через пару недель. Всё посеял проезжающий мимо купец, случайно обронивший весть. После подхватили горничные. Олейна услышала от них. У неё в тот момент, признаться, земля ушла из-под ног. Девушка избегала людей пару дней, отказывалась даже от еды, стараясь сосредоточиться на мыслях. Она должна идти. Ради них должна, что бы не случилось. Она обещала Авелю закончить начатое, чтобы всё было не зря. Потому что иначе все их смерти — пустой звук, даже меньше. Нет, они не для того умирали, чтобы она теперь отсиживалась в тёплом поместье, когда другие встают. Роуд терялась. Она не знала чего хочет сама и что действительно должна была делать. Достаточно ли она окрепла? Нет, это было не главным. Что сказать Кесолин — вот что тревожило её от рассвета до заката и больше ничего. Менестрель, влюбившаяся ещё тогда, множество лет назад, не была готова, что ей ответят. Она не планировала причинять кому-то, кроме себя, боль от расставания. Теперь это было неизбежно. Вместе с ропотом об Артуре с низших слоёв из замка громко раздалось, что отныне все менестрели, да и все, кто встанет за ним, считаются государственными преступниками и их укрывание будет караться казнью. Девушка устало смотрела на небо, редкие облака. В голове и лёгких была звенящая пустота, словно всё вырвали с корнем. А после Олейне снова приснился сон, в котором они стояли, смотря на неё в одиннадцать пар глаз, и кричали о жизненном долге. Об обещании, которое она дала на крови в последний день жизни Авеля. -Кесолин, я должна идти. Эти слова прозвучали громко в большой спальне. Графиня чуть не выронила из рук заколку, но тут же собралась и только крепче сжала изумрудную стрекозу. Роуд молчала, она просто не знала что ещё сказать. Что-то так громко и ярко рвалось у неё в голове и груди, что девушка подумала, что сейчас звук станет настоящим и его будет слышно во всех уголках дома. Нойн тоже молчала. Она знала об Артуре, знала и об указе Короля, обо всём знала. Она прекрасно понимала, что это случится рано или поздно, но не смогла подготовиться, словно к чьей-то смерти. Девушка положила заколку на стол и подошла к светловолосой чуть ближе. -Останься, - прошептала Кесолин, давясь не то воздухом, не то мыслями, - Прошу тебя, останься. В стране ещё так много менестрелей, почему ты должна… -Я обещала, что.. -Я не могу, Олейна, - графиня коснулась её руки, они были одинаково холодными, - Ты не должна ничего делать ради.. мертвецов. Ты не должна туда идти. -Это не только моё и твоё дело, - Роуд улыбнулась, снова ничего не читалось в её глазах, - Это ради всех, вся страна ждёт. -Да подумай же ты о себе, - голос сорвался, девушка всплеснула руками, - Обо мне подумай, ради вс.. -Я люблю тебя больше жизни. Они говорили до самого рассвета. Кесолин прятала мокрые щёки в ладони. Она понимала, что не удержит. Не сможет, да и не имеет права, менестрель ей не принадлежит. Она всё это понимала, но ничего не могла сделать. Преждевременная тоска сковывала тело, в голове кто-то злой посеял маленькое семечко страха, что это конец. Из королевской тюрьмы не сбегают дважды. Она не могла успокоить себя, никто не мог. Олейна повторяла, что должна идти, говорила что-то про обещание и какой-то нелепый долг перед людьми, которых теперь не было. Графиня слушала её и с каждым часом всё больше понимала, что менестрель действительно уйдёт. Что сделает это не для себя, не сбегая от неё или поместья, но ради всего этого. И Кесолин осталось только смириться, перестать терзать себя хотя бы на время. Пусть будет так, как написано. Утром Роуд начала собираться. Солнце только встало, когда она складывала в кожаную сумку свои небольшие пожитки. Что-то всё же было в её глазах, застыло и теперь туманило взгляд. Быть может, скопившиеся из последних сил остатки слёз, может, усталость. Кесолин дала много денег в дорогу. Больше, чем должна была. Она не отходила от девушки ни на шаг, боясь, что та исчезнет раньше положенного времени. Но Олейна не исчезала. Она держала графиню за руку и шутила свои нелепые, неуместные шутки, от которых плакать хотелось лишь больше. Только на пороге они вдруг замолкли и не могли сдвинуться. Нойн понимала, она, только она держит девушку здесь дольше, чем нужно. Её предупреждали. Арья, Маргарет — говорили, и не раз. Она попыталась улыбнуться. -Ты вернёшься? - вдруг спросила Нойн, с неприкрытой надеждой в стеклянных глазах посмотрев на менестрель, - Прошу, когда-нибудь.. Возвращайся. -Как только Артур станет королём, обещаю, - девушка чуть усмехнулась и, зачем-то опустившись на одно колено, поцеловала руку Кесолин, - Если ещё буду нужна, обещаю, вернусь. Только открой дверь. -Если тебе не открыть, так и будешь кричать под окнами…