Вернутся к фанфику
6. Больше не твоя собака.
6 июля 2024, 17:58Несмотря на то, что это могло быть гораздо лучшей альтернативой — по крайней мере, учитывая его текущее физическое и психическое состояние — Джисон был совершенно уверен, что он не мертв, потому что в тот момент, когда ему удалось разлепить свои покрытые коркой веки, ослепительный по интенсивности белый свет залил все его зрение. Жемчужный, люминесцентно-белый, предполагаемый цвет, который выбирают те, кто живет на небесах, и учитывая то, как он провел последние двадцать четыре года своей жизни, Джисон подозревал, что ему суждено пережить раскаленное пламя ада в своей загробной жизни, мечась между кругами Зависти и Похоти, как тряпичная кукла, пока само его существо не будет разорвано на части. Возможно, у них также был бы круг Глупости, специальное дополнение, созданное только для него, поскольку именно там его место.
Да. Его ни за что не встретили бы с таким небесным цветом кожи или даже бледной имитацией его, если бы он был по-настоящему мертв.
Снова зажмурив глаза, Джисон подождал, пока исчезнут флуоресцентные пятна, танцующие у него перед глазами, а затем медленно и осторожно открыл глаза, освобождая свою чувствительную сетчатку от натиска искусственного, явно не небесного света. Прямые края вытянутого потолка обрели форму как раз в тот момент, когда резкий запах дезинфицирующего средства ударил ему в ноздри, заставив его пару раз рефлекторно сморщить нос. Голоса, смесь приглушенных тонов и случайного бормотания, исходящие откуда—то очень издалека, проникали в его уши, ровный гул, подобный журчанию текущей реки, прерываемый только шелестом бумаг — где-то очень близко от него, — металлическим скрежетом и неустанным писком мониторов вокруг него. Значит, в больнице.
Джисон сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и попытался вызвать толику благодарности и облегчения, которые он должен испытывать оттого, что остался в живых, вместо паники, которую он почувствовал, когда обнаружил, что не может поднять свое тело. Ощущение было намного, намного хуже, чем последствия всех его связей на одну ночь вместе взятых, как будто невидимая сила удерживала его против воли, и максимум, что он мог сделать, не вызывая острой боли, пронзившей все тело, это повернуть голову на несколько дюймов в сторону, чтобы бросить беспомощный взгляд на человека, сидящего у его кровати.
Его лицо вытянулось, рассыпаясь, как карточный домик, разрушенный одним движением, в тот момент, когда он это сделал.
— Ладно, — выдохнул он, — это смешно.
— Я согласен, — ответил Минхо, нахмурив брови и устремив взгляд на папку в своих руках, — Учитывая количество обезболивающих, которые прямо сейчас циркулируют по твоему телу, ты не должен был просыпаться еще как минимум пару часов.
Джисон не ответил. Вместо этого он зажмурился, сосчитал до пяти, а затем осторожно открыл их снова. Ничего. Без изменений. После тщетного повторения всего процесса еще три раза у него не было выбора, кроме как прийти к неизбежному, неприятному выводу: вид Минхо, сидящего на табурете у его кровати, не был галлюцинацией, не побочным продуктом его ночных размышлений и, конечно, не живой голограммой. Это было реально, так же реально, как боль, охватившая всю голову Джисона, которая только усилилась, когда он сжал пальцы в кулак на простыне.
Проведя языком по пересохшим губам, он спросил или, скорее, прохрипел:
— Что ты здесь делаешь? Ты… ты снова преследовал меня? Я принял твои извинения, не так ли? Почему ты преследуешь…
— Я думаю, если ты можешь обвинять меня в преследовании, — сказал Минхо, с тихим щелчком закрывая папку в своих руках, — значит ты, должно быть, чувствуешь себя неплохо.
— Что ты здесь делаешь? — Джисон пытался говорить ровным голосом, но, тем не менее, в его словах проскользнул намек на панику. — Ты… ты глазной хирург, так ведь? Что-то не так с моими глазами? Я… я что -нибудь повредил?
— Твои глаза в полном порядке, Джисон, ты их не повредил, — ответил Минхо, его взгляд был мягким, а голос полон уверенности — без сомнения, это часть учебной программы медицинской школы. — На самом деле тебе очень повезло. В тебя стреляли четыре раза, но твой жилет выдержал удар трех пуль, а последняя лишь задела твою голову. Небольшое сотрясение мозга, переломов черепа, к счастью, нет, но поскольку удар был нанесен с очень близкого расстояния, остальные три пули сломали пару твоих ребер.
Облегчение и небольшая доля благодарности сумели пробиться сквозь панику, которая затуманивала его рассудок, когда он протянул руку, чтобы осторожно провести рукой по грубой поверхности повязки, обмотанной вокруг его головы. Ах. Должно быть, поэтому было так тяжело. Он слегка прижал пальцы к левому виску, проверяя, ища. Бинт был наложен таким толстым слоем, что было трудно различить точное место, мимо которого прошла пуля, но каким-то образом он все еще чувствовал это. Все это. Шок от этого удара, кровь, которая брызнула и потекла по его голове и шее, то, как у него перехватило дыхание, оно не мог ни входить, ни выходить из груди, которая, казалось, внезапно обвалилась сама по себе, темные пятна танцевали в его глазах, прежде чем все стало полностью черным.
Несколько дюймов, возможно, сантиметров, и он очнулся живым и относительно здоровым в больнице. Еще несколько дюймов, возможно, сантиметров, и он оказался бы внутри холодной, темной комнаты морга, не в силах больше открыть глаза.
Он опустил руку. Только пара сломанных ребер? Повезло? Он бы усмехнулся и рассказал Минхо, каково это — чувствовать, что твоя грудь и голова зажаты в тисках одновременно, если бы не знал, насколько хуже это могло быть. В тот момент, стоя под дулом заряженного пистолета, когда вся его жизнь проносилась в его голове, как кинематографическая лента, Джисон верил, что, возможно, на этот раз его действительно ждет худшее. Что он не выберется из этого живым. Он и раньше приходил в себя в больницах, залечивая что угодно, от пары сотен синяков до пули в плече, но это… это ощущалось как—то по-другому, вероятно, потому, что он никогда раньше не просыпался со сломанным ребром, не говоря уже о двух.
Боже, если бы в его теле осталась хоть капля силы, он бы ударил себя за свою глупость. Как он мог не распознать этого человека таким, какой он был, когда впервые допрашивал его? Этому человеку — этому убийце — явно было больно, но вместо того, чтобы проявлять подозрительность, как он должен был быть, Джисон беспокоился о нем. Глупый. Глупый. Глупый. Он был таким глупым, и его некомпетентность и оплошность чуть не стоили жизни ему и Сынмину. Сынмину? Сынмин.
— Сынмин, — прохрипел он, рассеянно гадая, не наглотался ли он песка, пока был без сознания, и протянул руку, чтобы нажать на кнопки, прикрепленные сбоку от его кровати. Он отказался от этого бесплодного начинания, когда все, что он получил в обмен на свои скудные усилия, был еще один острый укол боли. — С Сынмином все в порядке? Он тоже в больнице? С ним все в порядке, верно?
Минхо быстро бросился на помощь Джисону.
— Сынмин? Ким Сынмин, верно? Директор SPS? — спросил он, и Джисон, вздрогнув, рефлекторно вжался головой обратно в подушку, когда Минхо склонился над ним, чтобы нажать кнопку и отрегулировать высоту кровати.
Очарованный плотным прилеганием ткани к предплечью Минхо, Джисон успел только кивнуть и выдавить «да», прежде чем кровать приподнялась, он обнаружил свое лицо примерно в нескольких дюймах от лица Минхо, и у него перехватило дыхание — то, чего, как Хан молился, не было слышно.
— Ну, ты был единственным, кого привезли, поэтому я думаю, можно с уверенностью сказать, что с Сынмином все в порядке. Это было бы во всех новостях, если бы это было не так. — «И я бы знал, если бы с ним было не все в порядке», — хотел добавить Минхо, но не стал. В конце концов, он сам не был так уверен в этом утверждении.
— Правильно. Я бы знал, если бы с ним было что-то не так, — пробормотал Джисон, не отрывая взгляда от своих пальцев, теребящих одеяло, и подальше от глупого, точеного профиля Минхо. Он решил сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться.
Это была ошибка; донесшийся аромат сладкой сирени вызвал у него желание драматично вздохнуть, совсем как в рекламе. Минхо пользовался сиреневым шампунем? Гелем для тела? Дезодорантом? Стиральным порошком? Он нахмурился, ненароком сделав еще один осторожный вдох. Хан не замечал этого запаха раньше, ни во время их свидания вслепую, ни в магазине рамэн, и задался вопросом: купил ли Минхо новый одеколон? Новый кондиционер для стирки? Новый партн…
— Так нормально?
Джисон быстро заморгал, сбитый с толку.
— А?
— Высота? — Минхо кивнул в сторону кровати, его пальцы все еще были над кнопками. — Ты хочешь, чтобы я поднял ее еще выше или так оставить?
Джисон быстро огляделся вокруг и, кивнув, ответил:
— Да—да, все в порядке. Спасибо, — его взгляд устремился к окну на противоположной стене и застыл там, пока Минхо фиксировал кровать на месте, выпрямлял спину, а затем снова уселся на табуретку рядом с ним.
По всем стандартам, как агенту SPS, Джисону должно было быть любопытно, даже тревожно, что произошло после того, как в него стреляли — Успешно ли они арестовали убийцу? Этот человек был жив? Он был мертв? Кто-нибудь еще пострадал? — но прямо сейчас, когда часы тикали, мониторы пищали, капала капельница, единственная мысль, которая приходила ему в голову, была: Где все?
Джисон покачал головой и заставил себя облегченно вздохнуть. Облегчение. Судя по словам Минхо, казалось, что с Сынмином все в порядке, в конце концов, и он старался не обращать слишком много внимания на тот факт, что Ким, несмотря на то, что был в порядке, не был рядом с ним. Что ж, предлагать утешение и получать привязанность, как он понял, было не тем, что его босс делал очень хорошо, или даже любил делать, если уж на то пошло. Джисон не завидовал ему за это. Сынмин, вероятно, был занят устранением последствий неумелости Джисона, а Хан всегда мог обманывать себя, думая, что его босс или кто-либо еще навестил его, пока он был без сознания.
Он поерзал на кровати и потянулся за стаканом воды, стоявшим на столе. Взгляд Минхо метнулся к нему, без сомнения оценивая, задаваясь вопросом, нужна ли ему какая-нибудь помощь, и Джисон мысленно похлопал себя по спине, когда ему удалось выполнить трудную задачу в одиночку. Он сделал лишь маленький глоток воды, игнорируя мольбы своего тела о добавке, и медленно, неуверенно описал круг по краю, прежде чем спросить:
— Как долго… как долго я был без сознания?
— Час.
Джисон сглотнул и отпил еще немного.
— Кто-нибудь приходил навещать меня? — с нервным смешком он добавил, — Я имею в виду — есть один мой коллега, Ли Феликс, который может быть довольно громким и драматичным в таких ситуациях, держу пари, что он, вероятно, сам попал в больницу со всеми этими слезами, которые он мог натворить, и…
— Нет, э… — Минхо сделал паузу, прикусил губу в нерешительности на пару мгновений, прежде чем его глаза нашли лицо Джисона. — Никто не приходил к тебе, по крайней мере, с тех пор, как тебя приняли. Я уверен, что твои близкие уже в пути.
Может быть, это был отрепетированный тон ответа Минхо, как будто он использовал те же слова для всех своих пациентов, или, может быть, это был всепоглощающий запах дезинфицирующего средства, исходящий от линолеумного пола, но через несколько секунд Джисон обнаружил, что у него перехватило горло, когда все слова застряли в нем, и его взгляд непроизвольно скользнул к закрытым дверям, зрение немного затуманилось, когда он посмотрел и пожелал, чтобы двери открылись и кто-нибудь вошел. Боже, чего бы он не отдал, чтобы когда-нибудь, всего в один день, проснуться с кем-то рядом, с кем-то, кто любил его, с кем-то, для кого он был приоритетом. С кем-то, кто просто бросил бы все и помчался к нему и не позволил бы ему страдать ни секунды, не говоря уже о часе боли в одиночестве.
Случайная слеза выкатилась из его глаз и упала прямо на одеяло, и ему пришлось прикусить губы, чтобы сдержать внезапные рыдания, угрожающие вырваться наружу — почему он так себя ведет? — в тот момент, когда Хан заметил, полностью заметил, что из его рук выходят трубки, словно цепи, удерживающие его в заложниках.
И все. Внезапно он начал замечать все.
Боль сдавливает ему грудь. То, как его пальцы начали дрожать, трястись так сильно, что ему пришлось крепко сжать стакан в ладонях. То, как его зрение затуманилось, он не мог сосредоточиться, сколько бы ни моргал, и на мгновение Хан был уверен, что теряет зрение. То, как его правая нога подергивалась под одеялом, то, как его мозг угрожал взорваться внутри черепа, то, как все это внезапно стало слишком тяжелым, чтобы справиться в одиночку.
Его пульс подскочил, дыхание превратилось в затрудненные вздохи, а монитор пищал, пищал, пищал, звук пронизывал уши Джисона прямо в мозг, еще больше запутывая его. Минхо встревоженно вскочил со своего места, и его ловкие пальцы переместились между монитором и капельницей, что-то подправляя в первой и регулируя уровень последней. Он быстро схватил кислородную маску с крючка поблизости и прижал ее ко рту Джисона, положив одну руку ему на плечо. Минхо обнаружил, что его фасад самообладания немного треснул, когда он заметил следы слез на щеках Джисона.
— Джисон-а. Джисон-а, сделай глубокий вдох, хорошо? Сосредоточься на мне, — сказал он, слегка встряхнув Джисона, чтобы вывести его из панического ступора. — С тобой все в порядке, ты здесь в безопасности. Просто дыши, ладно? Дыши со мной, давай. Вдох и выдох.
Джисон пытался, он действительно пытался, но все его вдохи вырывались с дрожью, и каждый из них вызывал волну боли, пробегающую по его телу, настолько сильную, что минуту или больше не дышать казалось гораздо предпочтительнее. Он оторвал взгляд от своей руки — руки, которая больше не выглядела его собственной — и сосредоточил все свое внимание на Минхо, что было отчасти бесполезно, поскольку все, что он мог видеть, — это размытое лицо. Голос Минхо, однако, был чистым, почти мелодичным по своей природе, и чувства Джисона потянулись к нему, как усталого путника влечет журчание далекого ручья. Не имело значения, что он не мог разобрать абсолютно ни одного слова; теплоты и обещания стабильности, звучавших в каждом из них, было достаточно.
После нескольких долгих минут, в течение которых он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться в объятиях Минхо, его сердцебиение вернулось в норму, уровень кислорода повысился, и когда внезапная паника отступила, оставив лишь легкий румянец смущения на затылке, Джисон медленно опустил маску, чтобы пробормотать в ответ:
— Я… я в порядке. Извини за это, — рука на его плече задержалась еще на мгновение и нежно сжала его, прежде чем, наконец, отпустить. Она вернулась, чтобы зажать в его руке сверток ткани.
— Тебе не за что извиняться, Джисон, — заявил Минхо, засовывая руки обратно в карманы своего врачебного халата. — Ты прошел через травмирующий опыт, и твое тело просто пытается приспособиться к нему. Паниковать вполне естественно…
— У меня не было приступа паники, ясно? — сказал Джисон, чувствуя себя необычно раздраженным, как будто Минхо только что обвинил его в чем-то аморальном, вместо того, чтобы констатировать неоспоримый факт. Слегка шмыгнув носом, он прижал салфетку к глазам, прежде чем повторить шепотом, — У меня не была паническая атака. Я не слабый. Это просто… это просто обезболивающие и эта… эта дурацкая больница.
— Приступ паники не означает, что ты слаб, Джисон. Это совершенно нормальная реакция, учитывая, через что ты прошел.
Да, точно. Как будто некомпетентности было недостаточно, его разуму пришлось придумать что-то еще, чтобы показать всему миру еще одну из его слабостей. Джисон проигнорировал слова Минхо и вместо этого кивнул на свою ногу.
— Почему моя… почему моя нога так сильно дергается?
— Это адреналин, — вздохнул Минхо, — через некоторое время он пройдет. Послушай, Джисон, я не назначенный тебе врач, но я бы порекомендовал тебе подумать о том, чтобы принять неделю тера…
— Если ты не назначенный мне врач, — сказал Джисон, сузив глаза и с подозрением встретившись взглядом с Минхо, — что ты здесь вообще делаешь? Это отделение неотложной помощи, и ты… ты глазной хирург, и ты сказал мне, что с моими глазами все в порядке, так почему же… — он замолчал, испуганно ахнув, что только заставило Минхо раздраженно закатить глаза, когда он снова сел.
— В последний раз, — ответил Минхо, — я не преследую тебя, я никогда не преследовал тебя. Я здесь, потому что я врач, у меня есть разрешение проводить предварительные осмотры неотложных пациентов, и потому что тебя привезли как раз в тот момент, когда я заступил на дежурство в отделении скорой помощи. Если я тебя все еще не убедил, то могу показать тебе свой больничный билет, медицинскую лицензию или позволить тебе поговорить с кем-нибудь из моих начальников. Кого ты хочешь?
Джисон кипел от злости. Как он понял, разговор с Минхо был бесполезен, даже откровенно самоубийственным. Высокомерное самообладание и вечная беспечность, которые он получал в ответ на свои взрывоопасные обвинения, только вызывали у него желание выпрыгнуть из кровати и задушить Ли живьем. Минхо, возможно, и помог ему пережить «паническую атаку», как он это называл, но это не меняло того факта, что он был невыносим, тем более что он не осознавал этого. Раздраженно фыркнув, Джисон оторвал взгляд от лица Минхо и снова уставился на место у окна, прежде чем он смог поддаться какому-нибудь из своих более жестоких порывов и сломать еще пару ребер в процессе.
Со вздохом он осторожно сложил руки поверх одеяла, пальцы инстинктивно перебирали выбившиеся нитки, и позволил своему разуму блуждать к более оптимистичным, вселяющим надежду вещам, таким как далекое щебетание птиц снаружи, теплое сияние послеполуденного света, струящегося через окно, нежный ветерок, который врывался внутрь, рассеиваясь прежде, чем успевал ласкать щеки Джисона. Если бы он достаточно сильно напряг слух, то смог бы также уловить симфонию звуков за дверями своей палаты — ритм торопливых шагов, грохот металлических тележек, тихие голоса, ведущие приглушенные разговоры, и все это подтверждало, что он не единственный, запертый в больнице в такой прекрасный день, как этот, вместо того, чтобы быть снаружи, возможно, катаясь на велосипеде.
Он снова бросил быстрый взгляд в сторону Минхо. Трудно было поверить, что всего несколько — три? четыре? — часов назад он сидел напротив Минхо в той закусочной с раменом, совершенно раздосадованный его нежелательным присутствием. «Ты выглядишь не слишком хорошо». Джисон усмехнулся про себя, когда слова Минхо, сказанные ранее, просочились в его мозг. Он был уверен, что Ли и сейчас молча осуждает его, то есть по поводу его внешности, и он также был совершенно уверен, что если бы он спросил, Минхо дал бы ему точный отчет обо всех своих оценках, будучи мистером Честностью и все такое. Джисон чувствовал, что израсходовал все пункты своего «Привлекательного имиджа» на том свидании вслепую, когда он был одет в свой черный свитер и красивые облегающие синие джинсы, и теперь ему было суждено столкнуться с Минхо, щеголяя всеми видами отталкивающих фасадов. С похмелья, истекающий кровью, раненый, в панике, подключенный к капельнице. Насколько он знал, Минхо даже ждал бы его в морге, готовый высказать мнение о том, как он выглядел мертвым.
Это разозлило Джисона, разозлило его не до такой степени, потому что — хотя сейчас это казалось глупым — когда он впервые увидел Минхо на том свидании вслепую, когда он направился к их столику и представился с быстрым поклоном и легкой, поджатой улыбкой, Джисон подумал, что, возможно, Минхо может быть тем, в кого он влюбится. Очарованный этой привлекательной внешностью, Джисон быстро снял контактные линзы, прежде чем встретиться взглядом с Минхо, надеясь, что старший тоже их не носит, хотя неестественный блеск его карих глаз свидетельствовал об обратном. Надеясь дать шанс всей этой истории с соулмейтом.
Все его надежды рухнули в тот момент, когда Минхо открыл рот и выразил свою незаинтересованность совершенно ясными словами, не оставляя места для сомнений.
Теперь каждая встреча с Минхо вызывала искру гнева и раздражения, пробегающую по каждому нерву Джисона. Потому что Ли был тем, в кого Джисон когда-то хотел влюбиться, потому что Минхо был тем, кто абсолютно не интересовался влюбленностью в Джисона, и потому что, несмотря ни на что, Хан все еще чувствовал, как его взгляд скользит к старшему, явление, несомненно, вызванное лицом Минхо, которое просто должно было быть именно в его вкусе. Жалко. По-настоящему жалко.
С каждой прошедшей секундой, или, возможно, вечностью, долгое молчание, повисшее в комнате, становилось все тяжелее и тяжелее, пока его вес почти не сравнялся с тем, что давит на грудь Джисона. Было трудно понять, как долго он сидел вот так, уставившись в окна и ожидая, когда откроются двери, когда Минхо уйдет и войдет кто-нибудь другой, но он точно знал, что все это время его разум пинал себя — за то, что совершил ту глупую ошибку и не узнал этого человека раньше, за панику из—за того, что проснулся в больнице один — кем он был, ребенком, которому на каждом шагу нужен опекун? — и даже за то, что прошлой ночью переспал с тем парнем, чье имя он сейчас не потрудился вспомнить. После того, как он потратил возмутительное количество времени, пробираясь сквозь мутные воды сожаления, гнева и замешательства, Джисон снова повернулся лицом к Минхо, готовый попросить его — нет, потребовать — увеличить дозировку обезболивающих и позволить ему снова соскользнуть в бессознательное состояние.
Однако, прежде чем он смог хотя бы открыть рот, Минхо взглянул на него, с тихим щелчком закрыл папку, которую держал в руках, а затем произнес ряд слов, которым никогда не следовало позволять сочетаться друг с другом.
— Послушай, я знаю, ты все еще злишься на меня из-за того свидания вслепую, но, поскольку нам суждено стать родственными душами, я просто хотел сообщить тебе, что готов взять на себя ответственность за тебя. Я имею в виду, за нас.
Даже с его плохими навыками понимания, Джисон был совершенно уверен, что никогда еще предложение не ставило его в большее замешательство. Его брови сошлись в глубокую морщину, глаза сузились, прищурившись, как будто он пытался расшифровать что-то неразборчивое, и, разинув рот, Хан смотрел на Минхо несколько секунд, возможно, минут, прежде чем, наконец, обрел дар речи.
— О чем, черт возьми, ты говоришь?
Минхо каким-то образом умудрялся выглядеть еще более растерянным, чем он.
— Предназначенные друг другу соулмейты? — он неопределенным жестом обвел рукой их обоих. — Я думал, ты тоже это почувствовал — я имею в виду, тебе не кажется странным, что мы столкнулись друг с другом?
— Ты что вообще — сумасшедший? Ты говоришь так, будто мы постоянно сталкиваемся друг с другом, — ответил Джисон, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал ровно и без страха, медленно просачивающегося в него, — Мы виделись всего два, три раза, если считать то дурацкое свидание вслепую, на которое мы намеренно пошли тысячу недель назад.
— Но… но это странно. Иначе зачем бы нам встречаться в магазине рамена, который мы оба так долго посещали, только после того свидания? Почему еще тебя привезли в больницу в тот момент, когда началась моя смена в отделении неотложной помощи, и почему после этого не было других неотложных пациентов? Это просто… это не кажется мне нормальным.
— Ладно, теперь от тебя действительно исходят жуткие сталкерские флюиды, — Джисон подвинулся на кровати подальше от Минхо, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — Ты сейчас выглядишь совершенно сумасшедшим, понимаешь? Я имею в виду, ты совершенно сумасшедший, если пытаешься искать закономерности в паре совпадений.
— Прости, я… — Минхо прижал руку ко лбу, замер на две секунды, а затем опустил ее обратно, рассеянно барабаня пальцами по колену. — Это не только из-за «пары совпадений», Джисон. Я просто знаю, что тебе суждено стать моей второй половинкой, потому что я чувствую это… это странное влечение к тебе со времени свидания вслепую. И я знаю, я знаю, что ты тоже это чувствуешь.
— Хорошо, — Джисон растянул слово, в то время как его глаза метались по всей комнате, — здесь есть звонок или сигнализация, с помощью которой я могу вызвать охрану?
Минхо обеспокоенно нахмурился:
— Ты мне не веришь?
— С чего бы мне тебе верить? Ты говоришь так, словно съел на завтрак сказку или романтическую книжку! Ты уверен, что ты врач? Это… теперь, когда я думаю об этом, я хотел бы увидеть твою медицинскую лицензию.
Глубокий вздох. Множество растерянных хмурых взглядов. И затем:
— Я не могу поверить, что ты не чувствуешь ко мне никакого влечения. Предполагается, что родственные души, предназначенные судьбой, должны это чувствовать. Я имею в виду — вот как все работает.
Вот почему Джисон никогда, никогда не заводил романов не на одну ночь и даже не смотрел дважды на людей, которые утверждали, что они умные. Они были склонны все чрезмерно анализировать, разбирая каждую мельчайшую деталь, как будто решали сложную математическую задачу — прямо как Минхо делал сейчас. Эта внезапная одержимость родственными душами — когда они являлись родственными душами — не имела смысла, особенно с тех пор, как Минхо совершенно ясно заявил, что ему не интересно ни с кем встречаться, по крайней мере, в течение нескольких лет, и единственный вывод, который Джисон мог сделать, помимо того, что Минхо на самом деле сумасшедший, это: была ли это уловка Минхо, чтобы сблизиться с ним? По какому-то повороту Судьбы Минхо заинтересовался им сейчас?
Сердце Джисона подпрыгнуло при этой мысли, внутренний романтик в нем захихикал и взъерошил волосы, но он быстро отбросил это, замяв своей обычной мантрой «никогда не соглашайся с тем, кто не делает тебя своим приоритетом». Возможно, Минхо и заинтересовался им сейчас, но это не означало, что Джисон должен был принять его сразу или облегчить ему задачу.
— Послушай, мне все равно, чувствуешь ли ты «влечение» ко мне или нет, — сказал он, небрежно пожимая плечами, — это твои гребаные проблемы. Что касается меня, я не испытываю к тебе никакого сверхъестественного дерьма, так что перестань обманывать себя, ладно? Честно говоря, это только заставляет тебя выглядеть жалко.
Минхо в ответ промолчал, заставив Джисона задуматься, не зашел ли он слишком далеко и не задел за живое — что казалось вполне вероятным, когда его взгляд опустился на руки Минхо и он заметил, как крепко сжаты его пальцы на коленях. Через несколько секунд хватка ослабла, с губ Минхо слетел вздох, и в его голосе послышались нотки неуверенности, когда он спросил:
— Почему ты так против идеи стать моим суженым? Было бы так плохо, если бы нам было суждено быть вместе?
— Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? — ответил Джисон и пару раз облизнул губы, которые стали сухими, несмотря на всю воду, которая через них прошла. Его взгляд опустился на собственные руки, и его сердце забилось в предвкушении, медленный ритм, который набирал частоту с каждой секундой, пока он пытался преобразовать свои собственные жалкие, причудливые мысли в разумные слова — слова, которые, как он надеялся, окажутся ложью. — Ты меня не любишь… верно?
Он осмелился взглянуть в лицо Минхо, и растерянного хмурого взгляда, который он увидел на всех этих красивых чертах, было достаточно, чтобы его сердце разбилось о замок надежд, который он строил еще до того, как Минхо ответил:
— При чем здесь любовь?
Джисон был уверен, что тупая, знакомая боль, пронзившая его грудь, была вызвана не сломанными ребрами. По крайней мере, не в тот самый момент.
Минхо, тем временем, продолжил, сам того не подозревая:
— Я имею в виду, если нам суждено стать родственными душами, а я знаю, что мы являемся ими, я готов взять на себя ответственность за тебя и…
— Любовь имеет к этому самое непосредственное отношение, — гнев, кипящий в тихом шепоте Джисона, заставил все слова Минхо остановиться, и когда послеполуденный свет отразился от них, глаза Джисона, казалось, вспыхнули огнем, даже когда водянистый блеск снова покрыл его зрение. Его пальцы крепко вцепились в хлопчатобумажные простыни, готовые разорвать их в клочья, и монитор запищал, цифры сердечного ритма опасно приблизились к верхней границе. Сделав несколько вдохов, он попытался расслабиться — он не хотел, чтобы Минхо снова бросился к нему на помощь — и добавил:
— Ты думаешь, я хочу быть связанным с кем-то, кто меня не любит, кто считает меня обузой в своей жизни? Даже если…
— Я не буду считать тебя обузой, Джисон.
— Даже если, — настаивал Джисон, — нам суждено стать родственными душами, а я знаю, что это не так, я не собираюсь проводить свою жизнь с кем-то вроде тебя, с кем-то, кто ни хрена не интересуется мной!
Слова эхом разнеслись по больничной палате, резко контрастируя с благородным спокойствием, которое царило в ней ранее, и Минхо бросил быстрый взгляд через плечо на закрытые двери, прежде чем снова повернуться к Джисону.
— Я не думаю, что влюбленность является обязательным требованием для избранных соулмейтов, — отметил он, — я имею в виду, что есть много, очень много людей, которые не влюблены в своих соулмейтов, и они прекрасно живут, это не имеет большого значения…
— Это большое значение для меня, понимаешь? Это важно. Если по какому-то жестокому повороту Судьбы нам суждено стать родственными душами, как ты думаешь, какой была бы наша жизнь? К чему это привело бы нас? Что бы это бросило меня? Застрял в отношениях без любви с…
— Послушай, это не так серьезно, Джисон, — сказал Минхо и слегка почесал нос, прежде чем добавить, — Если ты хочешь в своей жизни любви, я не буду… я не буду просить тебя быть верным мне, хорошо? Ты был бы волен искать любовь где угодно и с… кем захочешь.
По крайней мере, у Минхо хватило порядочности выглядеть немного застенчивым, когда он произносил эти слова. Джисон — ему просто хотелось закричать, схватить стакан с водой и выплеснуть его в лицо Минхо.
— Ты предлагаешь мне изменять тебе, даже после того, как наши души соединятся? — Хотя это была всего лишь гипотетическая ситуация, которой никогда не суждено было осуществиться, сама возможность того, что его жизнь сведется к этому, заставила одинокую слезу выкатиться из его глаза. — Если ты не хочешь любви, зачем тебе вообще родственная душа? Чтобы превратить твою серую метку в золотую и наслаждаться еще несколькими десятилетиями своей жалкой жизни? — Нет ответа. Джисон усмехнулся. — Ты… ты такой же, как все остальные.
Устало вздохнув, Минхо встал и переминался с ноги на ногу, не в силах решить, должен ли он утешить Джисона или просто вообще выйти из комнаты, и, еще раз почесав нос, наконец смог ответить:
— Послушай, я говорил тебе во время того свидания, верно, что я был не в том состоянии духа, чтобы влюбляться в кого-либо, не говоря уже о том, чтобы идти на свидание. Я все еще не такой. Вся эта история с родственными душами утомляет меня, но так устроен мир, и это не то, чего мы можем просто избежать. Я сделал бы это, если бы мог, поверь мне. Однажды нам придется с этим смириться. И мне жаль, но, честно говоря, ты не в моем вкусе, мы слишком разные, и я не вижу того, чтобы мы полюбили друг друга в будущем, но…
— Вау, от этого я чувствую себя намного лучше, — усмехнулся Джисон, грубо проводя рукой по щеке. — Почему бы тебе просто не вытащить трубки, подсоединенные к обезболивающим, пока ты этим занимаешься?
— Но, — настаивал Минхо, — я готов попробовать, если это то, чего ты хочешь…
Взгляд Джисона метнулся к нему, его глаза горели такой яростью, что все остальные слова Минхо превратились в пепел на кончике его языка.
— Все, чего я хочу, это чтобы ты оставил меня, черт возьми, в покое, — ответил Джисон, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы, — И я обещаю тебе, что если нам суждено быть родственными душами, я убью нас обоих в тот момент, когда наши метки станут золотыми.
— Джисон, ты ведешь себя совершенно иррационально…
Дверь в больничную палату Хана скользнула в сторону, прервав Минхо на полуслове, и мимолетная надежда, пробившаяся сквозь густое облако гнева в голове Джисона, погасла в тот момент, когда внутрь вошла медсестра. Не обращая внимания на напряжение, удушающее саму атмосферу, она поспешила к Минхо, ее взгляд метался между ними обоими, когда она это делала, и быстро протянула руку, чтобы что-то прошептать врачу на ухо. Все слова стали бессвязными к тому времени, как они дошли до Джисона, но они, должно быть, были важными, потому что глаза Минхо расширились еще до того, как медсестра закончила, он прошептал что-то вроде «ты уверена?», и, бросив на Джисона последний взгляд, он выбежал из палаты, сопровождаемый медсестрой.
Дверь за ними захлопнулась, но прежде чем Джисон успел начать терзаться самобичеванием, она снова открылась. Он взглянул в ту сторону, полностью ожидая, что это другой врач или медсестра, и его брови удивленно приподнялись, почти исчезая под повязкой, когда вошел Феликс, балансируя цветами и контейнерами в руках — контейнерами, которые подозрительно пахли шоколадом — и Дживон, чья миниатюрная фигура была почти скрыта за бутоном желтых и белых цветов в ее руках.
— Джисон-а! — воскликнул Феликс, бросая все на круглый столик возле кровати, прежде чем направиться к Джисону. На его щеках блестели следы слез, глаза остекленели и покраснели, и он окинул Хана беглым взглядом, осмотрел бинт, трубки и пищащий монитор, а затем снова разрыдался. Как бы сильно он ни хотел утешить Феликса, все это заставило сердце Джисона забиться до такой степени, что, когда Ли младший несколько раз хлопнул его по руке, было даже не больно.
Джисон быстро вытер ладонями щеки; Феликс и так уже достаточно выплакался за них обоих. Не было причин тревожить его еще больше.
— Как ты можешь… как ты можешь быть таким глупым? — сказал Феликс, шмыгая носом и икая, произнося слова без видимого конца. — У тебя что, совсем ума нет? Врачи сказали мне, что у тебя могло быть… у тебя могло быть…
Новая волна слез смыла остальные его слова, когда он рухнул на стул, который освободил Минхо, обхватил лицо обеими руками и начал рыдать так сильно, что Джисону пришлось взглянуть на Дживон и выгнуть бровь в безмолвном вопросе: что, черт возьми, с ним не так?
Дживон разочарованно поджала губы: Ты действительно об этом спрашиваешь?
Со вздохом Джисон потянулся, чтобы несколько раз похлопать Феликса по руке.
— Да ладно, агент Ли. Прибереги немного слез для моих похорон, ладно?
Он имел в виду это как шутку, что-то, чтобы разрядить атмосферу, но, очевидно, его чувство юмора не подходило ни к какой ситуации, потому что вместо того, чтобы разразиться смехом, рыдания стали громче, и плечи Феликса обхватили сами себя, затряслись, пока он плакал, плакал и плакал, не в силах сделать ничего, кроме как держать Джисона за руку.
***
Минхо нажал на педаль, направляя все замешательство и разочарование, которые пришли вместе с этим, в одно нажатие ноги, в то время как его разум, который явно действовал против его психического благополучия, перебирал воспоминания о своем разговоре — нет, о своей ссоре — с Джисоном, только для того, чтобы прокрутить, как омерзительную, нескончаемую карусель, через три утверждения: Ты меня не любишь. Я не собираюсь проводить свою жизнь с кем-то вроде тебя. Ты такой же, как другие. Его хватка на руле рефлекторно усилилась, когда он вывел машину на относительно пустое шоссе, снова нажал ногой на педаль и оперся рукой о подоконник, все время задаваясь вопросом: что же такого неправильного он сказал? Как, черт возьми, все так быстро пошло под откос? Он провел, возможно, пару часов в той больничной палате, и за это короткое время Джисону каким-то образом удалось игнорировать его, обвинять, заставлять волноваться, благодарить и даже пообещать убить. Минхо усмехнулся. Он не лгал, когда утверждал, что Джисон не в его вкусе. Слишком эмоциональный, слишком чувствительный, слишком непостоянный, что совершенно не соответствует стабильности, к которой Минхо стремился как в профессиональной, так и в личной жизни. Фактически, вся концепция родственных душ была построена на идее стабильности, порядка. Каждому уже была назначена родственная душа; им просто нужно было найти ее, жить с ней, а затем умереть вместе с ней. Сколько бы он ни хмурил брови и ни ломал голову, он не мог понять, зачем кому-то понадобилось добавлять «любовь» в такое простое уравнение и все портить. Любовь, насколько он мог судить, была первопричиной всех видов непостоянных, негативных эмоций — ревности, идиотской тоски, гнева, разбитого сердца — и он не собирался впутываться ни во что из этого. Ни за что. Связь со своим суженым была просто еще одной галочкой в его жизненном расписании, такой же, как поступление в медицинский колледж, или, наконец, получение медицинской лицензии, или разбогатение, и даже несмотря на то, что Джисон так бурно отреагировал на эту идею, Минхо знал, что они обязательно станут родственными душами. Он бы не провел все последние две недели, думая о «Макаронном мальчике со свидания», если бы это было не так. Кивнув самому себе, уверенный в себе, Минхо повернул налево на следующем перекрестке, следуя пространственной схеме, которую его разум развернул для него, но движимый голосом Джисона, все еще кричащим в его мозгу — Ты такой же, как все остальные — его взгляд опустился на тускло-серый след на своих пальцах. Сорок лет. Ему было уже двадцать шесть, так что… еще четырнадцать лет. Джисон был прав. Он был таким же, как все остальные. Но было ли это так плохо, так аморально, что он захотел сблизиться со своей второй половинкой, потому что не хотел умирать в сорок? Вздохнув, он свернул на просторную подъездную дорожку, которая вела к дому Сынмина. При всем хаосе, царившем в его мозгу, было ничем иным, как чудом, что ему удалось запомнить адрес, но опять же, было бы неловко, если бы он этого не сделал. В конце концов, этот дом когда-то был его домом. Как только он припарковал машину и вышел, он понял, что что-то не так. Ужасно неправильно. Черный седан, который Сынмин когда-то считал своим величайшим сокровищем, был припаркован или, скорее, брошен чуть впереди, почти на полпути к нетронутой лужайке, расположенной в центре подъездной дорожки, с открытой дверцей заднего сиденья. На мгновение, когда Минхо доставал свою медицинскую сумку из собственной машины, он был уверен, что это и было причиной срочного загадочного звонка Сынмина: его давний друг — нет, знакомый — нет, человек, которому он был обязан, — поддался очередному приступу гнева, разбил свою машину и поранился в процессе, и теперь был слишком смущен или, возможно, не смог приехать в больницу. Минхо вздохнул и приготовился к переполоху, который, как он знал, собирался поднять Сынмин. Прошло немногим более двух лет с тех пор, как Ким в последний раз обращался к нему за медицинской помощью, и хотя Минхо был слегка раздражен, уже готовый сделать заявление, которое он всегда делал — Я глазной хирург, работающий в государственной больнице, я не твой частный врач — было трудно не почувствовать облегчение при мысли о встрече с Сынмином еще раз. Может быть, после того, как он разберется с тем, что сломал Ким, у них будет время наверстать упущенное за выпивкой. Может быть, он смог бы наконец спросить и, возможно, понять, как за пару лет они превратились из друзей в незнакомцев. Он был почти на полпути к крыльцу, отвлеченный проплывающими в его голове образами, некоторые из которых, казалось, напоминали наполненные яростью стеклянные глаза Джисона, когда он заметил это: кровь. На темном участке прямо перед главной дверью. Он сделал паузу, нахмурившись, а затем оглянулся на машину Сынмина, заметив засохшую кровь на подъездной дорожке, прямо возле заднего сиденья, размазанную так, как будто на нее кто-то наступил. Капли крови, блестящие как ржавчина под ярким послеполуденным солнцем, откололись от большого пятна, создавая беспорядочный след от машины Сынмина до парадных дверей, и сердце Минхо упало: О, нет. Это не было похоже на то, что могло быть вызвано незначительной автомобильной аварией и сломанной рукой. Это — кто-то был серьезно ранен, и когда он набирал код доступа к дому Кима и открывал дверь, почти срывая ее в спешке с петель, Минхо молился всем богам на небесах, чтобы это был не Сынмин. Нет, это не мог быть Сынмин. Он бы знал, если бы это был он. Ли ворвался в дом, зовя Сынмина голосом, который всего за две секунды превратился из спокойного в неистовый, и пошел по кровавому следу, который привел его по широкому, зловеще тускло освещенному коридору в просторную гостиную, занимавшую целую половину нижнего этажа. Он резко остановился, ухватившись за ближайшую мраморную колонну для опоры, и прищурился от слепящего солнечного света, льющегося через окна на противоположной стене. Сначала его взгляд остановился на Сынмине, естественно, последовал облегченный вздох, как только он понял, что Ким, стоящий на коленях рядом с одним из диванов, не ранен. — Сынмин, что за хрень… Приглушенный стон прорезал воздух, заставив Минхо обратить свой широко раскрытый, растерянный взгляд на мужчину, распростертого на животе прямо на диване перед Сынмином. Минхо сделал несколько неуверенных шагов вперед, с каждым разом хмурое выражение на его лице становилось все глубже, как раз в тот момент, когда Сынмин повернулся к нему, выглядя так, словно он появился прямо из фильма ужасов. Или, возможно, пережили нечто, гораздо более подходящее для фильма ужасов. На его лице не было ни кровинки, совсем, если не считать засохшей крови, прилипшей к его щекам, лбу, белой рубашке спереди и орехово-карим глазам — его контактным линзам, — которые были стеклянными и в оправе другого, более яркого оттенка красного. Он плакал и не потрудился, а может быть, и не вспомнил, снять контактные линзы перед этим. Несмотря на твердую челюсть, Сынмин немного дрожал и очень, очень старался унять дрожь в пальцах, которые были покрыты красным и цеплялись за окровавленную тряпку и пару щипцов, как за спасательный круг. — Сынмин, что, черт возьми, это такое? — прошептал Минхо, обводя взглядом голую спину парня, ужасный гобелен из крови, запекшихся костей и шрамов, так много шрамов, что даже врачу в нем захотелось поморщиться. — Кто это? — он спросил, и когда не получил ответа, за исключением еще нескольких всхлипываний от парня, он снова повернулся к Сынмину. — Сынмин, кто это, блять, такой? Почему ты… что ты с ним сделал? — Просто… просто вылечи его, хорошо? Перестань задавать бесполезные вопросы, — Сынмин, стиснув зубы, выпрямился и махнул щипцами в сторону спины Хенджина, прежде чем объяснить, — В него стреляли сегодня. Две пули в спину. Мне удалось вытащить… мне удалось вытащить ту, что была у его плеча, но вторая… она… она очень близко к позвоночнику, я не могу этого сделать. — Пуля возле позвоночника? — недоверчиво повторил Минхо. — Тебе следовало отвезти его в больницу, идиот! Что ты здесь делаешь, играя в доктора в одиночку? Ты мог бы убить этого человека! Нет, я уверен, что ты уже убил этого человека, кем бы он, блять, ни был! — Вот почему я позвонил тебе, не так ли? — парировал Сынмин, паника и страх, которые охватывали его в течение последнего часа, трансформировались в гнев — эмоцию, с которой он был гораздо более знаком. — Я не могу отвезти его в больницу, и я не могу не вынимать пулю из его спины, так что просто перестань указывать на то, что я сделал не так, и просто, блядь, вылечи его уже! — сказал он. — Почему ты не можешь отвезти его в больницу? Это просто… Сынмин схватил Минхо за воротник, скручивая ткань окровавленными пальцами так сильно, что она впилась Ли в шею. — Я же говорил тебе перестать задавать бесполезные вопросы, не так ли? — сказал Сынмин, игнорируя широко раскрытые глаза Минхо, и шепотом добавил, — Я взываю к твоему долгу передо мной. Лечи его. Правильно. Сейчас. Сынмин практически отшвырнул Минхо к дивану, заставив его споткнуться, и он упал бы на парня, если бы в самую последнюю секунду не ухватился за подлокотник. Он моргнул, слегка дезориентированный словами Сынмина — ядом, звучащим в них, — и его пальцы вцепились в жесткую кожу дивана, щеки горели от стыда, как будто он получил пощечину. Вот и все, что нужно наверстать упущенное. Вот и все, что нужно сделать, чтобы однажды стать друзьями. Поджав губы, он снова надел маску профессионального спокойствия, опустился на колени перед парнем и приступил к осмотру ран на его спине. К его чести, Сынмин снял с незнакомца костюм, вырезав деформированную заплату на верхней куртке и рубашке вместо того, чтобы пытаться снять одежду, что сделало бы раны еще хуже, чем они уже выглядели. Поблекшие шрамы на спине парня, идущие горизонтально по всей длине позвоночника, заставили Минхо задуматься, вызвав его любопытство и беспокойство. Он не озвучил ни одного из вопросов, мучивших его; он не сомневался, что они относились к категории «бесполезных вопросов», которые Сынмин не хотел, чтобы ему задавали. Он бросил взгляд на лицо парня, мертвенно-белое и покрытое каплями пота, которые стекали с его длинной челки на подушку, подложенную ему под лицо. Минхо еще не прикасался к нему, но было очевидно, что у него лихорадка, признак тела, отчаянно пытающегося выжить перед лицом внезапного, смертельного вторжения, и он снова переключил свое внимание на настоящие раны, готовый сделать именно это. Конечно же, как и объяснил Сынмин, в месте соединения руки и плеча мужчины было маленькое зияющее отверстие размером с монету, пузырящееся кровью — без сомнения, то место, куда попала первая пуля. Минхо нашел вторую пулю, всего на пару дюймов ниже нее, по диагонали сбоку и близко к спинному мозгу, и проклятие сорвалось с его губ, когда он очистил место и увидел металлический край пули, застрявший в коже. Глубоко, но не настолько глубоко. Выполнимо. — Я так понимаю, ты уже дал ему анестетик? — Анес…тетик? — спросил Сынмин, сбитый с толку, как будто он никогда раньше не слышал этого слова. — Я… э… я не думаю… — он сделал паузу, тяжело сглотнув, пока его разум собирал воедино события последнего часа в надежде, что что-то похожее на «анестетик» может чудесным образом выплыть из этого беспорядочного пятна. Он отправил потерявшего сознание Джисона в больницу со спасателями, после того, как убедился, что Хану не угрожает смертельная опасность, сказал Феликсу прибыть туда как можно скорее, а затем, отказавшись от всех предложений Чана о помощи, он бросил бессознательное тело Хенджина на заднее сиденье своей машины и поехал обратно в дом — единственное место, где он мог что-то сделать без помощи других, вызывая какие-либо подозрения. Он не давал — нет, он даже не подумал о введении какой-либо анестезии или даже о том, чтобы затолкать несколько обезболивающих в рот Хенджину, прежде чем схватить щипцы и покопаться в окровавленном месиве пулевого ранения Хвана. Теперь он мог вспомнить, как Хенджин шипел от боли, стонал, возможно, пару раз хныкал, и, раздраженный всеми звуками, резавшими ему уши, Сынмин только что подложил подушку под лицо Хенджина и сказал ему «прикуси ее и заткнись». — Ради бога, Сынмин, ты что, полностью сошел с ума? Ты водил повсюду, тыкая в него в поисках пули, не дав ему никакой анестезии? Ты хотя бы, я не знаю, дал ему обезболивающее перед этим? — Минхо вглядывался в лицо Сынмина в поисках ответа, надеясь услышать растерянное «да» или, может быть, даже отрывистый кивок, но когда все, что он получил в ответ, был пустой взгляд, Ли сдержал проклятие и застегнул молнию на своей медицинской сумке. Его тело двигалось обычными движениями, как заведенная игрушка, руки разрывали упаковку со стерильным шприцем, наполняли его пропофолом и закачивали в вены парня, в то время как его разум разыгрывал с ним раунд викторины, предназначенный для оценки надлежащих эмоций, которые он должен проявить. Был ли он зол на Сынмина? Да. Он был сбит с толку? Да. Он паниковал? Нет. Он злился на Джисона? Нет. Может быть, немного. Его смутил Джисон? Да. Джисон и Сынмин причинили ему боль? Да. В заключение, внутренняя часть его мозга более точно напоминала уличный рынок в час пик, с несколькими продавцами и лоточниками, соперничающими за его внимание. Но в первую очередь он был врачом, а уже потом человеком, и, цепляясь за эту мысль, Ли запихнул все в самые глубокие уголки своего разума, чтобы позволить чувству спокойствия проникнуть повсюду. Извлечение второй пули и устранение беспорядка, который Сынмин устроил из первой, заняло у Минхо большую часть часа. К большому облегчению Кима, он медленно вернулся к своему обычному состоянию — настолько нормальному, насколько это вообще возможно в такой ситуации, — что выразилось в том, что он навис над плечом Ли и внес свой вклад относительно типа швов, которые можно использовать. Минхо проигнорировал его. Если Сынмин хотел поговорить о долгах и услугах и обращаться с ним как со слугой, которым он когда-то был, то пусть будет так. После того, как раны были зашиты и перевязаны, область высохла и очистилась от крови, Минхо выпрямился, слегка поморщившись, когда его колени запротестовали из-за того, что его заставляли двигаться после стольких лет. — Меняй повязку каждые сорок восемь часов или раньше, если она намокнет. Я дал ему обезболивающее, а это пара антибиотиков, которые помогут предотвратить инфекцию, — сказал Минхо, бросая упаковку таблеток на кофейный столик. — Давай их дважды в день в течение недели. — Хорошо, да, я под… — Никаких физических нагрузок на верхнюю часть тела. Он уже потерял значительное количество крови; если швы разойдутся и в его раны попадет инфекция, у тебя не будет другого выбора, кроме как отвезти его в больницу. Сынмин перевел взгляд на Хенджина. — Хорошо. — И мистер Ким, — продолжил Минхо, рефлекторно сжимая пальцами ручку своей медицинской сумки, когда он поднимал ее, и пригвоздил Сынмина замкнутым взглядом, — Я думаю, что этим я полностью оплатил свой долг. Теперь мы квиты, так что не жди, что я прибегу к тебе в следующий раз, когда ты позвонишь. Я больше не твоя собака. Кипя от злости, Минхо еще мгновение пристально смотрел на Сынмина, по сути, давая ему шанс что-то сказать, что угодно, хотя бы пробормотать извинения за свое недавнее обращение, но Сынмин даже не открыл рта, даже не попытался заговорить и исправить ситуацию между ними. Что ж, после двух лет радиомолчания, чего вообще ожидал Минхо? Столкнувшись с такой тишиной, с такой пустотой, у него не было выбора, кроме как развернуться и уйти. Сынмин сглотнул, слегка вздрогнув, когда захлопнулись передние двери, за которыми вскоре последовал гул двигателя и визг шин, когда Минхо вывел свою машину с подъездной дорожки. Ким стоял там, не зная, как долго, уставившись на угол коридора, за которым исчез Минхо, тот самый угол, в котором они когда-то играли в прятки, когда были совсем маленькими, когда единственное, что пачкало их руки, были карандаши и грязь, а не кровь и смерть. Внезапный тихий стон с дивана привлек его внимание, заставив оторвать взгляд от этого места, и с усталым вздохом Сынмин подошел и плюхнулся на диван, прямо рядом с тем, на котором растянулся Хенджин. Даже без сознания Хван, казалось, умел действовать ему на нервы, и Сынмин уронил голову на руки, пытаясь не расстраиваться из-за звуков слабого, прерывистого дыхания Хенджина, эхом отдававшегося в стенах его пустого дома.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!