Вернутся к фанфику
7. Высшая мера наказания.
9 июля 2024, 23:24Хенджин подозревал, что наслаждение прошлой неделей, должно быть, сыграло значительную роль в том, что он отвык от терпения боли — способности, которая когда-то была его ключом к выживанию, а теперь стала его сильной стороной, даже предметом гордости. Однако он не был святым-мазохистом; Хван действительно обладал жаждой комфортной, долгой жизни, как и любой другой человек на улице, но он не мог отрицать — по крайней мере, убедительно, — что получал извращенное удовольствие от боли. Что он мог сказать? Боль, во всех ее мучительных вариантах, определила всю траекторию его жизни. Это было все, что Хенджин знал так долго, что теперь терпение боли стало для него таким же знакомым опытом, как ощущение рук матери, обхватывающих его щеки. Возможно, даже больше, поскольку он сейчас не мог вспомнить большую часть последнего.
На какое-то мимолетное мгновение, оказавшись в плену лихорадочного бреда, он почти поверил, что его мать действительно рядом с ним, ласкает его лицо и убирает потную челку с его лба. Дрожащий вздох сорвался с его губ. Было трудно понять, горела ли его кожа или ее руки были покрыты льдом, но прикосновение было таким холодным, таким ледяным, что Хенджину захотелось сказать ей включить обогреватель и сначала согреться.
Ах. Верно. Они должны были отремонтировать обогреватель на зиму. У него ведь теперь были деньги на это, не так ли? Возможно, сначала ему следует извиниться за то, что так долго не замечал, пока не стало слишком поздно.
Это не имело значения. Все, что сорвалось с его губ, так или иначе, было хныканьем.
Как будто разочарованный этим ничтожным ответом, прикосновение исчезло, его отсутствие почему-то было намного холоднее, чем его присутствие, и унесло с собой нити блаженства, за которые ему удалось ухватиться на несколько эфемерных секунд.
После этого Хенджин продолжал приходить в сознание и терять его; переживание было очень похоже на тот раз, когда его макали лицом в ведро с водой снова и снова, и его разум боролся, пытаясь найти какой-то смысл, любой, в блеклых воспоминаниях и искаженных образах, кружащихся за его закрытыми веками. Купание в деньгах в течение нескольких дней явно размягчило его, превратило весь его мозг в кашу. Две пули, две гребаные пули, в плечо, не больше, а он уже начал искать голос своей матери среди слабых звуков, доносящихся до его уха. Отлично. Может быть, он услышит смех своего отца — который, по его честному мнению, всегда был слишком громким для их маленького дома — в следующий раз, когда он ударится ногой о кофейный столик.
Тот факт, что Хван мог слышать какие-либо голоса, и хотя бы немного осознавал окружающее, был подвигом сам по себе, учитывая, что боль, пронзающая его плечи, пульсирующая в такт биению сердца, была такой сильной, такой мучительной, что, когда ему наконец удалось разлепить веки, он почти ожидал обнаружить, что его рука ампутирована.
Одна только эта возможность отправила его обратно в царство бессознательного, прежде чем Хенджин смог подтвердить свои худшие опасения.
Было уже далеко за полдень, где-то около четырех или пяти, судя по теплому, нежному ветерку, овевавшему его обнаженную спину, когда сознание Хенджина снова пробудилось, брыкаясь в темных, маслянистых водах его прошлого, которые сдерживали его. Вместо того, чтобы подвергнуться нападению ослепляющего белого света или света любого другого вида, в тот момент, когда он моргнул, открыв глаза, его встретила непроглядная тьма — небольшое облегчение в обмен на боль, которая сеяла хаос в его теле, — и ему потребовалась всего пара секунд, чтобы понять, где, почему и как он сейчас существует.
Где: Лежит на животе. На кровати. В комнате для гостей — его комната на время его пребывания у Сынмина.
Почему: В него стреляли. Две пули в спину. На коже нет крови, знакомые следы новых швов; можно с уверенностью предположить, что кто-то его вылечил.
Как: Понятия не имеет. Возможно, в его транспортировке участвовал кран.
Уровень угрозы: Минимальный — не нулевой.
Надеясь получить более точную картину последнего, он оторвал лицо от подушки, в которую оно было зарыто, и повернул голову набок, сжав губы и сдерживая вздрагивание, до конца. Мир вокруг него то появлялся, то расплывался, почти заставляя его задуматься, не собирается ли он снова потерять сознание, но затем размытые формы и мешанина цветов постепенно рассеивались, пока не приняли форму чего-то узнаваемого. Кое-кого можно узнать.
Сынмин.
— Твой парень жив. Теперь ты можешь перестать плакать.
Глаза Сынмина, в которых и без того было тяжело поначалу, заострились так, что их края стали напоминать изогнутое лезвие его охотничьего ножа, а пальцы впились в кожу предплечий, ища якорь для разочарования, которое копилось в нем последние несколько часов. Если бы его ногти были длиннее и острее, они бы прорвали ткань рубашки и разорвали кожу за считанные секунды.
Вид Сынмина, прислонившегося к дверному проему и наблюдающего за ним, как мышь, уподобившаяся ястребу, был настолько забавным, что Хенджин рассмеялся бы или, по крайней мере, посмеивался бы еще долго, если бы его горло не подвело его и не вызвало приступ сухого кашля в тот момент, когда он осмелился использовать свои голосовые связки. Поморщившись, Хван попытался приподняться, одна рука уже потянулась за стаканом воды, стоявшим на комоде, но упал, побежденный тупой, жгучей болью, которая вспыхнула в его правом плече, прежде чем пройтись по руке. Что ж. Казалось, у него не осталось выбора. Тяжело сглотнув, он посмотрел на Сынмина и спросил:
— Ты никак не можешь достать мне той воды, принцесса?
На челюсти Сынмина вздулась мышца.
— Этого нет в контракте.
— Ах, верно, — Хенджин медленно кивнул. — Достаточно справедливо.
Используя неповрежденную левую руку, он снова приподнялся. Его дыхание стало долгим и неровным, пот выступил бисеринками на лбу, прежде чем проложить дорожку вниз по щеке, и к тому времени, когда ему удалось принять жесткое сидячее положение, тупая боль превратилась в укол боли, настолько сильный, что он даже не пытался скрыть дрожь в пальцах, обхвативших холодное стекло.
Вместо того, чтобы выпить все залпом, он делал медленные глотки, предпочитая маленькими порциями успокаивать пересохшее горло, и все это время его прищуренный взгляд оставался прикованным к Сынмину поверх края стакана. Наблюдает, оценивает, удивляется. Послеполуденный свет просачивался через окна позади него и отбрасывал длинные золотистые тени на широкий деревянный пол. Его взгляд опустился туда. Обе их тени выглядели искаженными, даже чудовищными, как будто они оба притворялись одним существом, будучи при этом чем-то совершенно другим.
Было бы не слишком далеко от истины, размышлял он, по крайней мере, в его случае.
Хван оторвал стакан от губ, обхватил его обеими руками и наклонился вперед, ровно настолько, чтобы болезненное растяжение в плечах оставалось в терпимых пределах, чтобы посмотреть на Сынмина. Судя по страдающему от запора выражению лица Кима, было ясно, что он разрывался между желанием что-то сказать и нежеланием говорить вообще ничего, и как бы сильно Хенджину ни нравилась идея участвовать с ним в соревновании по зрительским симпатиям — скучал ли он по своей жизни так же, как Сынмин сейчас? — он решил продлить свою благожелательность еще на пару минут. Хван нарушил молчание.
— Зачем ты это сделал?
— Что ты имеешь в виду? — спросил Сынмин. Он, должно быть, совершенствовал свою маску безразличия, пока Хенджин был без сознания, потому что его лицо оставалось бесстрастным, на нем не отразилось даже проблеска замешательства, которого Хван ожидал в ответ на свой неожиданный, двусмысленный вопрос. Жаль.
— Девушка, — ответил Хенджин, выпрямляясь с гримасой, — которая была найдена с зазубренным лезвием. Почему ты оформил ее залог?
— Что заставляет тебя думать, что я что-то скажу тебе, Секач?
Хенджин пожал плечами. Наполовину пожал плечами.
— Потому что ты выглядишь так, будто хочешь мне что-то сказать. И пока ты не придумаешь, как произнести слова, которые ты на самом деле хочешь сказать, которые, я надеюсь, где-то вроде «Спасибо, что спас мне жизнь», я подумал, что, возможно, мы могли бы потратить время на разговоры о вещах, о которых я хочу поговорить. Звучит намного лучше, чем пялиться друг на друга, не так ли?
К большому удивлению Хенджина и его собственному, Сынмин даже не ощетинился в ответ. Гнев, который, казалось, всегда окутывал его плечи, все еще был там, его тяжесть была такой же ощутимой, как стакан в руках Хенджина, но его интенсивность каким-то образом ослабла, и когда Ким шагнул в комнату, подальше от теней и на свет, Хван понял, почему.
— Как ты думаешь, — сказал Сынмин таким хриплым голосом, что Хенджину почти захотелось предложить ему стакан воды. Почти, — что только из-за того, что ты получил за меня пару пуль, я забуду, кто ты на самом деле? Я знаю, что ты спас мою жизнь, потому что иначе ты бы умер, а я спас твою жизнь, потому что ты единственная пешка, которую я могу использовать прямо сейчас, чтобы добраться до моей гребаной второй половинки, — его ноги остановились, возможно, в трех шагах от того места, где сидел Хенджин, и его глаза, с красными ободками и стеклянные, были двумя коричневыми лужицами, в которых бурлили отвращение и ненависть. — Что бы ни случилось сегодня, это ничего не изменило между нами, — выпалил он, — я тебе не доверяю и никогда не буду доверять, так что перестань вести себя так, будто мы внезапно стали друзьями.
— Если ты все еще мне не доверяешь, значит, ты намного умнее, чем я думал, — Хенджин протянул руку, чтобы поставить стакан обратно на комод, прежде чем поднять взгляд и встретиться со взглядом Сынмина. — Но ты еще не ответил на мой вопрос. Почему ты внес залог за ту девушку? Твой дедушка приказал бы пытать ее, чтобы получить информацию, а затем убил бы просто за прикосновение к зазубренному лезвию. Ты назвал себя ее опекуном. Это не имеет смысла.
— Я не мой дедушка, — слова сорвались с губ Сынмина прежде, чем он смог их остановить, и он понял, немного слишком поздно, как они прозвучали. Неблагоприятный свет это бросило на его дедушку, того, кто заботился о нем почти всю его жизнь, того, кто сделал его тем, кем он был сегодня. Тяжело сглотнув, он добавил, вложив в свои слова немного больше силы, чем ранее, — Мой дедушка никогда никого не пытал и никого не убивал, за исключением людей, которые этого заслуживали. Он был… он был хорошим человеком.
— Похоже, я не единственный, кого накачали наркотиками, — пробормотал Хенджин себе под нос, в то время как его настроение испортилось, как это происходило всегда, когда он видел или слышал имя предыдущего директора SPS в сочетании с цветистыми, позитивными словами. Дедушка Сынмина — этот гротескный монстр — разрушил всю жизнь Хенджина, сделал его тем, кем он был сегодня, и Хван был совершенно уверен, что пронесет эту ненависть во все свои последующие жизни, родившись с единственной миссией выследить этого человека и убить его. Точно так же, как он сделал в этой.
Его взгляд, как это часто бывало, упал на черную метку на его пальце, или, точнее, на Кровавое кольцо, которое прикрывало его черную метку. Он попытался потрогать ее. Картинка даже не вращалась, и когда Хван поднял глаза еще раз, то обнаружил, что взгляд Сынмина тоже прикован к ней. Возможно, ждал, когда он потянет за нее, в знак того, что Ким не единственный, кого беспокоит ее вес.
— Замечательный образец магии, не так ли? — вместо этого спросил Хенджин, поднимая руку, чтобы пошевелить пальцами перед лицом Сынмина. — Не исчезает, не сдвигается с места, кажется, не ломается, сколько бы по нему ни колотили молотком или проклинали?
Сынмин кипел от злости, раздувая ноздри. Он должен был знать. В конце концов, Ким потерял всякое подобие уединения в собственном доме в ту секунду, когда подписал этот дурацкий контракт. Конечно, Хенджин слышал, как он ругался и ломал вещи в ванной, делая практически все, чтобы снять это Кольцо с его руки всего через несколько часов после того, как надел его, и, конечно, Хенджин, будучи тем, кем он был, никогда бы не позволил ему услышать конец. Никогда не переставал напоминать ему, каким слабым он был на самом деле.
Сынмин еще несколько секунд пристально смотрел на Хенджина — что не принесло ничего, кроме боли в челюстях и появления небольшой самодовольной ухмылки в уголке рта Хенджина — прежде чем отступить.
— Я еду в больницу навестить Джисона. Поскольку ты не в состоянии сопровождать меня, — он грубым жестом провел рукой по обнаженному торсу Хенджина, — если ты почувствуешь, что умираешь из-за того, что оставил меня без своей «защиты», сделай мне одолжение и упади замертво где-нибудь за пределами дома. В противном случае от запаха можно избавиться неделями.
Поверхностная легкость голоса Сынмина, наполненная оттенком едва сдерживаемого гнева, мешала понять, шутит он или совершенно серьезен, и медленная, хищная улыбка расползлась по губам Хенджина. Интересно. Он склонил голову набок, посмотрел на Сынмина, прижав язык к внутренней стороне щеки, и затем, наконец, кивнул.
- Я буду иметь это в виду, — многозначительно проведя рукой по подушке, которая была влажной и темной от его пота, он добавил, — Я прикреплю сюда стикерную записку с точным указанием, где ты можешь найти мой труп. Ты также можешь поставить памятник, отметив мою смерть как свое величайшее достижение. Я не возражаю, я также добавлю свои точные данные, хорошо?
Сынмин понимал, что если он стиснет зубы еще сильнее, они, возможно, раскрошатся у него во рту. Однако это не помешало ему стиснуть их. Небольшая жертва, необходимая перед лицом необузданного высокомерия Хенджина.
— Ты отвратительный, — процедил Сынмин сквозь зубы и, не дожидаясь ответа, протопал к выходу из комнаты, сжимая пальцы в кулак и ощущая пульсирующую боль в обоих висках.
— Если подумать, — крикнул Хенджин, — ты можешь принести своему парню что-нибудь поесть, принцесса? Я бы предпочел не умирать на пустой желудок!
Что—то звякнуло — стекло? металл? — затем последовали повторяющиеся хлопки, когда Хенджин снова потянулся за стаканом воды. Возможно, Сынмин сбросил все картины, висевшие на стене лестницы, размышлял Хенджин между маленькими глотками, или, возможно, Сынмин перевернул тот гранитный кофейный столик. Он надеялся, что это было последнее. Тот кофейный столик слишком часто травмировал ему палец на ноге и ушибы на коленях, чтобы их можно было списать на простое совпадение, а не на целенаправленную атаку на него.
Грохот продолжался, приобретая характер устойчивой симфонии хаоса, которая, возможно, гораздо лучше подходила для корабля в море. Но опять же, этот дом тоже был кораблем, раскачиваемым бурными волнами гнева Сынмина, которые, без сомнения, неистовствовали после того, как они провели в клетке последние пять минут. Хенджин задался вопросом, не пытался ли Сынмин намеренно причинить себе вред, чтобы убить его прямо сейчас, поскольку он сидел здесь, потягивая воду, вместо того, чтобы быть внизу, «защищать» его и все такое. Интересно, подумал он, так ли чувствовали себя родственные души, когда они были порознь, всегда задаваясь вопросом, в опасности ли другой, не упадут ли они замертво в следующую секунду? Это можно было бы считать «романтичным», когда разум и тело привязаны к другому человеку, но он также мог видеть, как это может стать причиной разочарования.
Хенджин вздохнул в стакан. Из того немногого, что он узнал о Сынмине, он не казался человеком, который стал бы искать мелкой мести безоружному, раненому человеку, особенно тому, кто спас ему жизнь, но теперь Хенджин не был в этом так уверен. Что он знал наверняка, так это то, что Сынмин был непостоянен, чрезвычайно вспыльчив, склонен к вспышкам ярости, сродни действующему вулкану, который извергается без учета времени или причины.
Хенджин опрокинул стакан, осушил его до последней капли, а затем протянул руку, чтобы поставить его обратно на комод с тихим стуком. Его пальцы, теперь свободные, непроизвольно потянулись к ранам на плече, и он оглянулся, прищурившись, чтобы определить местонахождение и оценить серьезность своих травм.
К его раздражению, независимо от того, насколько сильно он вытягивал шею или прищуривал глаза, Хван мог разглядеть только начало швов на первом пулевом ранении и абсолютно ничего не мог разглядеть на другом, которое было намного ниже и ближе к позвоночнику. Всегда было неприятно чувствовать, что твоя кожа зашита плотно, но из того, что он мог разобрать своими нежными тыканьями, швы были аккуратными, искусно сделанными, и его взгляд рассеянно скользнул к дверному проему, остановившись на том месте, где исчез Сынмин.
Хенджин снова опустил руку. Должно быть, это был Сынмин. С сильным, граничащим с паранойей недоверием, которое он питал ко всем людям, знакомым или нет, было трудно представить, что Сынмин обратится за профессиональной помощью и впустит в свой дом доктора, незнакомца. Хенджин плотно сжал губы, разозленный и слегка сбитый с толку мыслью, что прикосновение Сынмина к его коже могло быть источником мимолетного блаженства, которое он испытал ранее.
К счастью, его спас от размышлений об этой тревожной мысли звук шагов, невероятно громких по мраморному полу, приближающихся к его комнате. Его правая рука метнулась к поясу, движение столь же болезненное, сколь и бесполезное, поскольку сейчас у него не было при себе ножа, и его глаза сузились, расширились, а затем снова сузились в замешательстве, когда Сынмин протопал обратно в комнату, держа поднос, на котором стояла миска с… чем -то.
Даже когда Ким грохнул подносом о комод, в результате чего часть жидкости расплескалась по полу, Хенджин все еще не мог разобрать содержимое миски.
— Ты, должно быть, чувствуешь огромную благодарность, если приготовил такую… — сделав паузу, он заглянул внутрь миски и поморщился, когда увидел только мутную коричневую жидкость, — …отвратительно выглядящую вещь для меня. Надеюсь, это съедобно?
— Нет, это не так, — процедил Сынмин сквозь зубы. — Я добавил в это несколько крыс, знаешь ли, отварил их в нужном количестве, чтобы придать домашний вкус. Я слышал, что нет ничего лучше для скорейшего выздоровления.
Хенджин склонил голову набок, не в силах сдержать ухмылку, танцующую на его губах.
— Знаешь, это было бы каннибализмом. Поскольку, по твоим словам, я тоже крыса и… ах, боюсь, я не смогу это съесть, принцесса. Тебе придется попробовать еще раз.
Хенджин закончил свои слова громким, раздражающим звуком звонка, и гнев Сынмина усилился так быстро, что было чудом, что миска все еще стояла на подносе и не врезалась Хенджину в лицо. Сделав несколько глубоких вдохов, Ким выпустил поднос из своих тисков, сделал шаг назад и снова повернулся к двери, поклявшись никогда, никогда больше не вступать в разговор с Хенджином. Это была ошибка. Все это — заключение контракта с Секачем, ложь всем о свиданиях с ним, даже спасение его жизни — было гребаной ошибкой, и теперь, подобно Танталу двадцать первого века, Сынмин был обречен тащить всю тяжесть этого за собой. Он надеялся, отчаянно надеялся, что, вернувшись из больницы, найдет Хенджина мертвым.
Сынмин надеялся, что Кровавое Кольцо убьет его, потому что он не мог сделать это сам.
— Подожди, — сказал Хенджин, заставляя свое тело стоять, когда Сынмин снова направился к двери, — ты еще не ответил на мой вопрос. О девушке с клинком…
Сынмин развернулся так быстро, что Хенджин, несмотря на годы тренировок по развитию баланса тела, обнаружил, что снова падает на кровать.
— Какого черта ты твердишь об этой девушке, как о заезженной пластинке? — Сынмин сделал несколько шагов к Хенджину, рефлекторно протянув руки, как будто хотел схватить его за воротник, но вместо этого ему пришлось провести ими по собственным волосам, когда он понял, что Хенджин был без рубашки. Никакого ошейника. Ничего, что могло бы послужить амортизатором между его руками и физическим телом Хвана.
Мистер Ким Сынмин не будет заниматься какой-либо деятельностью, направленной на причинение физического вреда мистеру Хван Хенджину, и не предаст мистера Хван Хенджина ни при каких обстоятельствах.
— Клянусь Богом, — сказал Сынмин ровным голосом, но с оттенком ледяного холода, — если ты попытаешься причинить вред этой девушке, я не собираюсь…
— Я не пытаюсь причинить вред этой девочке, — ответил Хенджин, — Веришь мне или нет, я не терроризирую и не угрожаю детям ради удовольствия. У меня есть длинный… длинный список взрослых, которые заслуживают этого больше, — не сводя взгляда с Сынмина, он добавил, — Мне просто интересно, всегда ли жалость играет такую огромную роль в ваших суждениях или сегодня это было разово.
Сынмин опустил руки по швам, сжав пальцы в кулаки.
— Жалость?
— О, да ладно, не прикидывайся сейчас невинным передо мной, — цокнул языком Хенджин, в его голосе прозвучал тот же упрекающий тон, который Сынмин ненавидел всем сердцем, — Ты не позволил той другой женщине даже встретиться со своим «парнем», который, кстати, тоже Секач, но ты позволил той девушке уйти. Ты пожалел ее, не так ли? Потому что ей примерно столько же лет, сколько было тебе, когда на тебя впервые напал Секач?
— Я никого не жалел, — ответил Сынмин, прекрасно понимая, что мог бы просто уйти или промолчать вместо того, чтобы ввязываться в этот бессмысленный разговор, который абсолютно ничего не делал для облегчения его разочарования.
Он был сбит с толку, разгневан всем, что произошло сегодня с Джисоном, с Минхо, с Хенджином, и он застрял… застрял в этой петле положительной обратной связи, где Хван был единственным выходом и, вполне возможно, самым большим источником всего его гнева. Сделав пару глубоких вдохов, Ким прислонился к комоду, снова скрестив руки на груди. По какой-то причине это заставило его почувствовать себя так, словно он стоит на свидетельской трибуне перед полным составом суда, который требует оправдания его действий. И оправдание, которое он даст.
— Я отпустил эту девушку, потому что она не Секач, ее Метка не черная, и у нее нашли только зазубренный нож…
— Что, если бы ее Метка была черной? — спросил Хенджин, выражение его лица было задумчивым и не выдавало ни капли веселья, которое он на самом деле испытывал, — Что, если бы она убила своего парня зазубренным лезвием и оставила его без родственной души в следующих жизнях? Ты бы отпустил ее тогда или приказал бы убить? — его глаза, глубокие и темные, впились в Сынмина, как будто он пытался разорвать все его завесы и баррикады одним лишь пронзительным взглядом, и Ким обнаружил, что напрягся при следующем вопросе, — Где ты проводишь черту?
Это был тот же вопрос, который гноился в его мозгу, разрастаясь, как опухоль, которую невозможно игнорировать с того момента, как он взял телефон, чтобы выручить ту девушку. Он был директором SPS; его единственной работой было выслеживать Секачей, передавать их министерству юстиции, а затем продолжать выслеживать людей, которые их наняли, пока он в конечном итоге не доберется до человека — его собственной родственной души, — который был первопричиной всего. Это практически ничего бы не изменило в достижении этой цели, если бы он не внес залог за ту девушку; в конце концов, она уже назвала им имя человека, который ее нанял. В любом случае, это было все, что им от нее было нужно. Почему тогда почему Сынмин внес за нее залог? Внес бы он залог за нее или даже оставил бы ее в живых, если бы она убила того парня, который физически надругался над ней?
Тогда у нее была бы черная Метка, клеймящая ее как Секача, и Секачи заслуживали только одного.
— Я бы убил ее.
Это была вспышка разочарования в глазах Хенджина? Сынмин понятия не имел. Что бы это ни было, оно исчезло прежде, чем смогло полностью обрести форму, рассеявшись в воздухе, как тлеющие угли в костре, оставив после себя безжизненность во взгляде Хенджина, к которой Сынмин уже гораздо больше привык. И, возможно, предпочтительнее. Было проще смотреть в эти эбеново-темные глаза и ничего не видеть, чем сталкиваться с тем же разочарованием и замешательством, которые он видел в своих карих глазах каждый день.
После этого Сынмин оставил Хенджина одного, ноги больше не топали по мрамору, когда они выходили из комнаты, а вместо этого тащились, как будто к обеим его лодыжкам были прикреплены невидимые камни, и на какой-то мимолетный момент Хван не смог вызвать обычную ненависть, когда смотрел, как уходит Сынмин. Швы на его спине растянулись и болели, его пальцы снова потянулись к кольцу с Кровью, теребя его — бесплодная попытка почесать черную метку под ним — и его взгляд переместился на миску, стоявшую на комоде, наполненную чем-то, что стало выглядеть немного более съедобным.
Он был не настолько глуп, чтобы думать, что это был жест благодарности. Сынмин нуждался в нем, чтобы добраться до своей второй половинки, и ему нужен был Сынмин из-за его денег. Их отношения были сделкой; все предметы, которыми они обменивались, были осязаемыми, без места для абстрактных эмоций.
Сделка. Кусая губы, он протянул руку и взял свой телефон, лежавший на комоде, нахмурившись, когда увидел большую трещину посередине. Сынмин? Он отложил эту проверку на более позднее время. Прямо сейчас был другой, гораздо более важный вопрос, требующий его внимания, и он быстро открыл свой телефон и набрал сообщение.
Хенджин:
С каких пор мы начали раздавать наши клинки посторонним?
Как он и ожидал, ответ пришел через мгновение. Признак людей, которым нечего делать, кроме как купаться в деньгах, уткнувшись лицами в экраны. Хен: откуда ты это знаешь? Предполагалось, что это будет сюрприз.Хенджин:
Сначала ответь на мой вопрос.
Хен: 🙄 Я не передаю клинки посторонним. Это было всего лишь один раз. Слышал, что ты убил его?Хенджин:
Да.
Он уже умирал.
Маленькое милосердие.
Хен: Продолжай говорить себе это.Хенджин:
Плюс он застрелил меня.
Хен: Вот настоящая причина. Не так ли?Хенджин:
Ты раздавал клинки еще кому-нибудь?
Я надеюсь, что нет.
Они наши.
Хен: Эм… Всего на 5 или 10 человек больше. Смотри. Позвонить?Хенджин:
Не сейчас.
Он все еще здесь.
Хен: Тьфу, прекрасно. Послушай, я просто тестирую кое-что, ладно? Так что не читай мне нравоучений, сейчас. Я знаю, что я делаю, и если что-то пойдет не так, я немедленно положу этому конец. Ты доверяешь мне. Верно?Хенджин:
Да.
Хен: Итак, как там дела? Ты не сообщал мне никаких новостей с тех пор, как ушел.Хенджин:
Твоя вторая половинка…
Действует мне на нервы.
Послушай, хен.
Было бы лучше, если бы я просто привел его к тебе, и сказал ему, кто ты.
Он не особенно искусен, просто ему повезло.
Ты можешь убить его, даже не пошевелив пальцем.
Хен: Скучно. На что ты вообще жалуешься? Он дает тебе деньги. Возьми их. И к тому же он внук этого ублюдка. Собираешься так легко его отпустить? Повеселись с ним. Поиграй. Пауза. Три точки плавали в крошечном речевом пузыре больше нескольких секунд, заставляя его задуматься, не собираются ли ему прочитать лекцию по поводу текстового сообщения, а затем: Хен: Не хочешь? Хенджин напевал, склонив голову набок, пока обдумывал эту идею, а затем, наконец, напечатал ответ.Хенджин:
Нет.
Я так и делаю.
Хен: Я так и думал. Хенджин нажал кнопку выключения и бросил свой телефон на кровать, тихий, но четкий сигнал о том, что он не собирается продолжать этот разговор — по крайней мере, не прямо сейчас, когда его разум все еще был затуманен и он только наполовину проснулся. Хван слегка повернул поврежденное плечо, проверяя ограничения, и закряхтел, скорее от разочарования, чем от боли, когда обнаружил, что планка была довольно низкой. Он не мог даже пожать плечом без того, чтобы не растянулись швы на его первой ране. Затем Хенджин осмотрел свою руку, прежде чем двинуться вперед, чтобы согнуть пальцы, сгибая и разгибая их перед лицом, и все это время его взгляд оставался прикованным к Кровавому Кольцу. Под слабыми лучами послеполуденного солнца центральный камень мерцал ярко—малиновым, цвета свежей крови, вместо того, чтобы стать черным, что могло бы — должно было произойти в тот момент, когда он нарушил какие-либо условия Душевного Контракта. Что ж, в этом был смысл. На самом деле Хёнджин никого не предавал. Пока, по крайней мере.***
Шаги Сынмина ускорились в тот момент, когда он толкнул вращающиеся стеклянные двери и вошел в больницу, Ким втянул в себя воздух, задерживая его как можно дольше, пока пробирался сквозь немногочисленную толпу в хорошо освещенном вестибюле, мимо женщины за стойкой регистрации, мимо людей, дремлющих или с мрачными выражениями на лицах в зоне ожидания, и он выпустил его с тихим вздохом, только когда двери лифта со скрипом закрылись с громким лязгом у него перед носом. При его нынешней работе кровь, травмы и смерть были для него привычными спутниками, возможно, даже больше, чем прикосновения матери и голос отца, все это давно ушло, но больницы — больницы были буквальным проявлением бесконечных страданий. Скрип торопливых шагов по натертым до блеска полам, звуки, с которыми люди стонут от боли или плачут, потому что кто-то, кого они любили, стонет от боли, медный привкус крови и запах разложения, которые, казалось, постоянно висят в воздухе, независимо от того, сколько раз стены и полы мыли дезинфицирующими средствами — вся боль в мире, втиснутая в тридцатиэтажное здание. И среди всей этой боли Сынмин всегда находил свое отражение в воспоминаниях, которые, казалось, никогда не поблекнут, несмотря на прошедшие годы. Время, которое он уже установил, абсолютно ничего не исцелило. Если уж на то пошло, это только сломило его еще больше. Лифт со звоном открылся, и, еще раз задержав дыхание, он направился к комнате Джисона в самом конце коридора, одной рукой крепко сжимая пакет с обедом, в то время как пальцы другой касались металлической гильзы пистолета в кармане пальто. Часть тяжелого чувства, которое не переставало сжимать его сердце с того момента, как он увидел падение Джисона, испарилась, когда он медленно открыл дверь, чтобы его встретило зрелище, которое по неизвестным причинам стало для него определением нормальности: Джисон и Феликс препираются на какую-то бессмысленную тему. — Послушай, я все еще думаю, что тебе стоит завести собаку, пойми, — заметил Феликс, сидя со скрещенными ногами и руками, сложенными на коленях, на табурете рядом с кроватью Джисона, — Я слышал, что кошки ложатся тебе на грудь и… и душат тебя во сне! — Тогда кошки мне идеально подходят, — ответил Джисон, перебирая пальцами выбившиеся нити из своего одеяла, и перевел взгляд на Феликса, — Я заслуживаю того, чтобы задушить Сынмина? Феликс резко обернулся, его глаза расширились в тот момент, когда он увидел, как Ким входит в комнату, и быстро вскочил, чуть не опрокинув табуретку, чтобы освободить для него место. — Босс… э… что… что ты здесь делаешь? — Что ты имеешь в виду под «что я здесь делаю»? — спросил Сынмин, кладя пакет с ланчем на маленький столик рядом с кроватью. Феликс бросил быстрый взгляд через плечо на Джисона, надеясь обменяться тайным взглядом, но последний сразу же стал меньше ростом при появлении Сынмина, ссутулив плечи и уставившись в одеяло, пальцы теребили нитки с новой силой. Он не оставил Феликсу выбора, кроме как повернуться к боссу и констатировать очевидное, молясь, чтобы он не пересек какую-нибудь границу по пути. — Я имею в виду… хм… мистера Хван, я имею в виду, твой парень тоже был ранен, я думал, ты сейчас с ним. То есть, ты должен быть с ним прямо сейчас, босс, даже если он сейчас вне опасности. Он твой… парень… в конце концов. К его облегчению, Сынмин, казалось, не обиделся на непрошеный совет и только махнул рукой в знак отказа. — С ним все в порядке. Он сейчас спит, я не хочу его беспокоить, — он снял пальто, сложил его аккуратным квадратом, а затем сел рядом с кроватью Джисона. Его взгляд блуждал, останавливаясь на трубках, по которым текли жидкости и обезболивающие внутри тела Джисона, кислородной маске, свисающей с ближайшего крючка — он мог сказать, что ею пользовались, — мониторах, издающих звуковые сигналы, прежде чем, наконец, переместился на повязку, обмотанную вокруг головы Джисона, его волнистые волосы выбивались из-под нее во все стороны. Подобно рентгеновскому сканированию опухолей, глаза Сынмина нашли и в течение следующих нескольких секунд оставались прикованными к тому месту, где пуля прошла мимо головы Джисона. Помимо его личного секретаря Со Дживон, Хан Джисон и Ли Феликс были единственными сотрудниками SPS, которых он нанял лично три года назад, и хотя у него были свои сомнения относительно них — что, возможно, имело больше отношения к нему, чем к кому-либо из них конкретно — парализующий страх, охвативший его, когда Джисон упал, уступал только тому, который охватил его, когда он проснулся с ножом в руке. В первый раз в жизни. После этого все было как в тумане, его разум напрягся в нескольких разных направлениях одновременно — Джисон, который лежал на земле с лужей крови под головой; Хенджин, который обмяк у него на руках с кровью, хлещущей из отверстий в спине, и воспоминания, которые затопили его мозг, о времени, похожем на это, когда он сидел на полу, парализованный и онемевший, с кровью, стекающей из раны в спине, на его руках и телах вокруг него. Он был уверен, что оба этих случая будут преследовать его до конца его дней, и хотя Джисон был жив, и достаточно оправился, чтобы говорить о кошках и собаках, Сынмин не мог избавиться от мысли, что могло быть намного хуже. Намного хуже. Еще несколько дюймов, возможно, сантиметров, и он потерял бы еще одного хорошего человека. Он протянул руку, с трудом сглотнул, чтобы избавиться от комка, внезапно образовавшегося у него в горле, и нежно взял руку Джисона в свою, стараясь не задеть ни одну из прикрепленных трубок. — Прости, что я пришел так поздно. Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке, босс, — по возможности, голос Джисона был еще хриплее, чем его собственный, и хотя он энергично кивнул головой, он не поднял глаз на Кима. — Феликс прав, Сынмин, ты должен быть со своим парнем… — Я именно там, где должен быть, — ответил Сынмин и, слегка вздохнув, добавил, — Посмотри на меня. Хан покачал головой, вырывая руку из хватки Сынмина. — Джисон, посмотри на меня прямо сейчас. Это приказ. Джисон этого не сделал. — Джисон, если ты не посмотришь на меня, я уволю тебя сию же минуту. Ты больше не собираешься быть агентом SPS, ты меня понимаешь? — Я все равно не заслуживаю называть себя таковым, — пробормотал Джисон, сжимая пальцами одеяло на коленях, — после всего, через что я заставил вас, ребята, пройти из-за моей глупости и некомпетентности. Сынмин разозлился, бросил взгляд в сторону Феликса, стоявшего рядом, а затем твердым голосом добавил: — Если вы не посмотрите на меня прямо сейчас, агент Хан, я скажу врачам оставить вас в этой больнице до конца месяца, до которого осталось три недели, и вас выпишут только тогда, когда вы полностью выздоровеете. Теперь решай, хочешь ли ты гнить в этой комнате или отдохнуть в своем собственном доме? Джисон прикусил губы, что никак не уменьшило внезапную дрожь, охватившую его подбородок, и медленно, нервно поднял взгляд, чтобы встретиться со взглядом Сынмина. К его большому раздражению и стыду, в уголках его глаз защипало, зрение затуманилось, когда по ним прокатился водянистый блеск, и он моргнул, не в силах больше сдерживать слезы. Капли стекали по обеим его щекам, и, шмыгнув носом, он принял пачку салфеток, которую передал ему Сынмин. — Прости, Сынмин, я… — он икнул, его шея сильно покраснела от стыда, и он снова опустил взгляд. — Это все моя вина… я… я должен был знать, я должен был уделять больше внимания, я не знаю, что на меня нашло, я так сожалею о… — Джисон, — Ким положил руку на плечо Хана, слегка ободряюще сжимая его. — Я знаю, ты чувствуешь вину и стыд за сегодняшний день, и это естественно, чувствовать такие вещи совершенно нормально, хорошо? Я не собираюсь утешать тебя и говорить, что ты не совершил сегодня ошибку, потому что ты это сделал. Тебе следовало быть более осторожным, тебе следовало быть более бдительным, и ты должен избавиться от своей одержимости красивыми лицами, Джисон. Жар, скопившийся на затылке Джисона, перекатился на его щеки, разожгая огонь по коже. Он знал, что Сынмин был прав; в конце концов, это были те же самые слова, которые крутились в его голове, сбивая его с ног снова и снова с того момента, как Хан пришел в сознание, но услышать их от Сынмина, своего босса, человека, от которого он всегда хотел получить одобрение и сблизиться, было совершенно другим делом. В сочетании со словами Минхо, сказанными ранее, все это было настолько унизительно, что на мгновение, как трус, которым он и был, Джисон пожалел, что вообще проснулся. Феликс кашлянул сбоку, побуждая Сынмина переключить внимание на него, а затем один раз покачал головой. «Неправильный способ», казалось, говорил этот жест, и Сынмин прочистил горло, облизал губы, а затем продолжил неловко похлопывать Джисона по плечу. — Но хорошо то, — добавил Ким, придав своему голосу как можно больше позитива, что сделало его только более скрипучим и громким, чем обычно, — что ты жив, Джисон. Теперь с тобой все в порядке. И прямо сейчас этого для меня достаточно. Хан мог сказать, что, несмотря на неловкость, сквозившую в этих словах, Сынмин имел в виду именно их, и он шмыгнул носом, слезы потекли быстрее, чем он мог их вытереть. Не говоря ни слова, Феликс сжал в руках еще один толстый сверток салфеток. — Что произошло после…? Я имею в виду… мы ведь поймали того Секача, верно? Со вздохом Сынмин убрал руку с плеча Джисона. — Мы не поймали Секача, во всяком случае, не в самом строгом смысле этого слова, он был уже мертв к тому времени, когда к нему добрались медики. Ран, которые он получил раньше, в сочетании со свежими пулями, было достаточно, чтобы убить его. Что ж, по крайней мере, он умер такой же мучительной смертью, как та, которой он наградил Хен У. — У Хенджина, я имею в виду, мистера Хвана, — сказал Феликс, — не будет никаких неприятностей, верно, с полицией или судом из-за такого убийства Секача? Я имею в виду, мы не должны убивать их без надлежащего суда. — У него не будет никаких неприятностей. Криминалисты сказали, что Секач в любом случае умер бы через несколько часов, его раненые ранее были смертельными, и то, что сделал Хенджин, было… это было действие, совершенное в целях самообороны, и я уже говорил об этом с Чаном. Он пообещал мне, что позаботится об этом. — Как там Хенджин? — Джисон отважился заговорить, как только вытер последние слезы и сопли. — Феликс сказал мне, что он был ранен довольно… серьезно. Много крови, — вздохнув, он бросил скомканную бумагу в корзину для мусора и добавил, — И все из-за меня… Он плотно сжал губы, запихивая оставшиеся слова обратно в горло, в тот момент, когда взгляд Сынмина скользнул к нему, призывая его закончить это заявление. Когда он был уверен, что Джисон не собирается снова терзаться чувством вины, Сынмин ответил: — С этим… Хенджином все в порядке. Он получил пару пуль в плечо, но ничего критического не пострадало, так что — что ж, он будет жить. — Он спас твою жизнь, — выдохнул Феликс, прижимая сцепленные руки к груди так, что это напомнило Сынмину оперных певцов, которые за несколько секунд до того, как заиграют песню, меняющую жизнь. Сынмин закатил глаза в ответ. — Он не «спасал мне жизнь», Феликс. На мне был бронежилет, меня не нужно было спасать. То, что он сделал, было ничем иным, как глупостью, вот и все. Феликс медленно опустил руки и посмотрел на Джисона, вопросительно приподняв бровь: Ты думаешь, они поссорились? Джисон пожал плечами, плотно сжав губы: Да. Снова переключив свое внимание на Сынмина, Джисон пробормотал: — Я говорил тебе заставить его тоже надеть жилет, ты не послушал. — Почему вы не отвезли его в больницу, босс? — спросил Феликс, прежде чем Сынмин смог придумать подходящий ответ на вопрос Джисона. — Чани-хен сказал мне, что вместо этого ты отвез его домой. — Он не любит больницы. Он… э… боится игл, и от запаха его… его тошнит, он сказал мне. Он настоял на том, чтобы мы поехали домой. Ложь, ложь и еще раз ложь. Может быть, ему стоит начать отмечать их в своем дневнике, чтобы следить за ними. Дорогая гладкая бумага, каждое слово на ней — кирпичик стены, которую он возвел между собой и остальным миром. Прежде чем они смогли начать тыкать и подталкивать дальше, или, в случае Феликса, хлестать еще сильнее, Сынмин наклонился вперед, сцепив пальцы на ногах домиком. — Послушайте, — начал он, и нотка настойчивости в его голосе заставила их обоих посмотреть на него с новым любопытством и намеком на опасение. Сначала он сосредоточил свое внимание на Джисоне. — Ты был прав. Насчет того человека. — Что… что это значит? Сынмин облизал губы, давая своему разуму несколько секунд, чтобы преобразовать беспорядок своих мыслей в правильные предложения — предложения, которые не вызвали бы немедленной тревоги. — Этот человек, — наконец сказал он, — не был Секачом. Я имею в виду, что в самом строгом смысле он стал Секачем, поскольку использовал зазубренный клинок, чтобы убить человека, но он не был наемным убийцей, не таким, как те, кого мы арестовывали все это время, — выпрямившись, он продолжил объяснять все, что узнал от Чана за последние несколько часов. — Хенджин… Хенджин был прав насчет того факта, что Хен Ву знал этого убийцу лично. Некоторые соседи опознали его как человека, который часто бывал в квартире Хен Ву, их несколько раз видели на свиданиях, у них были отношения, причем счастливые, судя по всем собранным нами показаниям. — Тогда почему он убил его? — спросил Феликс. — И так жестоко? — Мы пока не уверены в этом, никто не уверен. Но факт в том, что при нем было зазубренное лезвие, которое как ты знаешь…? — Используют только тесаки, как наемные убийцы, — Джисон подсказал, и его взгляд метнулся между ними двумя, когда он добавил, — Это что-то эксклюзивное для их организации, верно? Мы до сих пор не имеем ни малейшего представления, где их делают и сколько их делают. Мы просто знаем, что это то, что получают Секачи когда у них появляется клиент. И ни секундой раньше. — Тогда откуда у этого человека что-то подобное? — спросил Феликс, и ужас пробежал по его лицу, сделав его розовато-белое лицо чуть бледнее, как только он понял. — Ты же не хочешь сказать, что кто—то раздает зазубренные лезвия обычным людям, верно? Я имею в виду, что этот человек мог быть наемным убийцей, может быть, мы просто этого не знаем! — Может быть, он и был, я не исключаю такой возможности. Мы также рассматриваем это направление, изучая все его контакты и связки, — признался Сынмин, кивнув, — В конце концов, порез на шее Хен Ву был чистым, аккуратным, как от настоящего Секача. Но, как указывал Джисон ранее, необычное время суток, в которое был убит Хен Ву, интимные отношения между убийцей и жертвой, остальные раны на теле Хен Ву, все это указывает на преступление на почве страсти, а не на спланированное. Я думаю, было бы безопасно предположить, что у этого человека была личная вендетта или неприязнь к Хен Ву, и я думаю, в дальнейшем мы должны учитывать возможность того, что даже люди, нормальные люди, которые не были обучены быть убийцами, могли заполучить в свои руки зазубренный клинок. Тишина в больнице всегда казалась тяжелой, но та, что опустилась на них сейчас, была совершенно удушающей, прерываемой только писком мониторов над кроватью Джисона и хлопаньем капельницы. Сынмин не был экстрасенсом, но он мог чувствовать, как шестеренки в голове Джисона и Феликса жужжат, проходя через каскад отрицаний, осознаний и последствий этого заявления — те же самые движения, которые проделал его собственный разум пару часов назад. — Зачем кому-то раздавать людям зазубренные лезвия? — через некоторое время Феликс прошептал, присаживаясь в ногах кровати Джисона, — Я имею в виду — для этого нужны Секачи, верно? Вот почему они берут так много денег за свою — за свою работу. Обычные люди не умеют создавать и не могут находить зазубренные лезвия, поэтому они тратят деньги на наемных убийц и… — Возможно, цена найма Секачей слишком высока для некоторых людей, — отметил Сынмин, — Возможно, людей, которые хотят избавиться от своих родственных душ, обескураживает количество денег, которые они потеряют в процессе. И, может быть, я прав — человек, стоящий за всем этим, знает это. Возможно, он больше не хочет держать это в секрете и хочет получить дополнительную прибыль, продавая эти лезвия людям, которые не могут позволить себе нанять Секача. Или люди, которые просто хотят убивать своих врагов зазубренным клинком. — Это ужасно. Как мог… как мог кто-то так поступить с другим человеком, убить его зазубренным оружием? Это просто… — Да ладно, агент Ли, — раздраженно сказал Джисон, — Я говорил тебе, что люди не так хороши, как ты о них думаешь. Ради бога, ты работаешь на SPS. Мы не в сказке, где каждый хочет взять свою вторую половинку за руку и вместе уйти на закат. — Если ты кого-то ненавидишь, то по-настоящему ненавидь кого-то, — сказал Сынмин, его взгляд был прикован к своим сложенным домиком рукам, и его слова эхом отдавались в его собственных ушах — скорее личное размышление, чем ответ на вопрос Феликса, — Есть ли лучший способ убить их, чем отнять любовь в каждой их жизни? Оставить их без привязи, как заблудившийся корабль в море, никогда не найти берег для отдыха? Вот почему убийство кого-либо зазубренным лезвием считается величайшим грехом, а быть убитым одним из них, — неровный шрам на его ключице, казалось, вспыхнул, фантомная боль пронзила всю кожу, — возможно, является высшим наказанием.***
Измученный, Феликс не мог даже начать описывать состояние тела и разума, когда он ввел код доступа и открыл дверь в свою квартиру, в ушах звенело от мелодичного перезвона, производимого системой электронного замка. Устал? Ему хотелось посмеяться над собой. Что он вообще делал весь день, что могло так его измотать? В то время как его коллеги, его друзья охотились за преступником, получали ранения и боролись за свои жизни в больнице, он сидел за своим офисным столом, перечитывая заявления каждого Секача, который был арестован в прошлом, в надежде найти что-то или кого-то, что связывало их всех. Важное задание, заверил его Сынмин, прежде чем отправиться с Джисоном на место преступления, и прямо тогда Феликс сумел обмануть себя, думая, что это так. Это было намного лучше, чем принять тот факт, что, несмотря на то, что когда-то он носил титул лучшего снайпера SPS, он стал по сути бесполезен после того, как его серая метка стала золотой. Чувство вины пронзило его сердце, вонзившись в самые мышцы, как гарпун с зазубренным лезвием, в тот момент, когда он снял обувь, поднял глаза и увидел, что его соулмейт высовывает голову из ближайшей комнаты в конце коридора. — Эй, — сказал Чанбин, подходя к нему, засунув руки в карманы спортивных штанов, тем же томным шагом, который привлек внимание Феликса в первый раз, — Я думал, ты останешься в больнице с Джисоном. Как он? — С ним все в порядке. Босс остается у него на ночь, он сказал мне возвращаться домой, — пробормотал Феликс и с усталым вздохом позволил сумке выскользнуть из его пальцев на пол, прежде чем поднять руки к Чанбину. Через несколько мгновений его безмолвная потребность была удовлетворена, и он обнаружил, что заключен в объятия, такие теплые, такие утешительные, такие правильные, что Ли пожалел, что даже на секунду подумал, что его жизнь могла быть лучше без этого чувства. Он позволил поднять себя, инстинктивно обхватив ногами талию Чанбина, и уткнулся лицом в изгиб шеи парня, свежий цитрусовый аромат немедленно завладел его чувствами. Должно быть, Чанбин принял душ перед своим приходом, смутно отметил Феликс, возможно, в надежде пораньше лечь спать. — Ты должен был позвонить мне, — сказал Со, целуя Феликса через плечо, — Я бы приехал забрать тебя. — Не-а. Все в порядке. Нам все равно нужно копить деньги. — Мгм, — пальцы скользнули по его волосам, плоские ногти задели кожу головы именно так, как ему нравилось, шаги отошли от дверного проема и углубились в дом, сопровождаемые скрипом жесткой кожи, когда Чанбин усадил их на диван, единственный в их крошечной гостиной. Он был дома, Феликс глубже зарылся лицом в кожу Чанбина, он наконец был дома, и он был жив. Две вещи, которые после всего, что произошло сегодня, казались скорее божественным благословением, чем обычными происшествиями. Несмотря на то, что Феликс чувствовал себя обескураженным и слегка разочарованным из—за того, что он не смог ничем помочь — по крайней мере, не в том смысле, который имел значение, — прямо сейчас Ли понял, что был бы не прочь остаться так навсегда, с руками Чанбина, обнимающими его, и мягким, ровным дыханием, касавшимся его кожи, время от времени переходящим в нежные поцелуи. Секунды шли, превращаясь в минуты на часах над диваном, но Феликс отказывался отпускать их, и если Со почувствовал, что что-то не так, он не задавал никаких вопросов. Никаких требований объяснений, никаких выяснений причин, только чистый комфорт. — Как прошла твоя встреча с редактором? — Феликс пробормотал в шею Чанбина, — Что он сказал? Вздох, за которым следует прикосновение губ к его плечу. — На самом деле, все прошло на удивление хорошо. Я просто вынужден переписать всю вторую половину книги, поскольку она, очевидно, «слишком ужасна» для целевой аудитории. — Твоя книга для взрослых. Что считается «слишком ужасным» для взрослых? — Очевидно, острые мечи, — ответил Чанбин с мягким смешком, звук, который заставил Феликса улыбнуться, несмотря на облако меланхолии, нависшее над его головой, — И глаза, которые протыкают этими острыми мечами. «Немного сбавь тон», сказал он мне, «убедись, что в сцене боя, изображающей средневековую войну, не пострадают глаза и конечности». — Это абсурд. — Это то, что я сказал. Быстро поцеловав Чанбина в местечко прямо под ухом, Феликс наконец отстранился, чтобы посмотреть на него — и позволить своей второй половинке тоже посмотреть на него как следует. — Знаешь, может быть, тебе стоит подумать о том, чтобы отнести свою книгу другому издателю, — сказал Феликс, проводя пальцами по темным волосам Чанбина, тихо удивляясь их мягкости, как он всегда делал, — Куда-нибудь, где более либерально относятся к использованию заостренных мечей. — Мгм. Может быть, я так и сделаю, — ответил Чанбин. Светлые пряди, нежные и похожие на атлас, скользнули по его пальцам, когда он убрал руку от волос Феликса, чтобы обхватить его щеку, позволив большому пальцу коснуться кожи, такой же мягкой на ощупь. Он тоже почувствовал там легкую сухость, что всегда случалось, когда Феликс умывал лицо и забывал или не наносил на него щедрую дозу увлажняющего крема, и его взгляд скользнул к глазам младшего, отметив паутинчатые красные прожилки, проглядывающие в уголках, и общую отечность, охватившую всю область. Конечно. Он заподозрил это, когда Феликс разговаривал с ним по телефону срывающимся голосом, требуя, чтобы он оставался дома. Несмотря на то, что Ли потребовал, чтобы он оставался дома и готовился к встрече, снова и снова уверяя его, что все в порядке, Чанбин чувствовал, что каким-то образом подвел Феликса, не придя к нему. Нет, он был уверен, что подвел. И теперь все, что он мог сделать, это извиниться. Это было единственное, что он смог сделать для Феликса после того, как они сняли эту маленькую квартиру с двумя спальнями, подальше от тиранической семьи Ли, но также и от всей роскоши, в которой Феликс вырос и которую все еще заслуживал. — Прости, что меня не было рядом с тобой, — Чанбин вздохнул, с трудом сглотнув комок в горле. — Я должен был быть с тобой, а не спорить о тупых, заостренных мечах с глупым человеком… — Не говори ерунды, — нахмурился Феликс, обхватив лицо Чанбина обеими руками. — Я так рад, что ты остался дома и поговорил со своим редактором. Ты так долго пытался попасть к нему на встречу, что я бы очень, очень разозлился на тебя, если бы ты вместо этого заявился в больницу. Легкая улыбка появилась на губах Чанбина, печаль с его лица исчезла, и все его черты, казалось, засияли, как солнечный свет, пробивающийся сквозь облака после шторма. Его пальцы снова скользнули в волосы Феликса, не в силах долго оставаться в стороне, и он потянулся, чтобы прижаться губами к губам парня, которые, по его мнению, были притягательнее любого наркотика и слаще любого меда. — Почему у меня такое чувство, — спросил Чанбин, как только отстранился, — что ты все равно злишься на меня? Хватка Феликса на плечах Чанбина немного усилилась. — Я не сержусь на тебя. — Значит, ты на что-то злишься. Феликс вздохнул, а затем вздохнул еще немного, прежде чем, в конце концов, решил выложить все свои мысли — плохие и уродливые, те, о которых он сожалел, что вообще подумал, и те, которые все еще крутятся в голове. Не было смысла что-либо скрывать от своей второй половинки; он знал, что Чанбин все бросит, если откажется объяснять, и отведет его в душ, чтобы помыть, в чем он отчаянно нуждался, но в начале их отношений он обнаружил, что никогда не было хорошим решением скрывать что-либо от того, о ком он хотел знать все. Это гноилось бы в его собственном мозгу, разрастаясь как уродливое чудовище, пока однажды он не сломается. Феликс никогда больше не хотел этого делать. — Я не сержусь, — ответил Феликс, теребя пальцами застежку цепочки, висящей на шее Чанбина, — Я просто… Ты же знаешь, каким стал босс после того, как я связался с тобой, верно? Он больше не пускает меня на территорию, а даже если и пускает, то всегда заставляет меня стоять в стороне, далеко-далеко от любой опасности, — его глаза опустились, отводя взгляд от теплых карих глаз Со, когда он добавил тихим голосом, — Я просто чувствую, что если бы я был там сегодня, понимаешь, с ними, возможно, ничего этого никогда бы не случилось. С Джисоном все было бы в порядке, с мистером Хваном все было бы в порядке, и с боссом Сынмином тоже все было бы в порядке. Он думает, что мы ничего не замечаем, но я знаю, что он плакал перед тем, как прийти навестить Джисона. Почему-то мне кажется, что во всем этом виноват я. Чанбин молчал целую минуту, мучительно долгую, отмеченную тиканьем часов, и Феликс снова поднял взгляд, как раз когда Со ответил, его слова были медленными и с оттенком неуверенности: — Это плохо, если я скажу, что рад, что Сынмин бережет тебя от опасности? — Это неплохо, это естественно, — пожал плечами Феликс, губы изогнулись в слабой улыбке, — В конце концов, наши жизни теперь зависят друг от друга. Если со мной что-то случится, это также может… Чанбин прервал его, покачав головой. — Нет, нет. Я рад не этому. Я имею в виду, да, часть меня беспокоится о том, что я могу упасть замертво во время встречи, что определенно было бы «слишком ужасно» для моего редактора, — он сделал короткую паузу, пораженный очаровательным смешком, сорвавшимся с губ Феликса, — но это не единственная причина, по которой я рад, что ты в безопасности. Я имею в виду, давай, поверь в меня, любимый, я не настолько эгоистичен. На щеках Феликса появился застенчивый румянец. — Я знаю, что это не так. Нежно сжимая талию Ли, Чанбин продолжил, все время удерживая взгляд Феликса: — Даже если бы нам не было суждено стать родственными душами, даже если бы наши жизни не были связаны друг с другом, я бы так же волновался за тебя и так же радовался, что ты в безопасности, — его рука снова скользнула по щеке младшего, большим пальцем проводя по ней успокаивающие круги. — Потому что я люблю тебя, Феликс, и я обещаю тебе, даже если бы нам не было суждено стать родственными душами, я бы находил тебя в любой жизни. Уши Феликса приобрели глубокий красный оттенок, как будто кто-то закрасил кончики, а воротник его костюма внезапно стал слишком душным, даже горячим. Тем не менее, он нашел в себе силы спросить: — Это новая строчка из твоей книги? — На самом деле так и есть. Тебе нравится? — Нравится. — Я так и думал, — с веселой улыбкой, все еще украшавшей его губы, Чанбин убрал одну из рук со своего плеча, чтобы подержать ее, взгляд автоматически остановился на золотой Метке на пальцах Феликса, идентичной той, что была на его собственных. Его улыбка медленно погасла, свет с его лица снова потускнел, как опускается занавес, и, проведя большим пальцем по линии, он рискнул спросить, — Было бы лучше, если бы… если бы нам не было суждено стать родственными душами, верно? Феликс нахмурился и повернул лицо Чанбина к себе, заставляя его встретиться с ним взглядом. — Что ты имеешь в виду? Беспокойства, отразившегося на ангельских чертах Ли, было достаточно, чтобы Чанбин заставил себя улыбнуться, чтобы успокоить Феликса, но вскоре оно исчезло, не найдя опоры. — Я просто имею в виду, что если бы мы не были родственными душами, твоя Метка все еще была бы серой, и ты мог бы заниматься любимым делом. Мы могли бы по—прежнему встречаться, и ты бы ни о чем в своей жизни не жалел. Мне кажется, все, что я смог дать тебе за последние два года. Сожаления. Все лицо Феликса потемнело, челюсти крепко сжались, а карие глаза вспыхнули огнем, и Чанбин рефлекторно немного откинулся назад, совершенно уверенный, что сейчас получит пощечину. — Ты сумасшедший? — Феликс кипел от злости, грубо вытирая слезы, которые посмели сбежать из его глаз. — Как ты мог сказать мне что-то подобное? Сожаления? Ты думаешь, я сожалею о том, что я твоя родственная душа, ты думаешь, я сожалею о связи с тобой? — Нет, это не… — Я ни о чем не жалею, когда дело касается тебя! Конечно, иногда мне кажется, что я мог бы быть более полезным в офисе, мог бы сделать что-то, что действительно помогает людям, меня могли бы похвалить за навыки, которыми я обладаю, вместо печенья и брауни, которые я пеку, но неужели ты думаешь, что я когда-нибудь, когда-нибудь предпочту убивать людей и врываться с оружием в пустые многоквартирные дома, чем провести всю свою жизнь с тобой и состариться вместе с тобой? — он прижал тыльную сторону ладоней к глазам, сдерживая поток слез. — Ты такой ужасный, что сказал что-то подобное. Я не могу поверить, что ты сказал это мне. Ты одна из немногих хороших вещей, нет, лучшая вещь в моей жизни прямо сейчас, и ты просто… ты просто… — Прости, прости, — Чанбин снова обнял Феликса, снова прижимая его к своей груди. — Прости, я не хотел тебя расстраивать. Я просто не хочу, чтобы ты винил себя за то, что вышло из-под твоего контроля. Ты выглядел таким грустным и таким виноватым во всем, я просто… я просто иногда чувствую, что сдерживаю тебя. — Ты меня не сдерживаешь, — шмыгнул носом Феликс, намеренно вытирая сопли о рубашку Чанбина, а затем нерешительным, слегка смущенным голосом признался, — Я… я также рад, что я сейчас здесь, с тобой, а не в больнице. Или на кушетке в морге. — Даже не думай об этом. Иначе на этот раз я по-настоящему разозлюсь на тебя. — Прости. После того, как выплеснулись последние слезы и напряжение в груди значительно уменьшилось, снова сделав его невесомым, Феликс откинулся назад, чтобы посмотреть на свою вторую половинку. Нежными пальцами он потянулся, чтобы взять руку, обнимающую его за плечи, а затем наклонился, чтобы прижаться губами к золотой Метке на безымянном пальце Чанбина. Несмотря на то, что она никогда не меняла цвет или качество, никогда не ржавела и не бледнела, на мгновение он мог поклясться, что Метка замерцала, ровная золотая поверхность засияла, как мерцание звезд — или, может быть, это был просто плод его воображения, переполненного идеями сказочного романа. Сжимая руку Чанбина в своей, Феликс одарил парня широкой, лучезарной улыбкой — той, которая всегда заставляла его вторую половинку забывать все слова. — Я люблю тебя очень, очень, очень сильно. Я могу жалеть обо всем остальном, но никогда о тебе. — Это нечестно, это нечестно, — пробормотал Чанбин, качая головой, и выпрямился с дивана, — Ты не можешь просто так улыбаться и ожидать, что я буду сидеть спокойно. Феликс вскрикнул от неожиданности, пораженный внезапным движением, но его слова были прерваны поцелуем, на этот раз глубоким и обжигающим, который Чанбин прижал к его губам. Пальцы скользнули в его волосы — руки Со, казалось, никогда не отрывались от них надолго — и слегка наклонили его голову, чтобы поцелуй стал еще глубже. Чанбин провел языком по складке губ Феликса, и Ли раздвинул их, как вторую натуру, тело инстинктивно прижималось ближе к прикосновениям старшего, ища прилива блаженства, которое всегда охватывало его, когда он был в объятиях Чанбина. Когда они отстранились, тяжело дыша и раскрасневшись, на губах Феликса тут же появилась усмешка, когда он увидел, что покраснел не он один. Более того, Ли был почти уверен, что чувствует себя лучше, чем Чанбин, у которого покраснели уши и шея, возможно, даже ниже. Феликс медленно облизал губы, просто чтобы еще больше подразнить Чанбина, и заработал крепкое сжатие бедер, когда Со провожал их в их комнату. — Ты ел шоколад? — Феликс нахмурился, легонько подтолкнул Чанбина за плечи и снова облизнул губы — на этот раз в порядке проверки. Со вздохом он сказал, — Ты съел все брауни, которые я оставил в холодильнике, не так ли? Я говорил тебе не есть их все! — «Их всех»? Их было только две! — Чанбин усмехнулся, потянулся вперед, чтобы поцеловать руку, которой Феликс прикрывал свой вздох, — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, любимый. — Врешь, их было четыре! Я оставил четыре брауни, я помню. — Проверь это сам, если ты мне не веришь, — Чанбин убрал руку Феликса ото рта, обхватил ею свои плечи, прежде чем притянуть его для еще одного поцелуя, и еще, и еще, пока он не перестал понимать, где заканчивается один и начинается следующий. Его руки скользнули под куртку Феликса, стягивая ее и позволяя ей упасть на пол, точно так, как он всегда представлял, и иногда заканчивал тем, что делал, наблюдая, как Феликс собирается по утрам, и наслаждался тихим вздохом, слетевшим с губ Ли, когда он пинком захлопнул дверь в их комнату и прижал его к ней. Чанбин отстранился, чтобы дать им отдышаться, и опустил голову, чтобы уткнуться носом в шею Феликса. — Итак, — спросил он, пальцами вытаскивая ткань рубашки младшего из штанов, — сколько шоколада ты попробовал? Хватит на два брауни? Или на четыре? Феликс, все еще находившийся в процессе обретения голоса, в ответ только крепче обхватил ногами талию Чанбина. Он позволил своим пальцам перебирать волосы Со, в то время как мягкие губы прокладывали дорожку по линии подбородка и вниз по горлу, цитрусовый аромат наполнял его чувства, а теплые руки сжимали его талию. Возможно, это было потому, что он еще раз собственными глазами увидел, какими ужасными люди могут быть друг с другом, с теми, кого они должны были любить, что-то такое, что заставляло его хотеть вернуться в комфорт своего собственного убежища. Или, может быть, это было потому, что он только что обнажил свое сердце перед Чанбином, и хотя это не было редкостью, оно никогда не переставало наполнять его сердце благодарностью и любовью. Возможно, именно по этой причине он чувствовал себя таким нуждающимся прямо сейчас, почти отчаянно желая почувствовать Чанбина, всего его целиком, и убедить себя, что, несмотря на то, насколько мрачным выглядит мир снаружи, он все еще может быть прекрасным. Что жизнь все еще может быть сказкой в таком темном и жестоком мире. Однако он еще не полностью утратил рациональность. — Мне… мне все еще нужно принять душ, — выдохнул Феликс, выгибаясь всем телом, когда Чанбин пососал отметину у него на шее. — Мне нужно избавиться от этого больничного запаха. Мне кажется, от меня пахнет антисептиком или чем-то в этом роде. — Ты сладко пахнешь, — ответил Чанбин, небрежно целуя расцветающий красный синяк, и устремил свои темные глаза с полуприкрытыми веками на Феликса, — Ты также невероятно сладок на вкус. Но, — продолжил он, когда Феликс добродушно закатил глаза, — если ты хочешь принять душ, давай устроим тебе душ. — Ты пойдешь со мной? Ты уже принял душ, не так ли? — спросил Феликс. Он планировал заскочить в душ один, хорошенько помыть свое тело и привести себя в порядок, чтобы выглядеть более соблазнительно, несмотря на то, что Чанбин всегда уверял его, что он будет выглядеть привлекательно даже в мешке из-под муки. Феликс не особенно беспокоился о своей внешности — Ли знал, что хорош собой, — но он только что вернулся из больницы. Кто знал, как плохо от него может пахнуть под всей его одеждой? К своему удивлению и легкому облегчению, вместо того, чтобы поставить его на землю, Чанбин переместил его, удерживая одной рукой под бедрами, чтобы другой рукой открыть дверь ванной. В ответ на вопрос Феликса, который был уместен, но сейчас не важен, Чанбин взглянул на него, в глазах блеснуло веселье — что никогда не бывает хорошо, когда дело касается его второй половинки. О, Боже. — Конечно, я это сделал, — ухмыльнулся Чанбин, его пальцы быстро справились с пуговицами на рубашке Феликса, и, наклонившись вперед, он понизил голос до шепота, чтобы добавить, — Но кто сказал, что я собираюсь принимать душ, любимый?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!