Вернутся к фанфику

8. Научись играть.

13 июля 2024, 20:30
Сынмин снова готовил. Хенджин заметил, что он часто занимался подобными вещами: готовил, убирал, чинил вещи по дому (причиной почти всего ущерба, нанесенного дому, был сам гнев Сынмина), сортировал мусор, подстригал газон снаружи — по сути, занимался всеми видами домашней работы, которые можно было доверить хорошо обученному, хорошо оплачиваемому персоналу. Он знал, что у Сынмина более чем достаточно денег для этого; было бы смешно предположить, что человек, который может выкладывать пятьдесят миллионов вон в месяц на стремительную сделку, заключенную исключительно назло, не сможет позволить себе батальон рабочих для всех своих домашних нужд. Но Хенджин также знал, что Сынмин скорее перережет себе горло, чем впустит незнакомца в свой дом — если, конечно, он не связал их своей прихотью с помощью Душевного Контракта. Прошло два дня с тех пор, как он «спас» Сынмину жизнь, а на него накричали, проигнорировали и дали взамен отвратительный на вид суп — который, к удивлению Хенджина, оказался довольно вкусным, с кусочками курицы вместо крысы — и почти неделя с тех пор, как он начал жить с Сынмином. Продолжительность может показаться очень короткой, оглядываясь назад, но этого было достаточно для Хенджина, чтобы отодвинуть несколько слоев разума Кима и взглянуть на хаос, бушующий под ним. На самом деле, если быть до конца честным, ему потребовалось на это не больше дня. В самом деле, это было не очень сложно. Сынмин носил свое недоверие и одиночество как плащ на плечах, их присутствие проявлялось во всех его манерах — в том, как его рука всегда теребила пистолет в кармане, когда он был вне дома, в том, как он отказывался есть или пить все, что ему предлагали, в том, как его взгляд часто скользил к входной двери, как будто он кого-то ждал. Вес всего этого был таким осязаемым, таким тяжелым, что иногда Хенджин был уверен, что если он проведет рукой по плечу Сынмина, то обнаружит не ткань, тепло и плоть, а камни и лед. Хван удивлялся, как никто до сих пор не заметил, насколько одинок был Сынмин и как ужасно он это скрывал. Если бы Ким был кем-то другим, и если бы он был кем-то другим, и если бы они встретились где-то в другом месте, возможно, столкнулись друг с другом на улице или в кафе, в другом мире, в другой жизни, у Хенджина было смутное подозрение, что он бы обернулся и обнял Сынмина. Хван нахмурился, покачал головой и нахмурился еще сильнее, когда его ноги затормозили на самой верхней ступеньке неоправданно широкой лестницы. Обезболивающие, которые он принял пару часов назад, должно быть, снова воздействуют на его мозг. Его тело никогда нормально не переносило обезболивающие или какие-либо лекарства, как будто оно пыталось покончить с собой. Как будто оно знало, что однажды он избежал смерти, и пыталось снова вернуть его к предопределенной судьбе. Встряхнувшись еще раз, Хенджин возобновил спуск, касаясь пальцами текстурированной поверхности стены с одной стороны, на случай, если его тело решит сдаться на полпути и вместо этого отправит его вниз. Он остановился, снова нахмурившись, в тот момент, когда понял, что группа миниатюрных картин, которые висели на стене, была убрана, заменена тремя большими полотнами, изображающими бирюзовое море в различных состояниях движения. Быстрый беглый взгляд вокруг подсказал ему, что Сынмин увлекся покупками. Снова. Ход рассуждений о том, почему нельзя держать посох, Хенджин мог понять, но это — это пристрастие к покупкам, не менее дорогих предметов домашнего обихода, выходило за рамки его понимания. Он пробыл здесь всего неделю, а весь интерьер огромного особняка претерпел радикальные изменения по меньшей мере дважды. За исключением гранитного кофейного столика в гостиной, который, Хенджин был уверен, оставался нетронутым исключительно потому, что он натыкался на него при каждом проходе, дом совсем не был похож на тот, в который Хван вошел, или, точнее, забрался через балкон. Коричневые, жесткие кожаные диваны были заменены единственным S-образным бирюзовым диваном — как он теперь мог на нем спать? — сероватые стены приобрели жемчужно—белый оттенок — когда Сынмин успел все это покрасить? — мраморных кухонных шкафов давно не было, их место заняли деревянные с замысловатой резьбой — неужели он проспал весь ремонт кухни? Он мог продолжать, и продолжать, и продолжать. Из-за того, что тот проводит ночи в больнице с Джисоном, утро и полдень в офисе и пару часов вечером дома, прежде чем снова отправиться в больницу, Сынмин мог бы и не спать, если бы успевал красить стены и менять люстры. Нет, Хенджин был совершенно уверен, что Ким вообще не спал. Только этим утром, где-то около шести, он проснулся от невыносимой боли, разливающейся по его наполовину зажившим ранам, и решил прогуляться, подышать свежим воздухом, чтобы облегчить боль — только для того, чтобы найти Сынмина на заднем дворе, склонившегося над дном пустого бассейна и дочиста отскребающего его стенки, все еще в одежде, в которой он был в больнице. Если бы Хенджина не вырастили настоящие убийцы, он бы закричал от шока. И если бы ему не было поручено избавиться от Сынмина, что ему в конечном итоге пришлось бы сделать, он бы определенно сам отвез его в больницу и поместил в психиатрическое отделение. Сейчас Хенджин зашел на кухню, отчасти потому, что ему было любопытно увидеть густой ароматный пар, поднимающийся из кастрюли перед Сынмином, а отчасти потому, что ему нечем было заняться в восемь утра буднего дня. Он мог бы снова заснуть — тупая боль в плечах и спине побуждала его к этому, — но его связь со страной грез прервалась пару часов назад, и все благодаря Сынмину; потребуется время, чтобы восстановиться. Мышцы на руке Сынмина, видимые из-за закатанных рукавов, пальцы, обхватившие ручку деревянной ложки, которой он размешивал суп, плечи, которые были относительно расслаблены, плавно переходящие в наклоны — каждая клеточка тела Сынмина напряглась, как у солдат, готовящихся к атаке, еще до того, как Хенджин сказал: — Ты снова готовишь для меня крыс? Сынмин проигнорировал его. Не было причин связываться с кем-то вроде Хенджина первым делом с утра или в любое другое время дня, если уж на то пошло, и еще больше ухудшать его и без того хрупкое психическое здоровье. Даже при том, что тогда ему хотелось разбить себе голову о ближайшую стену, оглядываясь назад, это было источником небольшого облегчения, даром божьим, когда он вернулся из больницы в тот первый день и нашел Хенджина спящим, совершенно живым, а не мертвым. Возможно, Судьба, спустя столько времени, решила сжалиться над ним. С тех пор было негласно установлено, что, возможно, Хенджину не нужно было повсюду сопровождать Сынмина, чтобы выполнить свою часть сделки, теория, которая только укреплялась каждый раз, когда Ким выходил из дома один и возвращался, чтобы найти Хвана, растянувшегося без рубашки на диване в гостиной, пристально глядя в экран телевизора, где хищник, казалось, всегда разрывал на части какую-нибудь добычу в National Geographic. Он не сомневался, что Хенджин переключился на этот конкретный сегмент только тогда, когда открылись входные двери, обозначающие его прибытие. Сынмин сделал глубокий вдох, позволяя насыщенному аромату бульона из говяжьих костей, тушащегося на плите, наполнить его чувства, вместо того, чтобы позволить невыносимо громкому звуку шагов, приближающихся в его сторону, раздражать его еще больше, чем они уже раздражали. Покой, внутренний покой, абсолютный покой. Он еще раз глубоко вздохнул, заставляя свой разум сосредоточиться на распорядке дня. Сначала он собирался навестить Джисона в больнице и заставить его съесть весь этот суп вместе с рисом, который он уже упаковал. Какого черта Хенджин идет ко мне? Во-вторых, он собирался посетить судмедэкспертов, чтобы узнать, нашли ли они что-нибудь на зазубренном лезвии, которое они взяли из квартиры Секача, орудии убийства. Какого черта Хенджин не спит прямо сейчас? Неужели он не может просто поспать пару месяцев и оставить меня, нахуй, в покое? В-третьих, он собирался попросить Феликса составить список людей, которые… Перетягивание шнурка, завязанного в бант на спине, провокационный шепот «сексуальный фартук» — и все амбициозные планы Сынмина по достижению душевного спокойствия вылетели в ближайшее окно. Прежде чем он смог даже остановить себя, прежде чем он смог даже подумать о последствиях своих действий, Сынмин в ярости развернулся и ударил Хенджина прямо по лицу деревянной ложкой, заставив его немного пошатнуться. Резкий звук отскочил от мрамора и стекла, его эхо смешалось с легким шипением боли, которое издал Хенджин, стуком деревянной ложки, выскользнувшей из руки Сынмина и упавшей на пол, — и испуганным вздохом, который издал Ким, когда понял, что натворил. Его взгляд метнулся к Кровавому Кольцу, пальцы уже дрожали, когда он поднял руку, и его сердце подпрыгнуло к горлу, каждый удар был вопросом: Я умру? Что я наделал? Я умру? Я умру, верно? Я умру? Я умру? Я умру? Я умру, верно? Почему у меня так сильно болит рука? Я умру? При таких темпах он, несомненно, собирался довести себя до сердечного приступа еще до того, как яд успеет сделать свое дело. Цвет центрального камня стал чуть темнее или это только его воображение? Его сердце колотилось громко и быстро, как будто пыталось перекачать всю кровь, пока еще было на это способно, и у Сынмина не было выбора, кроме как ждать, дыхание застревало в горле, как огромный, нерастворимый комок жевательной резинки. Прошли секунды, возможно, минуты, но… ничего. Ничего. Пшик. Он все еще стоял тут, живой, дрожь в его пальцах переросла в тупую боль, сковывающую мышцы руки, которой он размахивал ложкой, и, если не считать общего учащенного сердцебиения и остановки дыхания, которые характеризуют близкое соприкосновение со смертью, Сынмин чувствовал себя странно нормальным. Не мертв. Никаких признаков приближающегося сердечного приступа. Он согнул пальцы, энергично встряхнул руку, возможно, надеясь, что кольцо ослабнет и упадет, а затем согнул пальцы еще немного. Ким знал о ястребином взгляде Хенджина, который, без сомнения, метался между ним и кольцом и оценивал их обоих молчаливым, мертвым взглядом, но Сынмина это не волновало. Если кольцо каким-то образом не смогло понять, что он только что «участвовал в действиях, направленных на причинение мистеру Хван Хенджину физического вреда», возможно, прямо сейчас «магия», которая связывала его с Душевным Контрактом, бездействовала, и, возможно, он мог бы снять кольцо и положить конец всей этой нелепой шараде в этот самый момент. Однако «магия», которая привязывала кольцо к его пальцу, должно быть, была активна. Кольцо не поддавалось. — Какого черта оно не снимается? — пробормотал Сынмин себе под нос, крепко стиснув челюсти и потянув за кольцо. — Снимись с моего пальца, если не собираешься работать. Даже при том, что он должен был испытывать облегчение от того, что это не сработало, единственное, что Ким чувствовал прямо сейчас, было разочарование, проистекающее исключительно из-за явной возможности того, что он мог потерять сон и, возможно, рассудок из-за чего-то несущественного. — Может быть, это действительно сработает. Может быть, ты просто ударил меня недостаточно сильно, чтобы возыметь какой-либо заметный эффект. — А? — Сынмин поднял глаза, слегка дезориентированный внезапным отчаянием, охватившим его, и растерянно нахмурился, когда увидел тонкий порез, идущий по всей длине скулы Хвана. Он действительно так сильно ударил Хенджина? Его рот открылся, слова извинения инстинктивно подступили к горлу, когда старший прижал пальцы к порезу, чтобы стереть капли крови и супа, прилипшие к его коже, черты лица исказила тихая гримаса. Сынмин закрыл рот, прежде чем эти глупые слова успели сорваться с языка. Извинения? Он не бил Хенджина так сильно, и даже если бы ударил, он не собирался извиняться перед Секачем. Они не заслуживают извинений. Снова придав своему лицу нейтральную маску, Сынмин убрал пальцы с кольца, признав поражение, поднял ложку с пола и снова обратил свое внимание на суп, кипящий на плите. Или, по крайней мере, попытался это сделать. Было трудно сохранять даже подобие самообладания и думать о чем-то другом, когда Хенджин стоял рядом с ним, всего в паре шагов, устремив на него темный пристальный взгляд, как будто ожидая, что его снова ударят, ожидая, что он проверит границы заключенного ими Душевного Контракта. Минута продолжительного молчания, прерываемого только слабым бульканьем жидкости, а затем, вздохнув, Хван обошел Сынмина, подошел к холодильнику с другой стороны и открыл его, чтобы достать немного льда для небольшой припухлости на его щеке. Как по маслу, плечи Сынмина расслабились, когда шаги стихли, и снова напряглись, когда они снова приблизились к нему. — Ты можешь просто оставить меня, блять, в покое? — сказал он, помешивая суп с легким остервенением. — Если ты ждешь ответа на вопрос, почему кольцо не сработало, у меня его нет, хорошо? Так что просто… — Я не хочу знать, почему кольцо не сработало, — ответил Хенджин, прислоняясь к барной стойке и катая кубик льда по щеке. — Мне было бы все равно. Сынмин усмехнулся, в последний раз помешал суп и выключил плиту, прежде чем повернуться к Хенджину. Руки скрещены, ложка свисает с кончика одной ладони. — Ты думаешь, я настолько глуп, чтобы поверить, что кого-то вроде тебя не волнует единственное, что мешает тебе убить меня? — ухмылка, танцующая на губах Хенджина, стала шире, тайной, наполненной высокомерием, и глаза Сынмина сузились, когда внезапная, не совсем невозможная идея оформилась в его мозгу. — Ты что-то знаешь о кольцах, не так ли? Ты знаешь, как они на самом деле работают, и ты знаешь, почему это… оно не сработало на этот раз. Верно? — Такой отчаянный. Тебя так сильно пугает мысль о смерти, принцесса? Я думал, ты все это любишь, — поднявшись из-за стойки, Хенджин неторопливо подошел к Сынмину, снова и снова перекатывая между пальцами тающий лед. Как он и ожидал, челюсть Кима сжалась сильнее, хватка на ложке усилилась, и хотя Сынмин ничего так не хотел, как отойти и увеличить расстояние между ними, он стоял на своем, отказываясь приклоняться перед Секачем. Ухмылка на лице Хенджина превратилась в сводящий с ума восхитительный оскал. Сынмин был сплошным противоречием, возможно, самым интересным из всех, с которыми он сталкивался, и Хенджин обнаружил, что ему хочется распутывать все это, выправлять и переставлять все запутанные кусочки, чтобы Ким, каким он был сейчас, был потерян для мира еще до того, как Хенджин убьет его. Повеселись. Поиграй. Не хочешь? О, не волнуйся, подумал Хенджин, я собираюсь поиграть. — Не волнуйся, — сказал Хван, протягивая руку, чтобы оставить крошечный кусочек льда, который к этому моменту превратился в плоский диск, на стойке позади Сынмина, его рот был всего в нескольких дюймах над ухом младшего. — Я не собираюсь позволить тебе умереть в ближайшее время. Возможно, я что-то знаю или ничего не знаю о Кровавых Кольцах, но я точно знаю, что должен защитить тебя. И я буду защищать тебя, даже если ты этого не захочешь, — выпрямившись, он добавил, — Однако, если ты хочешь взять дело в свои руки, ты волен бить меня столько, сколько захочешь, знаешь, проверить, действительно ли действуют Кровавые кольца. В тот момент, когда ты упадешь замертво, ты поймешь, что они это сделали. Прошло несколько мгновений, показавшихся вечностью, в течение которых глаза Хенджина, темные и обычно невыразительные, загорелись легким восторгом от тени, упавшей на карие глаза Сынмина. Огонь, который горел в них, потускнел, теперь не видно даже тлеющего уголечка. Это была его собственная месть за жгучую боль, пульсирующую в его щеке. Судя по тому, как губы Кима были сжаты в тонкую линию, по тому, как он свирепо смотрел на него, по тому, как все его тело было напряжено от готовности, Сынмин определенно собирался ударить его снова, в этом у Хенджина не было сомнений. Но Сынмин этого не сделал. Вместо этого он прошептал: — Почему ты делаешь это со мной? — он прекрасно понимал, насколько наивно прозвучал этот вопрос, но как только слова полились, сдержать их было невозможно. Или даже сделать их спокойными, пристойной громкости. — Какого черта ты со мной так поступаешь? Для тебя все — игра? Моя жизнь для тебя игра? Ты хоть представляешь, что я… — Сынмин сделал паузу, тяжело дыша, крепко сжав зубы, когда слова угрожали сорваться с его губ, готовый обнажить свое сердце перед убийцей. Отвратительно. — Я знаю, что для тебя все это весело. Я знаю, тебя не волнует ничего, кроме получения твоих гребаных денег, но все, что я делаю, все, что я делал, важно, и если ты не собираешься мне ничего рассказывать, тогда оставь меня, блять, в покое, — сделав шаг вперед, Ким понизил голос до шепота, чтобы добавить, — Я не собираюсь выпрашивать у тебя обрывки информации, и если ты думаешь, что я игрушка для твоего извращенного развлечения, тогда испытай меня. Я могу превратить твою жизнь в сущий ад, не тронув и волоска на твоей голове. Окинув Хенджина уничтожающим взглядом, полным немалого презрения, Сынмин двинулся, чтобы обойти его, но прежде чем он успел сделать хотя бы шаг вперед, руки обхватили его за обе руки, пальцы впились в ткань и плоть, и он был прижат к деревянной стойке. Лезвие проткнуло тонкий хлопок его рубашки, все еще горячая кастрюля позади него обдала его спину жаром, и, охваченный новой волной гнева, Сынмин попытался оторвать пальцы Хенджина от своих рук. — Отпусти ме… — Игра? Ты был тем, кто хотел, чтобы я был твоим сторожевым псом, — ответил Хенджин, в его голосе слышался ледяной холод, его слова были острыми, как острие иглы, — Ты был тем, кто включил в сделку Душевный Контракт и Кровавое Кольцо, ты был тем, кто сказал всем, что я твой телохранитель, даже твой парень. Ты тот, кто превратил все это в игру только потому, что тебе было скучно и ты хотел опьянеть от возможности держать Секача на поводке. И теперь ты думаешь, что можешь ныть, плакать и выставлять меня каким-то монстром, в то время как сам играешь роль расстроенной девицы только потому, что все больше идет не так, как ты хочешь? Глаза Хенджина были подобны шторму, сотни, тысячи оттенков тьмы клубились на его поверхности, как рябь на неспокойном океане, каждая искорка кипела тем же гневом, который вырвался вперед в ту первую ночь, и если бы Сынмин не боролся с огнем в спине и не пытался вырвать руки из хватки Хенджина, он был бы немного самодовольным из-за того, что получил удовольствие от этого. Хенджина. Хватка на его руках была такой крепкой, что должны были остаться синяки — все его предплечья уже онемели — и гримаса промелькнула на его лице, как только его руки, в попытке оттолкнуть Хвана, коснулись теплой кожи, а не ткани, потому что, конечно же, Хенджин снова был без рубашки. Если бы это было вообще возможно, пальцы, обхватившие его руки, сжались бы еще сильнее, и на мимолетный миг у Сынмина возникла дико возмутительная мысль, что Хенджин пытается испытать пределы своего собственного Кровавого Кольца. В конце концов, если ему сошло с рук ударить старшего по лицу и пустить кровь, возможно, у Хенджина тоже была некоторая свобода действий. Какой болевой порог нужно преодолеть, прежде чем кольца соизволят наказать нарушителя? Насколько сильно они могут — будут — причинять друг другу боль, прежде чем окончательно умрут? У Сынмина было неприятное ощущение, что у Хенджина есть ответ на оба этих вопроса. — «Ты хоть представляешь, через что я прошел?» Это то, что ты хотел сказать, верно? — прошептал Хенджин, его губы почти касались уха Сынмина, и тот обнаружил, что снова застыл. — У тебя есть хоть какое-нибудь гребаное представление о том, через что я прошел? Из-за твоего дедушки, из-за всей твоей организации, из-за этого мира, где таким богатым людям, как ты, все сходит с рук? Если ты захочешь начать сравнивать жизни сейчас, ты быстро поймешь, что твоя — рай по сравнению с адом, в котором была моя. Ты не можешь сделать ничего, абсолютно ничего, что могло бы ухудшить ситуацию. Тяжело дыша, Сынмин встретился взглядом с Хенджином, и оттенок уязвимости в этих бесстрастных глазах, словно взгляд за занавес, заставил Кима остановиться, в ушах зазвенело эхо слов парня. — Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду — что сделал мой дедушка? Хенджин не ответил. Вместо этого он отпустил Сынмина грубым рывком и отошел, выражение его лица было замкнутым, а эмоции снова недоступными. Он провел рукой по своим длинным волосам, задержав сжатые в кулак пальцы на макушке, а затем опустил руку, прежде чем пригвоздить Сынмина затуманенным взглядом. — Знаешь, было бы лучше, намного лучше всего этого, если бы мы оба просто убили друг друга той ночью. Но теперь, когда ты начал эту игру между нами, научись играть, если не хочешь, чтобы тебя убили. Не в настроении слушать ответ Сынмина, который, как он подозревал, в любом случае будет больше злых, бесполезных угроз, Хенджин развернулся и вышел из кухни, оставив Сынмина стоять у стойки с онемевшими руками и на мгновение отключившимся разумом. Необоснованные обвинения и откровенные угрозы летали взад и вперед в этом пустом пространстве, и Сынмин обнаружил, что его взгляд и внимание сосредоточились на удаляющейся спине Хенджина, или, точнее, на шрамах, которые тянулись горизонтально по всей длине позвоночника Хенджина. Методично, точно, и в мягком свете солнечного света, проникающего через окна, углубления выглядели как повернутые тюремные решетки. И как бы он ни старался, Сынмин не мог избавиться от тревожащего чувства, что его дед сыграл определенную роль в том, что они оказались там. В конце концов, хотя он утверждал, что никогда им не пользовался, хлыст был любимым оружием его дедушки.

***

Минхо заполнял отчет о ходе операции по имплантации постоянного хрусталика, которую он провел днем ранее, когда раздался тихий стук в дверь его кабинета. Он ответил быстрым «войдите» — ошибка новичка — и едва успел поднять глаза, как на него обрушилось множество поспешных слов, их чрезмерно жизнерадостный тон был очевидной попыткой подбодрить ужасное заявление. — Доктор, шеф Кан хочет, чтобы вы осмотрели пациента в VIP-люксе на пятнадцатом этаже. Палата № 1503. Минхо вздохнул, еще мгновение любовался широкой, ободряющей улыбкой на лице медсестры, а затем снова перевел взгляд на экран перед собой. — Я занят. — Он хочет, чтобы ты был там через десять минут. — Сейчас обеденный перерыв. — Это важно. — Я не знаю ни одного пациента в VIP-палате, которому требовался бы осмотр глаз. Если это так важно, пришлите доктора Со. Он врач общей практики, он справился бы с работой намного лучше меня. И в последнее время он поднимает шум из-за того, что у него нет шанса лизнуть сапог какого-нибудь богача. Медсестра прикусила губу, брови сошлись в глубокую морщину, как будто она очень старалась вспомнить что-то, что ей определенно не следовало забывать, и, щелкнув пальцами, наконец ответила: — Шеф Кан сказал мне, что вы скажете что-то подобное! И он также попросил меня передать вам, что, «если ты потратишь двадцать минут своего о-о-очень напряженного дня на то, чтобы проведать того пациента в VIP-палате, он повысит тебе зарплату на десять процентов в этом месяце», — тихо прочистив горло, она добавила ровным голосом, — Это все его слова, доктор, не мои. О, Минхо не сомневался в первоначальном источнике этих слов. Все это дело — это внезапное, необъяснимое назначение пациенту в VIP-каюте — попахивало доктором Каном, неряшливым заведующим офтальмологическим отделением, и у него было неприятное ощущение, что Судьба, должно быть, также сыграла значительную роль в организации чего-то из этого. Он ущипнул себя за переносицу двумя пальцами. Медсестра еще не передала ему никаких медицинских файлов и даже не назвала имя этого пациента, но Минхо уже знал, кто это. Не потому, что он кого-то «выслеживал», а потому, что не было никого другого, к кому он мог бы так удобно подтолкнуть, кроме человека, которого перевели в VIP-номер два дня назад — в ночь на День катастроф, как он назвал это. Человек, которого он избегал как чумы последние два дня, человек, которого, он знал, Ли не сможет избегать всю оставшуюся жизнь. Минхо снова перевел взгляд на медсестру. — Повышение в десять процентов? — она кивнула. Он усмехнулся про себя. Минхо ни за что не хотел, чтобы в обозримом будущем на него снова кричали и угрожали смертью, ни больше ни меньше, на пустой желудок, за жалкие десять процентов прибавки к его в остальном существенной зарплате. — Прибавь мне двадцать пять процентов, и я пойду наверх. Глаза медсестры расширились, она крепче сжала папки в руках. — Э… доктор Ли, я не могу гарантировать что-то подобное. Понимаете, это не совсем в моей компетенции. — Я не прошу тебя делать это. Позвони доктору Кану и скажи ему, что, если он хочет, чтобы я потратил двадцать минут своего такого напряженного дня и поднялся в VIP-люкс, тогда ему лучше повысить мне зарплату на двадцать пять процентов. — Я не думаю… я не думаю, что он согласился бы на это. — Тогда ладно. Пожалуйста, располагайся, спасибо, что пришла, приятного обеда, — ответил Минхо, широко улыбнувшись ей, а затем демонстративно вернул свое внимание к наполовину заполненному отчету о проделанной работе. Медсестра переминалась с ноги на ногу, неуверенная, стоит ли ей просто уйти или попробовать свои силы в убеждении еще раз, но через несколько секунд громкий звонок заставил ее принять это решение. Украдкой взглянув вверх, Минхо увидел, как она выудила телефон из кармана своей медицинской формы, отвернулась, прежде чем ответить на звонок, а затем продолжила кланяться, извиняться и объяснять всю ситуацию — без сомнения, шефу Кану. Минхо не уловил ничего из разговора — ее слова были больше похожи на непрерывный поток воды, чем на бессвязные фразы, — но когда она наконец повесила трубку и повернулась с глубоким вздохом, он понял, что вывод был в его пользу. — Шеф Кан сказал мне, что готов повысить вам зарплату на двадцать пять процентов. — Идеально, — натянув дружелюбную улыбку, Минхо встал со стула, немного размял больные пальцы, а затем подошел к медсестре, протягивая руку за файлами, которые ему не были нужны. — Итак, кто этот пациент, которого я должен осмотреть?

***

Джисон и Феликс наклонились, их лица выдавали ощутимое предвкушение, струящееся по их венам, когда они смотрели, как яркие шарики кружатся и подпрыгивают внутри прозрачного тренажера для снятия стресса. Затаив дыхание, они ждали, пока машина медленно остановится с тихим щелчком, а затем издали стон в унисон, когда выкатился сиреневый стресс-шар. Снова. В двенадцатый раз подряд. — Я сдаюсь. Не может быть, чтобы эта штука не была подстроена, — заявил Джисон, откидываясь на мягкие, как зефир, подушки своей больничной койки, — Я имею в виду, что внутри всего пять фиолетовых шариков… — Сиреневых. — …внутри сиреневые шарики, и нам удалось получить один и тот же дурацкий цвет двенадцать раз подряд? Не имеет смысла. — Я не знаю, — Феликс бросил недавно приобретенный стресс-мяч в сторону Джисона. — Кажется почти волшебным, не так ли? Похоже на предчувствие? — О, пожалуйста, не начинай снова. — Нет, просто подумай об этом минутку, хорошо? — сказал Феликс, наклоняясь вперед в плюшевом кресле, которое он тащил всю дорогу от угла до кровати Джисона, и даже с его вниманием к мячу в руках, Хан чувствовал на себе напряженный, возбужденный взгляд своего коллеги. В любой момент, возможно, менее чем через десять секунд, Феликс собирался соединить невидимые точки и направить весь этот разговор в сторону родственных душ. — Может быть, это подсказка, — размышлял Феликс, — Может быть, может, получение сиреневых шариков двенадцать раз подряд что-то значит, ты знаешь, возможно, Судьба косвенным образом намекает тебе на твою вторую половинку. Джисон—а, — он еще больше наклонился вперед, пытаясь выдержать взгляд Джисона, который был демонстративно отведен от него, — сиреневый цвет и цифра двенадцать тебе кого-нибудь напоминают? Возможно, ты недавно встречал кого-то? Неестественная, слегка тревожащая одержимость Феликса родственными душами перешла точку невозврата два года назад, когда он встретил свою вторую половинку и сблизился со своей собственной, и Джисон был полностью выведен из себя этой заезженной линией разговора, чувство, которое усилилось еще больше, когда другой голос, низкий и полный высокомерия, зазвучал в его мозгу, шепча слова «предназначенная вторая половинка». Если бы он не был втайне рад и благодарен за то, что кто-то рядом с ним, Хан бы очень красочно рассказал Феликсу, что именно он думает о родственных душах и людях, которые ищут подсказки в несущественных вещах, чтобы найти свою вторую половинку. Со вздохом он оттолкнул лицо Феликса, приложив палец ко лбу. — Нет, мистер Шерлок. Ни одна из этих вещей мне никого не напоминает, — ответил он, — Ни сиреневый цвет, ни число двенадцать. Черт возьми, я даже не знаю разницы между сиреневым и лавандовым, для меня все фиолетовое. — Хм, — Феликс откинулся назад, постукивая пальцем по центру губ, как будто он действительно сравнивал себя с детективом. — Ты знаешь, в этом нет смысла. Я имею в виду — это настолько специфично, что должно что-то означать, возможно, аромат сирени, или свитер номер двенадцать, или… — Ладно, ладно, хватит, я могу справиться с таким количеством бреда только за день, — сказал Джисон, махнув рукой, чтобы положить конец всем абсурдным предположениям, прежде чем они полностью выйдут из-под контроля, а затем указал на сумку Феликса, содержимое которой было забыто с того момента, как Ли увидел тренажер для снятия стресса. — Расскажи мне, что сейчас происходит в SPS, что я пропустил? Помоги мне наверстать упущенное, чтобы я не выглядел идиотом, когда вернусь. — Ты все еще ведешь себя как идиот, даже когда знаешь, что происходит, — со вздохом и покачав головой, Феликс подошел, чтобы забрать пачку файлов, которые он принес, и Джисон улыбнулся в ответ, даже усмехнулся, поскольку жало от этих слов было не таким болезненным, как могло быть раньше. Он был идиотом, но Хан где-то прочитал или, вероятно, выдумал это в один из моментов тихого самоанализа, что первый шаг к избавлению от своего идиотизма и некомпетентности — это принять правду о том, что ты на самом деле идиот. Никаких опровержений, никаких возражений, только простой, неопровержимый факт. Как только у него появился четкий базовый уровень собственных умственных способностей, Джисон обнаружил, что гораздо легче найти способы повысить этот уровень, и он также обнаружил, к собственному удивлению, что трудно обижаться на то, что уже принял как истину. Хан опустил взгляд на покрытый сиренью мяч в своих руках и медленно сжал его, наблюдая, как податливая поверхность выпячивается между его пальцами, а смайлик на нем превращается в зажатое выражение. Он снова выпустил его и несколько раз похлопал по круглой голове. Оглядываясь назад, казалось довольно трудным поверить, что всего пару дней назад Джисон паниковал и плакал в отделении неотложной помощи только потому, что очнулся один в больнице — воспоминание все еще заставляло его содрогаться от ужаса; теперь он даже не мог вспомнить, когда в последний раз открывал глаза, а Феликса или Сынмина не было рядом с ним, первый почти всегда взвинчен, готов к череде выговоров, а второй — к тому, что он никогда не плакал, и последний всегда смотрел куда-то вдаль, прежде чем его взгляд в конце концов находил взгляд Джисона. В последнее время, каждый раз, когда Хан видел Сынмина, он не мог не чувствовать, что, возможно, находится в гораздо лучшей ситуации, чем то, что происходило с его боссом. Несмотря на то, что это он застрял в больнице, не в состоянии даже встать с постели без посторонней помощи, с его запавшими глазами и призрачной бледностью, Сынмин выглядел так, будто это он должен быть госпитализирован вместо него. Джисон не сомневался, что его босс очень мало спал или, возможно, вообще не спал, что только заставляло его чувствовать себя более виноватым каждый раз, когда он открывал глаза ночью и видел Сынмина, сидящего, даже не дремлющего, рядом с его кроватью на кресле или табурете, и чувствовал себя еще более виноватым, когда позволял мягкому, твердому шепоту Сынмина: — Возвращайся ко сну, Джисон, все в порядке, я здесь. Кроме общих вопросов о его самочувствии, они мало разговаривали; Сынмин, казалось, предпочитал пялиться и хмуриться на стену, как будто он смотрел на что-то невидимое для всех остальных, и Джисон, к своему собственному удивлению, обнаружил, что ценит это молчание. Как по маслу, Феликс приезжал в шесть утра, Сынмин уходил домой примерно на час, а затем возвращался с удивительно вкусной едой — Хану все еще было трудно поверить, что ее приготовил его босс, — прежде чем, наконец, уйти в офис. Боже, как он когда-либо мог подумать, что Сынмин не знает, как заботиться о людях или дарить привязанность? Это было незаметно, но это было так, другое, но не менее интенсивное, чем громкие заявления о любви и привязанности, к которым Джисон привык или которых он искал. Это было так и этого… этого было достаточно. Джисон в последний раз сжал сиреневый шарик в своих руках, улыбаясь смайлику, которая стала шире на его поверхности, когда он отпустил его, а затем отложил его в сторону, чтобы сосредоточить все свое внимание на файлах, которые разложил для него Феликс. На этот раз он не собирался подводить Сынмина. Они только начали обсуждать недавнюю линию расследования, которой занимался Феликс, в основном вращающуюся вокруг девушки Пак Соен, которая должна была быть освобождена под залог на этой неделе по просьбе Сынмина, когда дверь в VIP-номер открылась. Джисон поднял взгляд, его глаза встретились с теми же неестественными карими, которых он надеялся избегать всю оставшуюся жизнь, и его настроение немедленно испортилось, падая быстрее, чем достигало пика. Совершенно не подозревая о тени, омрачившей лицо Джисона, Феликс выпрямился, чтобы поприветствовать Минхо, сплошные улыбки и поклоны, квинтэссенция вежливости и уважения. — Здравствуйте, доктор. Приятно познакомиться! Мы… я вас раньше не видел — вы новый врач Джисона? Все в порядке, верно? С его отчетами о рентгеновских снимках и всем прочим? Минхо, будучи буквальным воплощением спокойствия и теплоты, которым он и был — по крайней мере, внешне, усмехнулся Джисон, — ободряюще улыбнулся Феликсу в ответ, подходя и становясь по другую сторону кровати Хана. — Я не его новый доктор. Э… мистер Ли, я полагаю? — Да, мистер Ли Феликс. Минхо кивнул. — Верно. Я доктор Ли Минхо. Доктор Лим останется постоянным врачом Джисона и зайдет около пяти или шести. Я здесь для обычной проверки, просто чтобы узнать и сообщить вам, как у него дела, — он пролистал папку, которую держал в руках, прежде чем вытащить соответствующий отчет и передать его Феликсу. — Его рентгеновские снимки в порядке, на самом деле, довольно хороши. В ребрах, которые он сломал, шестом и седьмом с левой стороны, произошло существенное улучшение, — указал он, поскольку Феликсу, казалось, было трудно определить что-либо на рентгеновском снимке. — Прошло всего три дня, но мозоль, новая кость, начала формироваться, что примечательно, поскольку этот процесс занимает не менее недели, но… — Судьба, вероятно, пытается увести меня от тебя, — пробормотал Джисон себе под нос. — Но, — продолжил Минхо, пропустив слова мимо ушей, — рядом с местом перелома небольшая припухлость, что совершенно нормально. Это привело бы к некоторому дискомфорту…. — Как будто все это время мне было очень комфортно. — …но, учитывая, как быстро реагирует тело Джисона, мы ожидаем, что опухоль постепенно уменьшится через день или два. — Это здорово, правда? — сказал Феликс, возвращая рентгеновский снимок Минхо, чтобы тот мог занести его в медицинскую карту Джисона. — Э, а как же рана у него на голове? Прошлой ночью он жаловался на сильную боль. — Она была? — спросил Минхо, озабоченно нахмурившись, в тот самый момент, когда Джисон посмотрел на Феликса, смущенно нахмурившись, и сказал: — Боль была? — Да, — кивнул Феликс, переводя взгляд с одного на другого, — Босс сказал мне сегодня утром, что ты плохо спал прошлой ночью, ты бормотал что-то о том, как у тебя болит голова. Он вызвал медсестру, она дала тебе обезболивающее, но… не могли бы вы, пожалуйста, проверить один раз? Чтобы убедиться, что все в порядке? Последняя часть была адресована Минхо, который, не теряя времени, выполнил эту просьбу, и прежде чем Джисон смог произнести хоть слово протеста, пальцы врача наклонили его лицо и задели повязку, и на мгновение Джисон не мог вспомнить, из-за чего он был так зол и раздражен несколько секунд назад. От дуновения сирени — модного шампуня, теперь он был уверен в этом — цифры на его мониторе, регистрирующие частоту сердечных сокращений и уровень кислорода, вышли из равновесия, и было непросто не смотреть на Минхо, когда повязка с его головы разматывалась с нежностью, которая, по какой-то причине, казалась невероятно интимной. Я глупый. Я жалкий. Теперь, когда я это знаю, мне просто нужно перестать быть глупым и жалким. Сжав пальцами одеяло на коленях, Джисон глубоко вздохнул и уставился прямо перед собой на стену, сосредоточив все свои чувства на расшифровке ее цвета — оливково-зеленый? шалфейно-зеленый? — вместо того, чтобы позволить им плыть по течению к волнам сирени, исходящим от каштановых волос Минхо, которые, без сомнения, на ощупь были такими же мягкими, как и выглядели. Минхо, явно больше заинтересованный тем, что происходило снаружи головы Джисона, чем внутри нее, слегка наклонил ее в сторону и убрал окружающие волосы, чтобы получше рассмотреть рану над левым ухом. — Кажется, все идет хорошо, никакой инфекции или чего-то еще, насколько я вижу. Она покрылась коростой и больше не должна быть проблемой, — он сделал паузу, положив пальцы на линию подбородка Джисона, и продолжил кусать губы в раздумье — зрелище, от которого Хан демонстративно отводил взгляд. Промычав и кивнув, Минхо наконец выпрямился, отбросил использованные бинты в сторону, чтобы их выбросили, и снова взял файл Джисона. — На мой взгляд, все в порядке, не думаю, что нам нужно будет больше перевязывать рану. Сейчас все еще больно? Джисону потребовалось смущающее количество времени, чтобы осознать, что вопрос адресован ему. — Нет… э… не настолько сильно? — когда его голос стал таким скрипучим? Минхо нахмурился, что-то записывая внутри файла. — Ты можешь оценить эту боль по шкале от одного до десяти? — Вероятно, одиннадцать из десяти, — пробормотал Джисон, раздражение, которое сдерживалось, снова захлестнуло его. Встревоженный его ответом, Феликс втянул воздух, снова прижав руки к груди, Минхо бросил взгляд в его сторону, очевидно пытаясь оценить точность этой оценки, и у Джисона не было выбора, кроме как со вздохом исправить, — Всего три или четыре из десяти. Не так уж много. Минхо смотрел на него еще мгновение, мгновение, которое, без сомнения, потратил на то, чтобы пошутить о чем-то серьезном, прежде чем снова вернуться к записи чего-то в папке. — Как боль в груди? — Чувствую себя как в аду. — По шкале от одного до десяти? — Двадцать, — эта часть была правдой. Почему-то это было даже хуже, чем в тот раз, когда в него стреляли, и Джисон не мог не задаться вопросом, действительно ли его кости восстанавливаются или ломаются снова. Минхо вздохнул. — Я скажу им увеличить дозировку обезболивающих. Образование новых костей иногда может вызывать боль, особенно когда они восстанавливаются так быстро, как в твоем случае, но через несколько дней все пройдет. Беспокоиться не о чем, — с тихим щелчком он закрыл папку, положил ее на маленький столик у кровати и вытащил наушники стетоскопа, висевшего у него на шее. — Я бы хотел на всякий случай проверить твои легкие, чтобы убедиться, что воздухообмен в норме. Прежде чем Джисон смог остановить себя, он обнаружил, что отвечает: — Ну, а я бы хотел выброситься с балкона прямо сейчас. Жаль, что у всех нас не может быть всего, что нам хочется. — Джисон-а! Что ты вообще… — слишком потрясенный и запаниковавший, чтобы сомневаться в здравомыслии Джисона, Феликс повернулся к Минхо, предлагая ему шквал извинений, некоторые из которых звучали подозрительно как «он ушиб голову, ты знаешь, должно быть, что-то напутал». Минхо вздохнул и, дружелюбно улыбаясь, отмахнулся от извинений Феликса своими ободряющими словами. Несмотря на его настойчивые попытки удержать взгляд на младшем Ли, Минхо обнаружил, что переводит его на Джисона, разочарованный, но слегка обеспокоенный раздраженным поведением Хана. Прежде чем он смог начать просить Джисона о сотрудничестве, взгляд Минхо рассеянно скользнул к файлам и фотографиям, разбросанным по кровати, и одна фотография, сделанная и увеличенная с удостоверения гражданина, выскочила из скопления бессмысленных цветов и текстов, сразу привлекая его внимание. — Э… это, — он наклонился, чтобы осторожно поднять фотографию, надеясь, что при этом не испортит какие-либо улики. Он понятия не имел, как все это работает, но поскольку ни один из двух людей, агентов по профессии, не остановил его, возможно, с ним все будет в порядке. — Эта девушка… я ее знаю. — Ты ее знаешь? — спросил Феликс, наклоняясь вперед, чтобы взглянуть на фотографию в руке Минхо, хотя она была ему так же знакома, как его собственное лицо. — Пак Соен? — Да, да, мне кажется, я ее где-то видел, — Минхо сделал паузу, снова прикусив нижнюю губу, пока ломал голову над ответом, игнорируя раздраженное бормотание Джисона: — Поздравляю, ты получаешь приз за просмотр ежедневных новостей. У Минхо было ноющее чувство, что он видел эту девушку в больнице, скорее всего, именно в этой больнице, и его мысли путались, просматривая сквозь туманное пятно все отчеты о ходе работы, которые он написал, операции, которые провел, и пациентов, которых он лечил. Пациенты, которых он лечил. Пациенты. — Да, теперь я вспомнил, — сказал он, поднимая глаза, чтобы встретить выжидающий взгляд Феликса. — Она была здесь, в отделении скорой помощи, пару недель… нет, три недели назад. Она только пришла где-то в середине моей ночной смены, у нее были синяки на лице, один глаз сильно заплыл, и множество других синяков на руках. Я помню, потому что она сама пришла в больницу, без скорой помощи, и она настояла на том, чтобы не вызывать полицию. Сказала мне, что ее отец уже в пути. Девушка на фотографии, которую он держал в руке, была красива в нетрадиционном стиле, заставляющем выглядеть вдвойне: прямые волосы, широко посаженные глаза и улыбающееся лицо. Но девушка, с которой он обращался той ночью, как теперь вспоминает Минхо, была в таких синяках, с таким разбитым и затравленным выражением в глазах, что трудно было поверить, что это один и тот же человек. Вероятно, поэтому ему потребовалось так много времени, чтобы узнать ее. — Значит, ее отец приходил той ночью? — спросил Феликс, обменявшись быстрым взглядом с Джисоном. Его карие глаза были полны едва сдерживаемого предвкушения, и Хан разделил бы это чувство сам, если бы ужас не начал расползаться по его венам в тот момент, когда Минхо взял в руки ту фотографию. — Э… кто-то действительно пришел с ней увидеться, — ответил Минхо, слегка нахмурив брови, — но он не был похож на ее отца, знаешь. Ему было под 20, возможно, брат или что-то в этом роде, но он не забрал ее с собой. Она осталась на ночь, а затем ушла очень рано на следующее утро. Он оставался с ней, я не знаю, может быть, около получаса? — Ты проверил его метку? — Конечно, — ответил Минхо, выглядя слегка обиженным этим вопросом, — Мы проверяем каждого на наличие отметок. Она была серой, а не черной, если вас это беспокоит. Знаете, мы бы не впустили его, если бы он был Секачом. Феликс пожевал губами, прокручивая в уме эту информацию, чтобы найти что-нибудь, с чем он мог бы поработать. Сынмин сказал ему просмотреть показания всех Секачей, которых они арестовали до сих пор, на предмет намеков относительно источника — человека, места, чего угодно — зазубренных лезвий, которые они использовали. Девяносто девять процентов этих данных оказались бесполезными в этом отношении, заполненными одними и теми же отрепетированными ответами, подобными культовым: Откуда у тебя клинок? От нашего лидера. Кто твой лидер? Я не знаю, — но девушка, Пак Соен, была единственной, кто признался в обмен на защиту, что какой-то мужчина посетил ее, дал ей клинок и сказал ей «спасаться, потому что никто другой не собирался». Она отказалась разглашать какую-либо дополнительную информацию, заявив, что будет мертва, если они узнают, и Сынмин положил конец допросу, когда она запаниковала и допустила легкий приступ. Возможно, подумал Феликс, человек, которого Минхо видел той ночью, мог быть тем же мужчиной, который подошел к ней. Что может быть лучше для подстрекательства кого-то к мести, чем когда он ожесточен и залечивает свои раны? Феликс снова посмотрел на Минхо. — Доктор, вы сможете опознать этого человека, если увидите его снова? — Конечно, — пожал плечами Минхо, — я даже поговорил с ним о состоянии девочки, сказал ему, что ей нужно отдохнуть несколько дней. Если хотите, я также могу достать вам его имя из журналов посетителей, оно должно быть где-то там. — О, это было бы здорово! — Феликс снова сцепил руки, на этот раз не от смятения, а от восторга. Чистый восторг от того, что у него наконец появился шанс проявить себя, наконец-то получить что-то из всех «бесполезных» вещей, которые ему велели делать. — Будете ли вы готовы приехать в офис SPS и дать официальное заявление? Ничего серьезного — просто вопросы, которые я вам уже задавал. — Конечно, конечно, я был бы рад помочь. Феликс почти подпрыгнул в воздух, размахивая обоими кулаками, и быстро вытащил телефон из кармана. — Я должен сообщить об этом боссу, — сказал он, уже направляясь к двери. — Я сейчас вернусь, Джисон-а. Доктор, не могли бы вы, пожалуйста, побыть с ним, пока я не вернусь? — Минхо кивнул, улыбнулся, и Феликс вышел за дверь, оставив его наедине с Джисоном. Который не произнес ни единого слова за весь разговор, который, очевидно, заставил одного из агентов SPS танцевать от радости. Он, вероятно, раздражен, потому что у меня есть кое-какая полезная информация, подумал Минхо, снова вставляя стетоскоп в уши. — Теперь, могу я проверить твои… — Тебе не следовало этого делать, — прошептал Джисон, стискивая одеяло между пальцами так сильно, что костяшки побелели, а на руках вздулись вены. На мгновение Минхо был полностью уверен, что он был прав, а Хан разозлился, потому что у него была информация. Но затем Джисон взглянул на него, и карие его широко раскрытые глаза наполнились таким раздражением, таким беспокойством и таким страхом, что Минхо больше ни в чем не был уверен. Он позволил стетоскопу упасть обратно на шею. — Что ты имеешь в виду? Вам, ребята, явно нужна помощь, и я… — Нет, нет, нет, нам не нужна твоя помощь. Делай все, что должен, но не приходи на допрос. Поддельная амнезия, скажи им, что ты принял эту девушку за кого-то другого, или просто… просто вообще уедь из страны. Отправься в путешествие на некоторое время, но не… не приходи на допрос. Со вздохом Минхо засунул руки в карманы своего докторского халата. Он был прав. Это было в нем. С каждой встречей с Джисоном он чувствовал, что вселенная дает ему еще одну причину, почему они никогда не смогут полюбить друг друга. Еще одна причина, по которой Джисон был явно не в его вкусе. Неспособность отделить профессиональную жизнь от личной? Есть. — Послушай, — ответил Минхо, — если это про тот день, то… — Это не из-за того, что произошло на днях, хорошо? — сказал Джисон, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы и задаваясь вопросом, почему его так беспокоит то, что Минхо накинул метафорическую петлю на собственную шею. Он плотнее закутался в одеяло, смутно отметив, что сейчас было бы намного лучше устроить стресс-бал, и голосом, в котором слышалось легкое возмущение, добавил, — Я знаю, что я некомпетентен, но я не настолько некомпетентен, чтобы не разделять свою профессиональную и личную жизни. Я говорю тебе держать рот на замке, потому что ты явно достаточно глуп, чтобы не видеть, что подвергаешь свою собственную жизнь опасности. Минхо нахмурился, сбитый с толку, слегка виноватый и совершенно неспособный понять ход рассуждений Джисона. — Я не подвергаю свою жизнь «опасности». Это абсурд. Я просто расскажу вам, ребята, что я знаю об этом человеке, а потом пойду своей дорогой. — Да? И что произойдет после того, как ты скажешь нам, кто этот человек? После того, как ты опознаешь этого человека, дашь нам его точный фоторобот, расскажешь, как он выглядит? — Надеюсь, вы пойдете и поймаете его? — Что с тобой будет, идиот? — ответил Джисон, совершенно сбитый с толку тем, что кто-то с действующей медицинской лицензией может быть таким наивным и совершенно глупым во всех других отношениях. Прежде чем Минхо успел открыть рот и дать ему еще один нелепый ответ, Джисон повернулся на кровати лицом к нему полностью, игнорируя боль, которая при этом пронзила его грудь, и придал своему голосу как можно больше торжественности. — Этот парень, которого ты видел с той девушкой, вполне может быть одной из первых улик, которые нашла SPS относительно источника и распространения этих зазубренных лезвий. — Тогда почему ты хочешь, чтобы я не… — Если это правда, — настаивал Джисон, пригвоздив Минхо затуманенным взглядом, — тогда это также правда, что человек, которого ты видел, работает на очень, очень опасную организацию, и если они каким-то образом узнают о тебе, в чем я не сомневаюсь, они уже знают, они убьют тебя за то, что ты передал нам его информацию. Черт возьми, ты в опасности даже сейчас, поскольку поговорил с этим человеком, и он знает, что ты можешь опознать его, если захочешь. Ты все еще жив, потому что либо они еще не осознали свою ошибку, либо хотят, чтобы ты остался жив. Так что просто… просто, пожалуйста, хоть раз подумай головой и держись подальше от всего этого, просто уезжай из страны, если сможешь. Горло Джисона горело, он не привык к таким внезапным, непрерывным нагрузкам, и его прерывистое дыхание эхом отдавалось в последовавшей тишине, пока он не отрывал взгляда, жесткого, но наполненного безмолвной мольбой, от лица Минхо, надеясь уловить искру осознания в тех чертах, которые он все еще, по какой-то забытой богом причине, находил красивыми. Он не забыл слов Ли двухдневной давности и не простил его ни за одно из них, но Джисон не был настолько мелочным — по крайней мере, ему нравилось верить, что он не был настолько мелочным, — чтобы позволить парню, даже такому высокомерному и отвратительному, как Минхо, идти прямо навстречу буквальной опасности. Задетый его отказом и запаниковавший от подтекста слов Минхо, он, возможно, поклялся убить его, но угрожать человеку смертью — это одно, а стоять в стороне и ничего не делать, когда он перерезал себе горло, — совершенно другое. Неважно, как сильно Хан ненавидел Минхо, он не собирался позволить ему умереть. Смешок прорвался сквозь все его мрачные мысли, и брови Джисона нахмурились, его разум не мог осознать тот факт, что Минхо откровенно улыбался даже после того, как ему сказали бежать. Его следующие слова были достаточным доказательством, чтобы Джисон назвал Минхо полным идиотом, тем более что Ли не осознавал, что был идиотом. Он оступился на первом же шаге. — Никто не собирается меня убивать, — сказал Минхо тем же самоуверенным тоном, который он использовал, когда говорил Джисону, что они никогда не полюбят друг друга. — Если бы эти люди — эти очень, очень опасные люди ходили вокруг и убивали всех, кто их видел, они были бы гораздо большей проблемой, чем сейчас. Я имею в виду — в больнице было так много людей, которые видели этого человека той ночью, ты хочешь сказать мне, что он собирается начать перерезать глотки каждому из них? — Сколько человек, кроме тебя, было в отделении неотложной помощи, когда он прибыл? Сколько медсестер и другого персонала больницы? Или пациентов? — Это звучит как допрос, — отметил Минхо, издав смешок, который, как он надеялся, был беспечным, но Джисон продолжал смотреть на него теми же жесткими глазами — глазами, которые были полны слез во время их последней встречи, глазами, которые могли бы выглядеть симпатичными, если бы на них появлялись морщинки вместе с улыбкой. Полностью выдуманный образ улыбки Джисона промелькнул в голове Минхо без видимой причины, на пару мгновений дезориентировав его настолько, что он поймал себя на том, что отвечает, — Э… на другой кровати был пациент, но он спал, так что я предполагаю, что он не в счет. В тот вечер дежурили две или три медсестры, но они ушли на кофе-брейк, когда появился тот парень и… точно, охранники снаружи! Нет, подожди — охранники возле отделения скорой помощи на некоторое время отошли к главным воротам, потому что, я думаю, прибывал какой-то VIP-гость. Что ж, — добавил он, небрежно пожав плечами, — всегда есть камеры наблюдения и журналы посетителей. Я был не единственным, кто видел этого человека, поверь мне. Джисон прижал руку ко лбу, совершенно не зная, как двигаться дальше. Что он вообще делал, отговаривая потенциального информатора от предоставления им потенциально полезной информации? Ради бога, он был агентом SPS, и не то чтобы у них раньше не было информаторов. Каждому из них была предоставлена отличная защита свидетелей до и после того, как они предоставили свою информацию; они могли легко назначить одних из лучших агентов SPS для защиты Минхо. У них была бы необходимая информация, а у Минхо была бы жизнь, которую он заслуживал. Под защитой SPS ни один из информаторов не погиб. Но опять же, ни у одного из этих информаторов не было таких компрометирующих сведений о ком-то, кто мог быть причастен к распространению зазубренных лезвий среди нормальных людей — такого сценария, о котором Сынмин говорил на днях. Возможно, человек, стоящий за Секачами, на самом деле изменил свою стратегию, как предположил Сынмин, и Джисон знал, глубоко в своем сердце, что если этот человек решит прийти за Минхо и заставить его замолчать, они не смогут защитить его. — Не волнуйся, — сказал Минхо, протягивая руку, чтобы положить ее на плечо Джисона, но тут же отдернул ее, когда Хан бросил на него пронзительный взгляд. — Они не собираются меня убивать. — И почему ты так в этом уверен? Минхо пожал плечами: — Я врач. Глазной хирург, если быть точным. Ценный товар, если хочешь. И я видел это в дорамах, никто не убивает врачей, независимо от того, насколько плох становится мир. Самое большее, что они могли бы сделать, это, возможно, похитить меня и сказать, чтобы я зашил их раны или вылечил их глаза. Со мной все будет в порядке, пока я не совершаю никаких ошибок, и что ж, я ни за что не совершу ошибку, леча кого-то, — его слова закончились смешком — низким, глубоким звуком, который ясно указывал на то, что он счел возможность быть убитым за опознание человека столь же нелепой, как Джисон счел возможность того, что они родственные души. Хан застонал в свою руку, хотя ничего так не хотел, как закричать и встряхнуть Минхо, чтобы вывести его из высокомерного ступора, охватившего его. Идиот. — Но, эй, спасибо, что предупредил, — продолжил Минхо, в сотый раз засовывая стетоскоп в уши, — я буду держать наготове запасную медицинскую сумку на случай, если они придут меня похищать. Полный идиот.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!