Вернутся к фанфику

9. Знак честности.

14 июля 2024, 12:15
— Сядь. Взгляд Хенджина скользнул к фигуре, стоящей у дивана, переместился на антисептические салфетки и марлевые подушечки, которые были брошены на низкий кофейный столик, а затем вернулся к экрану телевизора. Он перевернулся на живот, глубже прижимая неповрежденную щеку к бархатной подушке под лицом. — Извини, принцесса, — ответил он, — Твоя собака сейчас не в настроении играть с тобой в мяч. — И я сейчас не в настроении с тобой спорить. Сядь, пока я тебя сам не поднял. Хенджин снова перевел взгляд на Сынмина. В рассеянном свете, отбрасываемом десятками мерцающих кристаллов в люстре, висящей над головой, лицо Кима представляло собой мозаику из света и тени, создавая поразительный контраст между подчеркнутой жесткостью его глаз и челюстей и уменьшенной мягкостью его щек и губ. В остальном он, казалось, тоже был в состоянии несогласия: прямые линии и гладкая ткань костюма, в котором он ходил на работу в тот день, контрастировали с растрепанными галстуком и воротничком, а также с растрепанными, растрепанными волосами, которые падали ему на глаза и делали их еще более затененными, чем они уже были. Для любого другого все это указывало бы на тайный сеанс поцелуев после работы, но Хенджин был совершенно уверен, что Сынмин провел последние несколько минут в своей машине, дергая себя за волосы и проклиная себя, обсуждая именно этот сценарий, прежде чем, наконец, подойти и отдать ему приказ. Честно говоря, Хенджин был полностью уверен, что Сынмин даже не удостоит его взглядом, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним, после того, что произошло тем утром. Когда они оба причинили друг другу боль своими словами и действиями, даже прекрасно зная, что не должны — могли, на самом деле, нет, хотя сейчас это спорно, учитывая, что они оба были все еще очень даже живы даже после этого. Сынмин уехал в больницу раньше обычного, прихватив с собой весь суп из говяжьих костей — что, по мнению Хенджина, было довольно мелочным поступком — и следующие несколько часов Хван провел в раздумьях, спал и задавался еще какими-то вопросами: Как он был все еще жив, формулируя мнение о супах на говяжьих костях, вместо того, чтобы рухнуть замертво даже после того, как причинил Сынмину такую боль? Почему не сработали Кровавые Кольца? И почему кольцо не снималось с его пальца, если оно не сработало? (К его запоздалому смущению, он сам провел довольно много времени в ванной, пытаясь снять кольцо с помощью мыла и воды) — Ты собираешься вставать или нет? Я не собираюсь стоять здесь и ждать тебя всю ночь. «Почему это ты здесь стоишь и ждешь тогда?» Хенджин хотел спросить, но не стал и вместо этого еще несколько мгновений пристально смотрел на Сынмина, пытаясь сам найти ответ на этот вопрос, что-то отличное от того, что было сразу очевидно: Ким нуждался в нем для своих собственных целей, и, следовательно, он не собирался позволить ему умереть, по крайней мере, в ближайшее время. Но по какой-то причине Хенджин не мог избавиться от чувства, что была другая причина для этого внезапного проявления щедрости, что-то, чего он не мог точно определить. Во что играл Сынмин? В ответ в его мозгу зазвучали голоса, некоторые его собственные, другие знакомые. Он внук этого ублюдка. Научись играть, если не хочешь, чтобы тебя убили. Поиграй. Ты начал эту игру. Не хочешь? С чрезмерно преувеличенным вздохом Хенджин поднял свое распростертое тело с дивана, опустив ноги на покрытый ковром пол, поскольку он выполнил приказ Сынмина и, наконец, соизволил сесть. Швы на его спине натягивали кожу, растягиваясь до такой степени, что было достаточно неудобно, чтобы ему захотелось почесать ее, но не настолько больно, чтобы препятствовать подвижности, как это было два дня назад. Он снова переключил внимание на экран телевизора, надеясь казаться поглощенным документальным фильмом о дикой природе, который сейчас выходит в эфир, положил бархатную подушку себе на колени и подвинулся, чтобы освободить немного места на выпуклой части S-образного дивана. Решив сохранять такое же молчание, Сынмин подошел, взял со стола антисептические салфетки и марлевые повязки и сел на освободившееся место как раз в тот момент, когда Хенджин подвинулся, повернувшись к нему голой спиной. Драматичный, но успокаивающий голос диктора доносился с телевизора, обсуждая очень специфическую тему когтей хищника, свет от люстры отражался от шрамов на спине Хенджина, и в центре груди Сынмина нарастало давление, стеснение, очень похожее на то, которое он почувствовал тем же утром. Несколько долгих минут Сынмин просто сидел, положив руки на предметы, лежащие у него на коленях, и пристально смотрел на эти шрамы. Некоторые отметины со временем почти выцвели, слившись с кожей вокруг них и делая расстояние между более красными, более заметными отметинами неравномерным, но более пристального взгляда было бы достаточно, чтобы сказать, что когда эти шрамы были нанесены — десять или одиннадцать лет назад, по оценкам Сынмина, — они располагались равномерно, расстояние было настолько небольшим, что они напоминали бы прутья птичьей клетки. Ким смотрел, смотрел и смотрел на них, ожидая, что в этом душераздирающем зрелище появится намек, и тишина становилась все длиннее и длиннее, пока его ожидание превращалось в отчаянное желание, которое переросло в тускнеющую надежду, и он обнаружил, что разрывается между желанием прикоснуться к ним и желанием никогда больше на них не смотреть. Он не сделал ни того, ни другого. И если Хенджин почувствовал на себе его взгляд, то ничего не сказал — никаких провокационных замечаний, никаких наполненных яростью обвинений, ничего — и его молчание только сделало давление в груди Сынмина еще более невыносимым. — Это сделал с тобой мой дедушка? — слова — вопрос, — которые горели внутри него весь день, сорвались с его губ тихим шепотом, и если бы он не так устал от всего, ему, возможно, стало бы стыдно сомневаться в ком-то, кто, несомненно, очень любил его. Хенджин взглянул на него через плечо с непроницаемым выражением лица. — Я думал, ты не собирался «выпрашивать у меня обрывки информации»? Сынмин сглотнул, подавляя готовую вырваться гневную реплику, и решил не отвечать. С легким вздохом он оторвал взгляд от красного шрама, проходящего между двумя центральными гребнями позвоночника, и переключил свое внимание на две повязки дневной давности, покрывающие швы Хенджина. Он едва начал поднимать край ленты, закрепляющей первый шов — на стыке руки и плеча, — когда Хенджин резко зашипел от боли, мышцы его спины рефлекторно напряглись, и проворчал: — Не надо, это больно. Ради бога, воспользуйся теплой водой, так ты разорвешь все швы. — У тебя хватает наглости жаловаться на боль после того, как ты превратил жизни других людей в ад, — пробормотал Сынмин себе под нос, на мгновение охваченный желанием просто сорвать ленту одним махом и разорвать все швы, но затем, раздраженно вздохнув, положил марлю и салфетки обратно на стол и прошел на кухню, чтобы подогреть воды для Его Величества. Даже когда он, наконец, снял ленту, используя большое количество воды, даже когда он промыл рану и тщательно продезинфицировал область вокруг шва антисептическими салфетками, игнорируя тихое шипение и морщины Хенджина, даже когда он наложил свежую стерильную марлю поверх первого шва, Сынмин не мог понять, что заставило его это сделать, ради всего святого. Он не был обязан ухаживать за ранами Хвана — они могли загноиться, несмотря ни на что, — и он не был обязан давать ему куриный суп для выздоровления, как он сделал в тот первый день. Ни одна из этих вещей не была частью их Контракта, который в любом случае казался фальшивым — не то чтобы Сынмин собирался проверять эту теорию, но все же — и он говорил себе в машине, снова и снова, что единственная причина, по которой он помогал Хенджину или даже был вежлив с ним, заключалась в том, что Хван был кладезем информации, и Сынмин не собирался упускать такую возможность, не добыв чего-то ценного. Это единственная причина? Да, Сынмин ответил голосу в своей голове, даже когда его разум представил ненужный образ Хенджина, обмякшего в его руках, кровь хлещет из его спины, чтобы заполнить невысказанные детали его ответа. Ким знал, что Хван «спас» ему жизнь только из-за их контракта, он знал, что не умер бы, даже если бы тот не спас ему жизнь, и Сынмин знал, что у Хенджина могли быть какие-то скрытые мотивы для того, что он сделал. Поводок можно использовать для сдерживания, но он не может вызвать лояльность, Сынмин знал это, возможно, лучше, чем кто-либо другой. Более того, он держал Секача в качестве телохранителя; было бы не чем иным, как глупостью ослабить собственную бдительность в его присутствии. Он наложил первую повязку, использовав гораздо больше медицинской ленты, чем требовалось на самом деле, и его взгляд невольно скользнул к уже зажившей ране сбоку на шее Хенджина — ужасному следу их первой встречи. Глаза Хвана были закрыты, и судя по тому, как они сидели прямо сейчас, друг за другом, это напомнило Сынмину о той ночи, воспоминания о которой начали проигрываться, как яркое кино. Он тянет голову Хенджина назад за длинные волосы, нож занесен для убийства. Хван смотрит на него пустыми глазами, ожидая, что его убьют. И то чувство неправильности, которое окутало его и перевернуло все с ног на голову. Даже сейчас, каждый раз, когда он смотрел на Хенджина с ненавистью в глазах, непрекращающийся шепот «неправильно, неправильно, неправильно» на мгновение овладевал его чувствами, и хотя этот голос отошел на второй план среди всего, что произошло в последнее время, иногда он становился настолько громким, что Сынмин чувствовал, что он на грани потери рассудка. Возможно, он действительно сходил с ума. В конце концов, Ким никогда раньше не слышал голосов и не был охвачен сверхъестественными чувствами. Возможно, у него были галлюцинации, сценарий, который не был бы слишком притянутым за уши, учитывая, что он даже не мог вспомнить, когда в последний раз надолго закрывал глаза. — Тот крысиный суп, который ты приготовил той ночью, был вкусным, — заметил Хенджин, его слова были перемежены морщинками, когда Сынмин снимал повязку со второго стежка, — Хотя я не нашел никаких крыс. Ты отфильтровал все мясо после варки? Плотно сжав губы, Сынмин снял последний кусочек повязки, не сбрызнув еще раз теплой водой. Хенджин снова зашипел от боли, но швы не разошлись, так что это можно считать победой в пользу Сынмина. Как он вообще мог надеяться на спокойный сон ночью, задавался вопросом Ким, когда все, даже его собственный разум, отказывалось давать этот покой? Его тянуло в стольких разных направлениях, что было чудом, что его разум не распался на тысячу кусочков. Преследуемый воспоминаниями о Джисоне, падающем без сознания на пол, обеспокоенный проблемой зазубренных лезвий, которые раздают нормальным людям с целью кровной мести, раздраженный и разгневанный присутствием Хенджина в его жизни и бременем, которое с этим связано, а теперь беспокоящийся о ком-то, о ком Сынмин не имел права беспокоиться, не после того, что он сделал. Минхо. Идиот. Сынмин не мог даже на унцию порадоваться тому факту, что у них наконец-то появился информатор, обладающий потенциальными знаниями, которые могли бы немного приблизить их к этой презренной организации, когда этот информатор был его другом — нет, знакомым — нет, кем-то, кого он когда-то знал. Он быстро отправил нескольких лучших агентов SPS для защиты Минхо, один из которых быстро вернулся с сообщением: «Мистер Ли Минхо не считает, что ему угрожает какая-либо опасность, и хотел бы попросить мистера Ким Сынмина воздержаться от таких грандиозных жестов в будущем, поскольку мистер Ли Минхо не хотел бы снова быть в долгу у мистера Ким Сынмина.» Идиот. Тем не менее, он сказал своим агентам присматривать за Минхо, также предупредил Чана и даже поспешил к девушке, Пак Соен, чтобы внести за нее залог, процесс, который занял неоправданно много времени. Он снова расспрашивал девушку о парне, который встретил ее в больнице, но она хранила молчание, отказываясь даже кивнуть головой в знак «да» или «нет», и Сынмину захотелось побиться головой о бетонные стены комнаты для допросов. С такой скоростью он был обречен сойти с ума. Я схожу с ума? Задумался Сынмин, накладывая марлевый тампон поверх второго шва. Или я просто устал? Было трудно сказать, так как и его разум, и его тело отказывались сотрудничать, и когда он моргнул, перед его глазами заплясали пятна. Ким моргнул снова. Пятна исчезли. Он закрепил верхний край повязки небольшим кусочком медицинской ленты, соблюдая особую осторожность, чтобы не коснуться шрамов от хлыста. Несмотря на годы, потраченные на изучение тел во всевозможных ужасных состояниях, Сынмин обнаружил, что его пугают шрамы Хенджина — нет, его пугал подтекст, стоящий за наличием этих шрамов. Острая боль пронзила его макушку, и в глазах на мгновение двоилось, когда он закреплял нижний край повязки. На этот раз потребовалось много морганий, чтобы зрение снова прояснилось. Звук телевизора пронзил его уши, заставив рефлекторно вздрогнуть, и внезапное желание лечь охватило его. Странно. Раньше ему никогда не хотелось лечь. Он прижал остатки медицинской ленты к марлевому тампону, пристальный взгляд снова переместился на шрамы Хенджина. Он хотел сосчитать их, посмотреть, сколько их было, но темные пятна снова заслонили его зрение. И на этот раз он не смог найти в себе силы убрать их. Хенджин снова закрыл глаза, как только боль от сорванной повязки сменилась алкогольным привкусом антисептика, но он резко открыл их, быстро моргая, чтобы привыкнуть к изменению освещения, в тот момент, когда на его плечо упала тяжелая тяжесть. Сбитый с толку и испытывающий еще большую боль, Хван оглянулся, а затем с мягким, веселым смешком опустил взгляд обратно на подушку у себя на коленях. — Послушай, принцесса, я твоя сторожевая собака, а не подушка. «Этого нет в контракте», как ты любишь говорить. Ответа нет. Пачка марлевых прокладок соскользнула с колен Сынмина и упала на покрытый ковром пол, издав слабый пластиковый звук, который был заглушен драматическим документальным саундтреком. Нахмурившись, Хенджин протянул неповрежденную левую руку, чтобы слегка встряхнуть Сынмина. — Хэй. Просыпайся. Иди спать в свою комнату. Я не собираюсь нести тебя или что-то еще, если таков твой план, — он вздохнул, раздраженный отсутствием реакции и задаваясь вопросом, насколько, должно быть, устал спать на буквальном убийце, выпрямился с дивана. Возможно, внезапное отсутствие поддержки заставило бы Сынмина очнуться. Сынмин не проснулся. Вместо этого его тело обмякло на диване, как у марионетки, у которой обрезали веревочки, в тот момент, когда Хенджин встал и повернулся, чтобы посмотреть на него. Коробка салфеток выскользнула из безвольных рук Сынмина, упав на пол с мягким стуком, и Хенджин, наконец осознав, обнаружил, что находится в подвешенном состоянии между явной паникой и явным неверием. Его глаза расширились, рот открывался и закрывался в шоке, руки двигались вперед и опускались обратно. А затем, когда паника победила, его ноги опустились на колени перед диваном, а руки легли на лицо и плечи Сынмина, чередуя сильные похлопывания и грубые пожатия. — Эй! Эй, эй, очнись! Сынмин! Проснись! — сказал Хенджин, сердце билось быстрее по мере того, как проходили секунды, а глаза Сынмина оставались закрытыми. — Эй! Очнись! Что, черт возьми, с тобой сейчас не так? Клянусь, если это шутка, я действительно убью тебя, когда ты откроешь глаза, — Хван еще раз грубо встряхнул Сынмина, запаниковав, а затем разозлившись, потому что тот запаниковал. Какого черта он паниковал? Хенджин сглотнул, звук почему-то был даже громче, чем стук крови в ушах, и снова переместил руки с плеч Кима на его лицо, совершая еще одну серию повторяющихся поглаживаний. — Сынмин, очнись, — он несколько раз позвал Сынмина по имени, ненавидя то, как умоляюще звучал его голос для его собственных ушей, особенно когда он принял форму мягкого, произнесенного шепотом «пожалуйста».

***

Всем ученикам с первого по шестой класс были предоставлены четырехдневные расширенные каникулы после сдачи экзаменов в середине года, и Сынмин, ученик третьего класса, уже планировал провести весь этот период в доме своих бабушки и дедушки. Он объявил о своем решении в тот момент, когда его родители вернулись домой усталые с работы, в запорошенных снегом пальто, и после нескольких часов обсуждения и просьб о пересмотре они в конце концов согласились. Его отец, в частности, казался более нерешительным по поводу всего плана, и Сынмин не мог понять причину этого нежелания, поскольку его отец отказался назвать ему какую-либо надлежащую причину для этого, кроме общего оправдания типа «твой дедушка занят». Сынмин быстро сообщил своему отцу, что дедушка сказал, что он никогда не будет слишком занят для своего «милого Минни», и у отца Кима не было выбора, кроме как уступить и согласиться отвезти его к дедушке на следующий день. Однако у Сынмина было сильное подозрение, что шум, который он поднимал всю ночь после первого раунда отказов, должно быть, сыграл значительную роль в изменении мнения его родителей. Сейчас они ехали к его бабушке с дедушкой, или, по крайней мере, Сынмин думал, что они должны были ехать именно туда, но поскольку его отец вел машину по воде, без поворотов или дорожных знаков, он не мог знать наверняка. Вид сверкающей голубой водной глади, простирающейся насколько хватало глаз, был Сынмину так же знаком, как вид его отца на водительском сиденье, и, помахав еще нескольким дельфинам и русалке, отдыхающей на огромном валуне, он снова устроился на заднем сиденье с книгой в руках. Через несколько мгновений его внимание снова начало рассеиваться. Было трудно оставаться неподвижным и читать книгу, когда его тело бурлило от возбуждения. По его мнению, он пропустил скучную поездку в машине и уже был в доме своих бабушки и дедушки, дедушка в нем души не чаял, а бабушка суетилась вокруг него, в то время как Ким с благоговением наблюдал, как люди в хороших костюмах подошли поговорить с его дедушкой словами, произносимыми так торопливо и шепотом, что Сынмин был уверен, что они разговаривают совершенно на другом языке. Секретный язык секретных агентов. Может быть, он мог бы уговорить Минхо и Чана сесть с ним за стол и расшифровать что-нибудь из этого. Возможно, они могли бы также придумать свой собственный язык и разговаривать секретными кодами. Сынмин болтал ногами взад-вперед, хихикая про себя, поднял глаза и увидел, что его мать смотрит на него с пассажирского сиденья с любопытным, веселым блеском в карих глазах, как будто она могла видеть его насквозь, но решила оставаться в неведении ради него. О, мам, ты понятия не имеешь, о чем я думаю. Сынмин снова хихикнул, мягкий звук смешался с плеском воды вокруг них. Немного успокоившись, Ким снова взял свою книгу, пролистал несколько страниц, чтобы выглядеть немного загадочно, а затем положил ее обратно на сиденье рядом с собой. Его взгляд переместился на родителей на передних сиденьях, и его улыбка стала шире, на этот раз легкомысленная по совершенно другой причине, когда он увидел, что его отец снова держит мамину руку в своей, а другой рукой рулит. Пальцы играли друг с другом, сцеплялись, разъединялись, а затем снова находили дорогу друг к другу, и мать Сынмина, так привыкшая к этому притворству, молча копалась в своем телефоне, время от времени нежно сжимая пальцы мужа. Улыбка Сынмина на мгновение померкла, ее место заняла хмурость, когда внезапная, тревожная мысль овладела им: мысль о том, что все это ненастоящее, за которой последовал образ — воспоминание? — его отца, распростертого на столе, безжизненные глаза смотрят на него, а на пол капает кровь. Кап. Кап. Кап. Ему не нужно было идти в другую комнату, чтобы убедиться, что его мать тоже мертва. Сонный Сынмин, который еще не осознавал, что находится во сне, выбросил этот образ из головы и вместо этого решил сосредоточиться на том, как его папа потирает большим пальцем внутреннюю сторону запястья его мамы. Это успокоило его, как однажды признался его отец, и Сынмин наклонился вперед на своем сиденье, желая узнать, как именно это работает. — Папа, — спросил Сынмин, кивая на руки родителей, — как тебя успокаивает вот так держать маму за руку? Мой классный руководитель сказал мне немного успокоиться на прошлой неделе. Помогает ли вот так держать людей за руки? Его мама рассмеялась, тихий, хихикающий звук заставил его отца отвернуться от Уотер-стрит и посмотреть на нее. Это не имело значения. Они все равно ехали прямо, и, более того, его отец был единственным, кто был одарен способностью управлять автомобилем на воде. — Твой папа, — ответила его мать после того, как ее хихиканье стихло, на лице осталась только теплая улыбка, — держит меня так за руку, потому что он уверен, что я не умру в ближайшее время и не заберу его с собой. — Да, верно, — ответил его отец, ворча так, что его мама рассмеялась еще больше, — Минни, ты же знаешь, что твой отец не такой эгоистичный человек, как говорит твоя мама, верно? — Да, я знаю. Вы родственные души, и наш учитель сказал нам в прошлом месяце, что родственные души любят друг друга и заботятся друг о друге. Она также сказала нам, что в близких отношениях нет места негативным чувствам эгоизма, — Сынмин слово в слово повторил объяснение своей учительницы, чем заслужил удивленно-гордый взгляд обоих родителей, которые затем перешли к шепоту друг другу: «Должны ли мы подумать о том, чтобы перевести его в более высокий класс?» «Почему ты хочешь это сделать?» Его родителям определенно нужно было придумать собственный секретный язык. Сонный Сынмин откинулся на спинку стула, положив руку на подоконник, чтобы понаблюдать за русалками, дельфинами и иногда за китом, который был намного, намного больше и симпатичнее, чем он себе представлял, резвящимся в воде снаружи. Инстинктивно он поднял левую руку, чтобы посмотреть на Метку Души на своем пальце. Она была серой, как и у всех его сверстников, но он надеялся, что она не будет серой долго после того, как ему исполнится восемнадцать. Сынмину было восемь, он все еще не подозревал об ожидающем его унылом мире и только гадал, кто будет его родственной душой. Как Судьба вообще решила, что два человека станут родственными душами? Он надеялся, что дело не в продолжительности проведенного ими времени; в этом случае либо Минхо, либо Чан были бы его родственными душами, поскольку он проводил почти все свое свободное время, играя с ними, и, хотя они были лучшими друзьями, Сынмин не хотел, чтобы кто-то из них был его суженой. Минхо был умен, и он нравился Киму, потому что придумывал самые интересные и откровенно опасные игры, но половину времени он был слишком высокомерным и властным, даже после того, как его мать, которая была экономкой у бабушки и дедушки Сынмина, говорила ему вести себя прилично. Чан был милее с ним, но также немного скучноват, потому что он всегда мешал им играть в эти интересные, но опасные игры. Сынмин потер пятно на безымянном пальце. Он надеялся, отчаянно надеялся, что Судьба выбрала для него кого-то другого, кого-то, кто войдет в его жизнь и перевернет ее с ног на голову — в хорошем смысле, конечно — и заставит его задуматься, как он мог жить без их присутствия до сих пор. Кто-то вроде Зорро, размышлял Ким, в маске, развевающемся плаще и с мечом. Было бы так здорово, если бы его родственная душа приехала на его восемнадцатый день рождения и унесла его в другой мир, прежде чем Минхо смог бы попытаться разбить его лицо в лепешку, как всегда. Затем Сынмин почувствовал что-то, сильное давление на внутреннюю сторону своего запястья, и он посмотрел вниз, нахмурившись, когда не увидел ничего, кроме своей руки. Твердое давление превратилось в мягкую ласку, ощущение, которое почему-то казалось гораздо более ощутимым, чем смех его родителей впереди или мерцание воды за окном машины, и Сынмин смог только подумать «Родственная душа?» прежде, чем его выдернули. Внезапно все исчезло — его родители на передних сиденьях, дельфины и русалки, выпрыгивающие из воды, книга, лежащая у него на коленях, — медленно исчезая, как детали на очень старой фотографии, которая, должно быть, когда-то была яркой. Сынмин моргнул и открыл глаза — простое действие, которое больше походило на рутинную работу, поскольку на оба его века, казалось, лег тяжелый груз, полный решимости закрыть их, в то время как его разум оставался подвешенным между сном, который казался воспоминанием, и настоящим, которое казалось сном. Все исчезло, но прикосновение к его запястью осталось, большой палец двигался от одного места к другому на его коже, вскоре после чего тыльная сторона ладони прижалась ко лбу, и теперь он быстро моргал глазами, надеясь как можно быстрее прояснить зрение, только для того, чтобы обнаружить лицо Хенджина, зависшее в нескольких дюймах от его собственного. Сынмину всегда будет стыдно за крик, который он издал в ответ. Ким выдернул свою руку из хватки Хенджина, чуть не сбив его с ног силой, быстро сел и отполз в сторону, хотя на диване не было места, чтобы отползти, в то время как его разум пошатнулся от внезапного движения, он не знал, как справиться с кровью, которая начала биться в нем. — Что… что ты… — выдохнул Сынмин, крепко сжимая запястье, как будто оно было обожжено — такое ощущение, что оно было обожжено — и лихорадочно огляделся вокруг, пытаясь найти что-нибудь, чем он мог бы защититься. Он смутно заметил, что его пиджак был снят вместе с ботинками, носками и галстуком, а рубашка больше не была заправлена в брюки. Новая волна ужаса, такого он никогда раньше не испытывал, захлестнула его. — Ты… ты что-то сделал со мной? Ты дал мне что-то, не так ли? Что ты со мной сделал? — потребовал Сынмин, не в силах скрыть панику в голосе, и в его глазах появилось что-то, что можно было бы счесть слезами, если бы он позволил им пролиться, но он этого не сделал. Ким сделал движение, чтобы встать и задушить Хенджина, но был немедленно опущен рукой на плечо, прежде чем он смог даже разжать ноги. — Сядь. Если ты упадешь на пол в этот раз, я не смогу тебя поднять, просто чтобы ты знал, — сказал Хенджин, выглядя и звуча в сто раз более уставшим, чем в последний раз, когда Сынмин видел или слышал его, — Тебе обязательно так бурно реагировать на каждую мелочь? Ты чуть не сломал мне нос прямо сейчас, — словно в подтверждение своей точки зрения, он потер нос, который, к счастью, был цел, прежде чем провести пальцами по волосам, которые торчали во все стороны и, к сожалению, выглядели растрепанными до неузнаваемости. Адреналин, который захватил контроль над всеми его системами, медленно возвращался, разочарованный тем, что не было реальной опасности, и Сынмин делал долгие, прерывистые вдохи, не сводя взгляда с Хенджина, пока шум крови, стучащей в ушах, постепенно стихал. Его голова все еще казалась немного тяжеловатой для тела, и у него было смутное подозрение, что если он немного наклонится в сторону, то совсем рухнет. Обрывки его сна задержались и закружились в его мозгу, трепеща, как листья, подхваченные легким ветерком, и он крепче сжал запястье в тщетной попытке удержать что-то из этого сна, даже когда оно ускользало из его рук. Это был не первый раз, когда ему снились его родители, его детство, его собственная прошлая жизнь, и это был не последний раз, но каждый раз, когда это заканчивалось, внутри него оставалась пустота, большая, чем та, которую ему удавалось заполнить на мгновение. Тяжело сглотнув, он, наконец, высвободил запястье из его жестокой хватки и уронил руки на колени. Внезапная волна уязвимости захлестнула его, и его пальцы снова потянулись к запястью, ища альтернативный источник опоры, поскольку он больше не чувствовал знакомого давления пистолета на пояс. Хенджин, должно быть, достал его, и Сынмин посмотрел на него с подозрением, написанным на каждом дюйме его лица. — Почему ты так ко мне прикасался? — он спросил, стараясь говорить ровным голосом, — Ты… ты что—то сделал… — Я ничего не сделал тебе, — прервал его Хенджин, закатив глаза, потянулся, чтобы налить стакан воды и протянул его ему, — за исключением нескольких встряхиваний и похлопываний, чтобы разбудить тебя. Я только проверял пульс, так как несколько минут назад ты дышал нормально, а потом совсем перестал. И я снял с тебя обувь и галстук только для того, чтобы дать вдохнуть немного воздуха в твои легкие, поскольку я знаю, что ты убьешь меня, если я хотя бы подумаю о том, чтобы сделать тебе искусственное дыхание или что-то в этом роде, — он протянул стакан дальше, почти вдавив его в грудь Сынмина, и стон сорвался с его губ, когда Ким не принял его и только сильнее вжался в диван. — О, да ладно, ты действительно думаешь, что я отравил его или что-то в этом роде? Я не смогу причинить тебе боль, даже если захочу, помнишь? Сынмин крепче сжал челюсти, без сомнения, вспомнив то утро, когда Хенджин причинил ему боль, и, казалось, был в нескольких секундах от того, чтобы выбить стакан у него из рук. Оценив эти жестокие намерения одним взглядом, Хенджин поднес стакан к своим губам, сделал небольшой глоток, не сводя взгляда с Сынмина, а затем протянул его обратно. — Видишь? Не отравлено. Теперь выпей все, если не хочешь снова упасть в обморок прямо на меня. На этот раз, к счастью, Сынмин принял стакан, но пить не стал, а вместо этого поставил его себе на колени, обхватив руками, чтобы не пролить. Его затылок горел, опаленный краской стыда, эмоции, которую он так давно не испытывал — по крайней мере, не перед кем—то — и все, чего он хотел, это чтобы его оставили в покое, чтобы он мог разозлиться и проклинать себя за то, что упал в такой обморок, и выбить несколько стекол, чтобы избавиться от охватившего его стыда. Делать то, к чему он всегда прибегал, и испытывать эмоции, которым он всегда поддавался, вместо того, чтобы просто сидеть здесь, ожидая, пока гложущее одиночество разрушит его изнутри. Снова превратит его в слабака. К своему неудовольствию, Хенджин не встал и не ушел, а остался сидеть на кофейном столике — факт, который еще больше разозлил Сынмина. И к собственному удивлению и легкому замешательству, Ким тоже не встал, чтобы уйти, решив просто сидеть на диване, держа в руках последние обрывки сна и стакан явно не отравленной воды. Тяжесть взгляда Хенджина на нем была такой же тяжелой, как и тишина между ними, но Сынмин не сводил глаз с выключенного телевизора на стене напротив, с лица не было заметно никаких эмоций, и если бы не тот факт, что он медленно моргал и нормально дышал, можно было бы подумать, что он снова потерял сознание, на этот раз с открытыми глазами. Я схожу с ума? — У меня есть предложение, на самом деле, своего рода предложение, — сказал Хенджин, когда молчание стало слишком тяжелым, и он был совершенно уверен, что они проведут всю ночь, просто сидя вот так, пока кто-нибудь из них не нарушит его. Он отказался задумываться над тем, почему не встанет и не уйдет сам. Облизнув губы, Хван наклонился вперед, положив руки на бедра, а затем выпрямился, когда Сынмин напрягся в ответ. — Я предлагаю, — продолжил Хенджин, — чтобы мы объявили перемирие между нами. Глаза Сынмина мгновенно сузились, их карий оттенок потемнел по мере того, как подозрение, клубящееся в них, усилилось, и Ким оторвал стакан от губ, решив не думать о том, зачем он вообще подносил ко рту эту явно не отравленную воду. — Перемирие? — спросил он, и Хенджин только кивнул и пожал плечами в ответ, как будто эта идея была в значительной степени самоочевидной и не требовала ответа вслух. Гнев Сынмина усилился, его амплитуда была немного ниже, чем обычно, но все еще интенсивной, и он крепче сжал стакан в руках. — Ты, должно быть, сумасшедший, если думаешь, что я когда-нибудь подумаю о том, чтобы объявить перемирие между нами. Я говорил это раньше и повторю снова: мы не друзья, неважно насколько… — Я не прошу тебя быть моим «другом», — прервал его Хенджин, процитировав слова в эфире. — Ты думаешь, я хочу быть «друзьями» с кем-то вроде… — он махнул рукой в грубом жесте в его сторону, позволяя непредсказуемому гневу Сынмина, который все еще кипел под поверхностью, говорить сам за себя. — Тогда что ты вообще предлагаешь, Секач? Просто переходи к делу, вместо того, чтобы размахивать рукой, как идиот, — сказал Сынмин, игнорируя легкое сдавливание в груди, вызванное словами Хенджина и его действиями, которые говорили громче слов. С усталым вздохом Хван положил обе руки на колени. — Я предлагаю нам пока сотрудничать, — ответил он, надеясь объяснить, прежде чем Сынмин усмехнется и действительно плеснет в него водой или чем-то гораздо более опасным. Было бы лучше произнести все слова, пока Сынмин все еще был в легком оцепенении, без сомнения, оставшемся после его путешествия в царство бессознательного, и Хенджин поймал себя на том, что гадает, о чем Сынмин мечтал или думал в течение последних двух часов, что окутало его такой нетипичной дымкой дезориентации. Это было просто для того, чтобы он мог больше узнать о слабостях Кима, вот и все. Что ж, об этом можно было подумать в другой раз. Прямо сейчас ему нужно было сначала сосредоточиться на наматывании рыбы, медленно и осторожно. — Давайте начнем с некоторых прямых фактов, хорошо? — сказал Хенджин и, сделав глубокий вдох, махнул рукой между ними двумя, — Ты ненавидишь меня, а я ненавижу тебя, и ты хочешь убить меня, а я хочу убить тебя, верно? Сынмин не ответил и только плотнее сжал губы, раздувая ноздри и барабаня костяшками пальцев по поверхности стакана. «Покончи с этим побыстрее, пока я не сделал чего-то, что на самом деле убьет нас обоих», казалось, говорили его глаза, и хотя он знал, что Ким не на самом деле убил бы его, Хенджин, тем не менее, решил поторопиться с объяснением. — Хорошо. Итак. Установлено, что мы оба хотим убить друг друга, но прямо сейчас, — он кивнул на Кровавое кольцо на своем пальце, — мы не можем. Теперь, прежде чем ты начнешь, я абсолютно ничего не знаю о том, как работают эти кольца или почему они не работают, и я не настолько глуп, чтобы пытаться причинить тебе боль только для того, чтобы испытать ее пределы, хорошо? Я блефовал ранее, но я уверен, что ты бы уже понял это к настоящему моменту. Сынмин, но предпочел не комментировать и только сделал медленный глоток воды, сопротивляясь желанию вздохнуть с облегчением, когда прохладная жидкость потекла по его пересохшему горлу, и вскоре обнаружил, что сопротивляется позыву подавиться, когда понял, что Хенджин сделал глоток этой воды первым. — Но это правда, что мы оба связаны этим Контрактом и этим Кольцом, нравится нам это или нет, — продолжил Хенджин ровным голосом и безучастными темными глазами — возможно, их собственное определение спокойствия, — и пока я не найду свою вторую половинку или ты не найдешь и не избавишься от своей, мы не сможем выбраться из этой передряги. — «Беспорядок, в который ты нас втравил», хотел добавить он, но вместо этого вздохнул и изобразил на губах дружелюбную деловую улыбку. — Итак, я предлагаю на время объявить перемирие и сотрудничать друг с другом. Моя настоящая цель — не убить тебя, а найти свою вторую половинку и жить с ней, а твоя настоящая цель — убить не меня, а свою вторую половинку, поэтому я думаю, что мы должны потратить это время на то, чтобы помогать друг другу в достижении наших целей, вместо того, чтобы пытаться убить друг друга, знаешь ли. И я клянусь, если ты захочешь арестовать меня или убить после расторжения контракта, я бы не возражал против идеи сразиться с тобой насмерть. Сынмин поджал губы, прищурившись, разглядывая расслабленную позу Хенджина, ища намек на обман в темноте этих глаз и изгибе этой невыносимой улыбки, в то время как винтики его мозга крутились, крутились, крутились, разбирая и собирая все слова Хенджина, как он делал давным-давно с секретными кодами, передаваемыми между группами друзей. Несмотря на то, что именно он предложил идею заключения Душевного Контракта и ношения Кровавых Колец, Сынмин не мог отрицать, что чувство уверенности, которое он искал, давно утрачено, вес кольца теперь сродни железным кандалам. Единственный способ обратить всю эту ситуацию в свою пользу — это найти свою вторую половинку, избавиться от него и положить конец этому смертельному танцу, который происходил между ними. Несмотря на свою ненависть, он знал, что не смог бы сделать этого без помощи Хвана, но он также знал, что если бы Хенджин захотел, он мог бы легко… — Ты мог бы легко растянуть все это на столько, сколько захочешь, — отметил Сынмин, — В конце концов, я не указал ни времени, ни даты, ни места, чтобы ты предоставил мне какую-либо информацию, я даже не уточнил, какой объем информации я хочу. Ты просто должен помочь мне найти мою вторую половинку, и это — ты мог бы сделать это, даже не открывая рта в течение года, если бы захотел. Ты мог бы спокойно сидеть сложа руки, ничего не делать столько, сколько захочешь, и давать мне объедки в обмен на пятьдесят миллионов вон каждый месяц. Весь контракт в твою пользу. Тогда почему ты хочешь, чтобы мы сотрудничали? Что тебе будет с этого? Ответ Хенджина был мгновенным, как будто он предвидел этот вопрос. Хван так и сделал. И он тоже много думал над этим. — Я готов сотрудничать, потому что мне понадобится твоя помощь в смене повязок и снятии швов, и я бы предпочел, чтобы ты каждый раз не падал в обморок на моей и без того израненной спине, — ответил он, его слова сопровождались мягким смешком, который быстро перешел в кашель, когда взгляд Сынмина сузился, его лицо ясно указывало на то, что он был не в настроении шутить, что было своего рода данностью с тех пор, как Ким никогда не был в настроении шутить. Хенджин понял, что никогда не видел улыбки Сынмина, даже тени улыбки, и он также понял, что этот конкретный факт беспокоил его больше, чем следовало. Что ж, чтобы узнать чью-то слабость, всегда было хорошей идеей начать с того, что заставляло их улыбаться. — Я имею в виду, — объяснил Хенджин, откидываясь назад и упираясь ладонями в холодную поверхность гранитного стола, на котором он сидел, — подумай об этом. Мы можем полагаться только друг на друга, по крайней мере, в случае физических травм, пока не сможем снять эти кольца. Например, ты привел меня сюда, обратно к себе домой, после того, как в меня стреляли, потому что в больницах проверяют на наличие меток, и мне не собирались давать допуск, независимо от того, было кольцо или нет. И если с тобой случится то же самое, мне придется позаботиться о тебе и держать подальше от больниц, потому что, если кто-нибудь узнает, что ты пользовался Кровавыми кольцами, тебя отправят в тюрьму как минимум на добрых двадцать лет. Люди могут не очень в них верить, но закон по-прежнему верит. И твой друг-полицейский тоже ничего не сможет с этим поделать. — Ты угрожаешь мне прямо сейчас? Хенджин вздохнул, снова уронив руки на колени. Ловить рыбу никогда раньше не было так утомительно. — Я не пытаюсь угрожать тебе, хорошо? — сказал он, переведя взгляд на Сынмина, и придал своему голосу как можно больше убежденности, — Я просто констатирую факты. Ты не можешь убить меня, причинить мне боль или выдать мою личность кому бы то ни было, неважно, как сильно ты этого хочешь, и я тоже не могу сделать ничего из этого, неважно, как сильно я хочу. Единственное, что мы могли сделать, это попытаться выполнить условия Контракта. Мы могли бы добиться этого, помогая друг другу, или мы могли бы сделать это, постоянно сражаясь друг с другом, хотя я предпочитаю первый вариант. Потому что ты нужен мне в некоторых отношениях, а ты… ты нуждаешься во мне во всех отношениях. Как твой информатор, твой телохранитель, твой парень. Я готов сыграть все эти роли, если ты готов играть честно. И это означает, что не нужно бить меня деревянными ложками или пытаться швырять в меня стаканами с водой, — добавил Хенджин, подумав, бросив многозначительный взгляд на руки Сынмина, которые крепко сжимали почти полный стакан. — Итак, — он протянул правую руку к Киму, согнув локоть, чтобы поместиться в небольшом пространстве между ними. — Ты собираешься принять это мое предложение, принцесса? Взгляд Сынмина опустился на руку, скользнул вверх, чтобы уловить выжидательное выражение на лице Хенджина, а затем снова вернулся к руке. Вся ситуация была так жутко похожа на ту ночь неделю назад, когда он впервые встретил Хвана, и хотя рука перед ним сейчас была чистой, было так легко представить, что она испачкана кровью, точно так же, как и тогда. Несколько минут или часов назад — Ким еще не знал, как долго он был без сознания — Сынмин задавался вопросом о количестве крови, которое, должно быть, было пролито, чтобы на спине Хенджина осталось так много шрамов, и теперь он задавался вопросом, сколько крови Хван, должно быть, пролил, работая Секачем. Было безумием даже рассматривать идею мира с кем-то, кто владел зазубренным клинком, кто зарабатывал на жизнь убийством людей и уничтожением не одной, а всех их жизней, кто сделал бы то же самое с ним, если бы ему дали шанс. Сынмин ни на секунду не верил, что у Хенджина был личный моральный кодекс об убийстве только невиновных членов SPS, которые этого заслуживали, и даже если бы он у него был, никто, по мнению Сынмина, какими бы жестокими или злыми они ни были, не заслуживал быть убитым зазубренным лезвием и остаться без своей второй половины на всю жизнь. Несмотря на то, что в этой жизни он не испытывал ничего, кроме ненависти к своей второй половинке, Сынмин уже решил, что, когда придет время, он не будет использовать зазубренный клинок. Его родственная душа без колебаний послала кого-то убить его одним из них, но Сынмин хотел дать им обоим шанс. Ему не суждено было жить со своей второй половинкой в этой жизни, но, возможно, только возможно, в следующей, когда они оба ничего этого не будут помнить, они смогут найти друг друга в лучшем месте и лучшим способом. Так чертовски одиноко. Голос Хенджина в его голове быстро напомнил ему, прежде чем он принял форму других, гораздо более свежих слов: Научись играть, если не хочешь, чтобы тебя убили. Было ли это ловушкой? Планировал ли Хенджин скормить ему ложную информацию во имя сотрудничества и отправить его в погоню за дикими гусями, в то время как он сидел сложа руки и наслаждался своей выплатой в пятьдесят миллионов вон? Тогда Кровавые кольца определенно начали бы действовать; Хенджин согласился оказать ему помощь в поиске своей второй половинки, и это было бы расценено как нарушение. Сынмин, возможно, не был уверен во внутренних махинациях Судеб или мифических объектах, связанных с ними, но он знал, как работают контракты, что заставляло его рассеянно удивляться, как он мог быть таким неуклюжим и расплывчатым в отношении условий контракта, который был буквально связан с его собственной жизнью. Сынмин слегка вздохнул. Рассуждения Хенджина о необходимости сотрудничества были убедительными; они оба действительно нуждались друг в друге в данный момент, и Хван был единственным человеком, который мог дать ему необходимую информацию. Информация, в которой он нуждался сейчас, а не тогда, когда Его Величество соизволит их предоставить, поскольку на кону были жизни, жизни, о которых Сынмин заботился лично. Он прикусил губу, крепко сжал пальцами стакан в своих руках, а затем, наконец, ответил, пристально глядя на руку Хенджина: — Я к этому не притронусь. Рука оставалась перед ним еще несколько секунд, как будто ожидая, что он передумает, а затем пальцы сжались, и рука опустилась. — Тогда, я полагаю, ты принимаешь мое предложение? — Хенджин спросил, — Никаких деревянных ложек и всего такого? — Я не собираюсь оставлять тебя в живых, просто чтобы ты знал, — заявил Сынмин, ставя бокал рядом с собой на спинку S-образного дивана, эстетически приятного, но функционально неудачного выбора мебели, — Даже если ты найдешь свою вторую половинку до того, как я избавлюсь от своей, в тот момент, когда это кольцо будет снято, я убью тебя прежде, чем ты сможешь пойти к ним. Я не собираюсь позволять такому Секачу, как ты, получить шанс на искупление и новую жизнь. — Аналогично, — пожал плечами Хенджин, — Если ты сначала избавишься от моего лидера, своей второй половинки, я возьму на себя отомстить за него. Хотя, я думаю, он мне не очень нравится, — он, казалось, и сам не был уверен в этом, слегка нахмурив брови, но затем слегка покачал головой и засунул руку в карман спортивных штанов. Глаза Сынмина проследили за движением рук Хенджина, слегка расширившись, когда они остановились на квадратной выпуклости внутри одного из карманов Хвана, и у Сынмина возникла дикая, но не совсем невозможная идея, что Хенджин собирался вытащить пистолет и прикончить его прямо здесь и сейчас. Вместо этого, к своему смущению и легкому удивлению, Хенджин вытащил что-то металлическое, почти квадратной формы и размером не больше карманного блокнота, такие когда-то хранил отец Сынмина. Он был полностью черным, с гладким матовым покрытием на поверхности, которое гораздо лучше подошло бы для дорогих автомобилей класса люкс или косметичек класса люкс. Это был тональный крем? Сынмин задумался. Хотел ли Хенджин, чтобы он прикрыл им порез на щеке? — Это знак, доказательство, если хотите, моей честности в отношении всего этого сотрудничества, — Хенджин протянул предмет на ладони, чтобы Сынмин мог получше рассмотреть его своим любопытно-подозрительным взглядом. — Так, — добавил он, сделав паузу для пущего эффекта, — мы находим родственных душ. Сынмин замер, его ранее безмолвный вопрос о том, были ли это украшения или косметика, превратился в пепел на кончике языка, и его лицо окаменело, челюсти крепко сжались, скорее для защиты от внезапно нахлынувшего на него беспокойства, чем от гнева, который он мог испытывать, а мог и не испытывать. Он осмелился взглянуть на Хенджина, надеясь, что выражение его лица не выдаст охватившего его страха, и спросил ровным голосом с оттенком легкого недоверия: — Вот так ты находишь предназначенную тебе вторую половинку? Для ваших клиентов? — Да, — Хенджин кивнул, а затем наклонился вперед, открывая предмет, как будто это на самом деле была пудреница, — Вот, я покажу тебе, как это работает, чтобы ты знал, что я не блефую насчет помощи тебе с твоей родственной душой. В нижней половине объекта была только одна кнопка, в то время как другая половина представляла собой какой-то экран, испещренный неоново-зелеными линиями, и если бы Сынмин присмотрелся повнимательнее, он бы понял, что это карта страны. Но прямо сейчас все, на чем он мог сосредоточиться, было зеленое свечение, которое предмет отбрасывал на лицо Хенджина, делая его похожим на буквально вдохновленного Франкенштейном монстра, и когда Хенджин, наконец, повернул предмет к себе, Сынмин обнаружил, что теснее вжимается в диван, неприятные воспоминания о всех тех случаях, когда Минхо много лет назад размахивал перед ним червяком или тараканом, вспыхивали в его голове обрывками. Он был напуган, понял он с самого начала, но это осознание никак не успокоило его. — Хочешь увидеть, кто твоя вторая половинка? — спросил Хенджин, немного отводя руку назад, как будто мог оценить страдания Сынмина, и с ухмылкой добавил, — Как ты собираешься убить его, если простая мысль о том, что ты знаешь, кто он, делает тебя таким… — его взгляд скользнул по Сынмину, останавливаясь на бледном лице, скрюченном теле и крепко сжатых пальцах, — напуганным? — Я не боюсь, — парировал Ким, разжимая сжатые в кулак пальцы, а затем, сделав глубокий вдох, посмотрел прямо в глаза Хенджину и сказал, — Покажи мне этого ублюдка.

***

Девушка сидела на складном стуле. Ее руки лежали на коленях, а глаза смотрели прямо перед собой, на точку на серой стене перед ней, пытаясь разглядеть, действительно ли это место темнее остального окружения, или она просто достигла такого уровня усталости, что ей было трудно различать оттенки цветов. Час назад ее перевели из Чонно в Канны, где полицейский с теплой улыбкой с ямочками на щеках отвел ее в камеру предварительного заключения, сказал, что ее освобождение под залог почти завершено, им просто нужно сначала проверить несколько вещей, поскольку речь шла о зазубренном лезвии, и скоро прибудет ее опекун, чтобы забрать ее домой. Главное. Опекун. Она снова опустила взгляд на свои колени, потирая большим пальцем ушибленные костяшки. Она уже знала, кто был ее опекуном; ранее в тот день он нанес ей визит в Чонно, задавал ей вопросы, на которые у нее были ответы, но ответ на них означал бы смерть, поэтому она выбрала жизнь и промолчала. И дом — она понятия не имела, где теперь ее дом. Место, где она будет в безопасности, сказал ее опекун, но существует ли такое место еще? Для кого-то вроде нее? — Пак Соен? Девушка повернулась на звук, и ее сердце слегка подпрыгнуло, когда она заметила, что источником этого звука был полицейский с ямочками на лице. Он все еще улыбался, подзывая ее одной рукой, в другой держа планшет. Возможно, она была немного влюблена в офицера полиции — в конце концов, ей было семнадцать, возраст, в котором обычно влюбляются в полицейских постарше — или, может быть, прошло так много времени с тех пор, как кто-то так улыбался ей. В его улыбке было обещание свободы больше, чем в любых заполненных ею бланках или соглашениях, которые она подписала, и девушка быстро направилась к нему. — Ваш залог внесен, — сказал полицейский — Бан Чан, она разобрала его имя по бейджику — Вы будете отбывать испытательный срок в течение пяти лет, поскольку у вас было обнаружено зазубренное лезвие, — его улыбка немного дрогнула, и девушка в тысячный раз пожалела, что вообще прикоснулась к этому проклятому лезвию, — и вам предстоит отбыть три года общественных работ. В остальном, я полагаю, вы свободны идти и жить своей жизнью, — его улыбка вернулась, хотя и не была такой теплой, как раньше, как будто он наконец взял себя в руки и понял, кем она была. Кем она могла бы быть. Секачом душ. — Сюда, — он указал на узкий коридор, который был хорошо освещен длинными лампами, установленными над камерами предварительного заключения, расположенными по обе стороны стен, и она последовала за ним, опустив голову и нервно перебирая пальцами, совершенно уверенная, что больше не влюбится в полицейского. Более того, она никогда больше не собиралась приближаться к полицейскому участку. Она попросила бы своего опекуна отправить ее куда-нибудь подальше, где она ни для кого не была бы обузой и ее не тяготило бы собственное прошлое. Где она могла бы снова обрести себя, человека, которым она была до того, как совершила ошибку, взяв правосудие в свои руки и попытавшись убить человека, который заслуживал смерти. Она покачала головой, выбрасывая из головы все мысли о мести. Соен слышала, что жить хорошо — лучшая месть, и она была полна решимости сделать именно это. Пара офицеров прошла мимо них, когда они поворачивали направо, кланяясь Чану и глядя совершенно мимо нее, но один офицер, стоявший сразу за двумя предыдущими, коснулся своей фуражки ее — что было по-своему необычно, поскольку не многие из них носили фуражки внутри участка, — и она не могла полностью разглядеть его лицо. Он склонил голову и торопливо огляделся, но на его лице была улыбка, ухмылка, которую она узнала, и ужас охватил ее, как только она это сделала. Она почувствовала, как что-то холодное коснулось тыльной стороны ее ладони, когда он проходил мимо нее, и резко развернулась, ее рот открылся в беззвучном крике или судорожном вздохе, но прежде чем она успела сделать ни то, ни другое, ноги внезапно отказались больше держать ее тело, и Соен рухнула на землю. Она услышала голоса, кто-то звал ее по имени, множество шагов, и едва смогла разглядеть лицо полицейского — Бан Чана, она изо всех сил пыталась вспомнить, — когда он что-то кричал другим людям, но тихо разговаривал с ней. По крайней мере, его голос казался мягким, доносящимся откуда-то очень, очень издалека, хотя его лицо было так близко к ее лицу. Что-то булькнуло у нее в горле, она смутно осознавала, что дрыгает ногами, как будто ступня запуталась в сети, но ее зрение затуманилось и двоилось до такой степени, что она больше не могла проверить, правда ли это на самом деле. Ее горло сдавило само по себе, отказываясь давать ей кислород, в котором она отчаянно нуждалась, грудь сдавило, и Пак едва могла найти в себе силы протянуть руку и вцепиться в руку полицейского, желая дать ему ответ, который она могла бы дать раньше, но была слишком напугана, чтобы дать. Соен открыла рот, из него полилась жидкость вместо слов, и она подумала, не умрет ли, но потом понадеялась, что этого не произойдет, потому что ей предстояло сделать так много вещей — в конце концов, ей было всего семнадцать. Она надеялась, и надеялась, и надеялась, даже когда ее сердце остановилось, рука обмякла и упала на пол, на тыльной стороне появился потемневший синяк, а из глаз выкатилась одинокая слеза. Мужчина вышел через заднюю дверь полицейского участка и, опустив голову и ускорив шаги, свернул в ближайший переулок, который был темным и вонял мусором. Мужчина рефлекторно сморщил нос. Это была единственная часть всего процесса, которая не доставляла ему такого удовольствия — побег, который почему-то всегда, казалось, включал темные переулки и здания, кишащие крысами. Он предпочел бы остаться в стороне, чтобы услышать крики паники и понаблюдать за неистовой первой помощью, которую полиция пыталась оказать кому-то, кого уже нельзя было спасти, но задерживаться было бы слишком рискованно. И, кроме того, дешевая ткань униформы, которую он «позаимствовал», натирала ему кожу. К счастью, машина ждала его на другом конце переулка, как он и заказывал, ее черный кузов был почти невидим под беззвездным небом, и с усмешкой он быстро открыл дверцу и скользнул на заднее сиденье. — Нам стоит уезжать, хен? — спросил водитель, встретившись взглядом с парнем в зеркале заднего вида, и тот махнул ему рукой, молча приказывая уже просто завести машину. Водитель откашлялся, извинения вырвались сами собой, и повернул ключ в замке зажигания. Через несколько секунд они тронулись с места, машина легко заскользила по дороге, как будто летела, и парень запрокинул голову, наблюдая полуприкрытым взглядом, как многолюдные улицы и освещенные здания постепенно уступают место огромным просторам лесов и пастбищ, на последних из которых стояли одинокие пугала, которые казались совершенно призрачными в безлунную ночь. — Тебе не следовало этого делать, хен, — сказал водитель после долгого молчания, его взгляд снова нашел парня в зеркале заднего вида. — Я имею в виду — это было достаточно легко сделать, любой из нас мог бы это сделать, не выходя на улицу и не рискуя собой. Кто-нибудь мог увидеть тебя и… Парень на заднем сиденье вздохнул, и этот усталый звук заставил водителя замолчать. — Я знаю, что любой из вас мог сделать это, но я хотел сделать это, — ответил он, расстегивая рубашку полицейской формы и, скривив губы в гримасе, бросил ее на пол машины, как только она была снята. — Избавься от этого. — Да, хен. — Мне следовало бы попросить кого-нибудь из вас занять мое место, — размышлял парень, натягивая через голову рубашку со свободным воротом, ткань которой была гораздо нежнее к его коже, — Вы, ребята, могли бы справиться со всеми запросами и клиентами, а я, знаете ли, пойду, испачкаю руки и получу дозу адреналина в процессе. В ответ водитель чуть не съехал с полосы, но, к счастью, рядом с ними не было других транспортных средств, так что ему удалось скорректировать курс, не попав в аварию. Человек на заднем сиденье убил бы его, даже если бы они выжили после одного. Или, возможно, он бы жаловался на масштаб аварии и стонал о том, что она не была более масштабной. Водитель понятия не имел о настроении хена в эти дни и не собирался испытывать собственную удачу. — Ах, может быть, мне стоит просто пойти и убить свою вторую половинку самому, знаешь, — продолжил мужчина, задумчиво надув губы, — но тогда я получу черную метку, а какой смысл убивать свою вторую половинку, если у меня на руках окажется еще одна ядовитая метка, верно? — Правильно, хен. — Это напомнило мне, ты получал какой-нибудь звонок, сообщение или еще что-нибудь от Хенджина? — Нет, хен, ничего от Хенджина. Парень с гудением откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза, позволяя едва слышному, но постоянному журчанию воды наполнить его чувства. — Я говорил тебе присматривать за ним? — через некоторое время спросил мужчина, не открывая глаз. У него было смутное подозрение, что если он их откроет, вода исчезнет. Водитель облизал губы, не уверенный в правильном ответе на этот вопрос, но затем решил остановиться на правде. Парень на заднем сиденье ненавидел людей, которые все равно лгали. — Нет, хен, ты этого не делал, — водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Ты… хочешь, чтобы мы присмотрели за ним? Парень напевал, а затем промычал еще немного, прежде чем, наконец, со вздохом покачать головой: — Нет, оставь его в покое. Я хочу посмотреть, что он сделает с этой… предоставленной ему возможностью. У меня такое чувство, что это будет интересно. — Ты ему не доверяешь, хен? Глаза парня открылись, пронзительный взгляд встретился с взглядом водителя в зеркале заднего вида, но прежде чем водитель успел пробормотать извинения, он ответил: — Да. Пока. Но я также знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что у него есть прекрасная возможность сделать то, о чем он так долго думал. — Что это? — спросил водитель, возможно, почувствовав себя достаточно смелым, чтобы задавать вопросы, чего он обычно бы не делал. Но хен, казалось, был в хорошем настроении, и водитель хотел воспользоваться предоставленной ему возможностью. Медленная улыбка растеклась по губам парня, когда он наклонился вперед, вцепившись одной рукой в крышку водительского сиденья, и на какой-то мимолетный миг водитель был полностью уверен, что следующим убьют его. Но тот только прошептал: — Бежать. Хенджин думает о том, чтобы сбежать от всего этого. Водитель, обрадованный тем, что остался в живых, сумел выдавить нервный смешок. — Хенджин не сделает этого, хен, он слишком предан тебе. — Он верен мне? — парень склонил голову набок. — Или он предан тому человеку, за которого меня принимает? — И… кем он тебя считает? — водитель был совершенно уверен, что испытывает удачу, но прямо сейчас ему было слишком любопытно что-либо предпринять по этому поводу. — Он думает, что я любящий человек, — ответил парень, решив пока удовлетворить любопытство водителя. — Он думает обо мне как о старшем брате, знаешь, лидере группы, которая работает с единственной целью — помочь людям избавиться от их родственных душ, только в тех случаях, когда их предназначенными родственными душами являются очень плохие люди. — И ты не из всех этих тварей? — Конечно, я — все это! — он ответил смехом, откидываясь на спинку сиденья, и водитель только начал облегченно вздыхать, когда тот спросил, его голос внезапно стал ледяным и лишенным всякого намека на смех, — А что? Ты думаешь, я не такой? — Нет, конечно, нет. Я бы никогда не подумал о тебе плохо, хен. Что бы ты ни делал, — водитель прочистил горло, молясь, чтобы он выбрал правильные слова, а затем кивнул в сторону GPS и спросил тихим, писклявым голосом, — Ты хочешь отправиться в больницу прямо сейчас? Вот тот доктор, который тебя видел… — Нет, не прямо сейчас, — он махнул рукой, внезапно показавшись чрезвычайно усталым. — Отвези меня домой. Я сегодня не в настроении убивать кого-либо еще. Водитель кивнул и нажал ногой на акселератор, надеясь добраться до дома хена до того, как у него изменится настроение и он решит на самом деле убить его за то, что тот так много расспрашивал. Водителю не стоило беспокоиться. Как он и сказал, парень на самом деле был не в настроении убивать кого-либо еще сегодня. Даже убивать людей становилось скучно, когда это делалось слишком часто. Он откинул голову на спинку сиденья и снова закрыл глаза, позволяя себе утонуть в потоке воды вокруг них, когда ему снились машины, едущие по сверкающим океанам, и русалки, отдыхающие на влажных валунах.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!