Вернутся к фанфику

10. Цена предательства.

27 июля 2024, 13:50
— И это все? — И это все. — Точка? — Точка, да. — Назови мне одну вескую причину, почему я не должен разломать эту штуку пополам и засунуть кусочки тебе в глотку. — Потому что теперь у тебя что-то есть, в то время как раньше у тебя ничего не было, — указал Хенджин, и мгновение спустя добавил, небрежно пожав плечами, — И плюс, я не думаю, что кольцо будет смотреться на тебе слишком мило, если ты начнешь запихивать острые и, возможно, опасные металлические предметы мне в горло. Хотя Сынмин скорее засунул бы металлические осколки себе в глотку, чем признал это, Хенджин был прав; не было никакого способа, чтобы Кровавое Кольцо не сработало, если бы он решил выполнить вторую часть своей угрозы. Но Сынмин также был совершенно уверен, что никакая сила во вселенной не сможет остановить его или наказать, если он решит выполнить первую половину своей угрозы и разломать неодушевленный предмет в своей руке на две или более частей — дикая идея, которая приобретала форму реальной возможности с каждой секундой, которую Сынмин проводил, глядя на две мигающие красные точки на крошечном экране. Хенджин назвал это «Искателем», что, по честному, громкому мнению Сынмина, было одним из самых объективно пресмыкающихся и совершенно неподходящих названий для объекта, который, казалось, не способен ничего «найти». Детектор, возможно, подошел бы больше, поскольку все, что делал этот объект, — это сканировал глаз человека, обнаруживал присутствие его суженого, а затем отображал их местоположение на экране в виде крошечной красной точки, которая, в случае Сынмина, мигала где-то недалеко от Каннама. Вот и все. Неоднозначное место, без сомнения, в настоящее время переполненное сотнями или даже тысячами людей, было всем, что он получил в обмен на то, что чуть не позволил своему сердцу выпрыгнуть из грудной клетки, пока он сканировал свой глаз и, затаив дыхание, ждал результата, за то, что, наконец, укрепил свою решимость и собрался с духом, чтобы раскрыть личность человека, который бросил неизгладимую тень на все его существование. Увлеченный тихой уверенностью в словах Хенджина, Сынмин ожидал чего-то большего, возможно, имени, или лица, или отличительного знака, но не этого. Это было просто подтверждением того, что он уже знал: судьба предназначила ему вторую половинку, которая в данный момент находилась с ним в одном городе. Ни больше, ни меньше. Он должен был знать, что этот объект будет ненадежным; в конце концов, ему каким-то образом не удалось определить местонахождение его второй половинки с первой попытки — чего, по словам слегка взволнованного Хенджина, никогда не случалось, пока человеку не была предназначена вторая половинка Судьбой. На нем была только одна красная точка, отмечающая его собственное местоположение, и Сынмину пришлось снова просканировать свой глаз, к большому его раздражению, чтобы заставить его отобразить две точки. — Как, блять, ты вообще находишь чью-то вторую половинку с этим? — спросил Сынмин, бросая предмет — Искатель — в сторону Хенджина легким движением запястья. Это ударило бы его по лицу и вызвало бы новый синяк на его щеке, такой же, как у другой, если бы Хван быстро не поймал устройство одной рукой. — Это не всегда так двусмысленно, — объяснил Хенджин, слегка защищаясь от устройства, которое было его единственным шансом, билетом в один конец, найти свою вторую половинку или даже узнать об их существовании. — По словам Хе… твоей второй половинки, это устройство обнаруживает энергию двух душ, которые, как предполагается, связаны друг с другом, и с помощью этого находит родственных душ. Пара душ не всегда может обладать одинаковой энергией, одна может чувствовать притяжение гораздо сильнее, в то время как другая все еще борется, знаете, как будто ищешь руку, за которую можно взяться, с завязанными глазами, когда ты в полной темноте, а другая рядом… — Ради бога, оставь стихи и переходи к гребаной сути, — Сынмин прижал пальцы к центру лба, чтобы ослабить нарастающее давление. Его предыдущее отключенное сознание вкупе с постоянным приливом адреналина, который то поднимался, то спадал в нем в последние несколько минут, сделало его голову на пару сотен фунтов тяжелее, чем должна была быть, или, по крайней мере, так ему казалось. — Когда это станет менее запутанным? — он спросил, медленно произнося слова, чтобы они проникли в тупой мозг Хенджина с первой попытки, - Как это становится менее неопределенной? Это когда—нибудь укажет мне конкретное место для моего соу… этого ублюдка? — Трудно сказать, принцесса, — Хенджин пожал плечами, убирая устройство в карман, а затем откинулся назад, положив ладони на стол. — Это не радар, он не начнет пищать, если ты приблизишься к своей второй половинке или что-то в этом роде. Как я уже сказал, это зависит от энергии твоей души. Твои результаты настолько расплывчаты, потому что либо ты никогда не встречал свою вторую половинку, не давая своей душе шанса даже узнать своего двойника, либо ты сейчас не чувствуешь к нему очень сильного влечения, или, возможно, это сочетание двух факторов. Кто знает? — Если я никогда с ним не сталкивался и моя душа ничего к нему не чувствует, то откуда он вообще знает, что я… — Сынмин сделал паузу, остальная часть его обоснованного вопроса резко оборвалась, поскольку его разум лихорадочно работал, пытаясь сформулировать ответ самостоятельно. На мгновение у него возникла совершенно невероятная, но обнадеживающая мысль, что, возможно, его родственная душа ошиблась — не было бы слишком надуманным предположить, что это ненадежное устройство могло дать ему неправильные результаты, — но затем его осенило гораздо более реальное, ужасное осознание. — Чувствует ли его душа влечение ко мне? Он не… он не встречал меня раньше, не так ли? — «Встречал», возможно, было бы здесь сильным словом, — ответил Хенджин, его губы изогнулись в ухмылке, которая разозлила бы Сынмина, если бы он не был поглощен собственными мыслями. — Но он сказал мне, — продолжил Хенджин, рассеянно почесывая порез на щеке, — что он уже сталкивался с тобой однажды, и именно тогда его начало сильно тянуть к тебе, что делает его результаты гораздо более конкретными, чем твои. Искатель всегда сообщает ему твое точное местоположение. — Когда… когда он столкнулся со мной? — спросил Сынмин, сжимая пальцами гладкую ткань своих штанов, и в ответ Хенджин просто склонил голову набок, темные глаза сверкнули так, что его ответ показался громким, даже когда он молчал: Ты скажи мне. Сынмину потребовалось всего мгновение, чтобы найти ответ, который сделал воспоминания о той ночи еще более ужасными, чем они были до этого. Ночь, которая началась как сон, со вкусом сахара, надежд и смеха на его языке, а закончилась как кошмар, с ощущением крови, смерти и слез на его руках. Накануне своего восемнадцатилетия. — Он был там? — прошептал Сынмин, скорее утверждение, чем вопрос, и Хенджин решил не отвечать, так как знал, что это было. — Он сказал мне, что пошел на твою вечеринку только потому, что Искатель дал ему местоположение твоего дома, после того, как тебе исполнилось восемнадцать, конечно, — вместо этого сказал Хенджин, — На самом деле он не надеялся найти свою вторую половинку на такой многолюдной вечеринке по случаю дня рождения, но он сказал мне… он сказал мне, что в тот момент, когда он увидел тебя, он понял, что это ты. Влечение, которое он испытывал к тебе, было слишком сильным, голос в его голове был слишком громким, его невозможно было игнорировать. Искатель позже только подтвердил то, что он уже знал. — Я в это не верю, — Сынмин покачал головой, моргая глазами, чтобы избавиться от водянистого блеска, внезапно застилавшего его зрение. — Я не верю в это, я не верю, что он нашел меня просто с помощью дурацкого устройства и сверхъестественного голоса… — Не верь этому, если от этого тебе станет лучше. Но веришь ты или нет, это не изменит того факта, что он считает тебя своей второй половинкой, он верит, что его жизнь будет зависеть от тебя, если ваши души соединятся, и он готов сделать все, чтобы предотвратить это. Он не прекратит попыток убить тебя только потому, что ты отказываешься верить. В ровном голосе Хенджина не было ни намека на насмешку или веселье, только простая, суровая правда, и Сынмина внезапно охватило сильное желание обхватить голову руками и дать волю слезам, которые душили его горло и затуманивали зрение. Как легко было плакать когда-то? Он все еще помнил солоноватый вкус слез, которые проложили дорожку по его щекам и губам, и все еще мог вспомнить липкую влажность крови на своих пальцах, резко контрастирующую с холодным металлом, которым они были плотно обмотаны, когда он сидел рядом с дедушкой всего через несколько часов после окончания вечеринки, сжимая в руках нож и рассказывая дедушке, что его пытались убить тесаком. По какой-то причине ему было больше стыдно признаться, что его родственная душа, та, о ком он мечтал всю свою жизнь, послала за ним убийцу, чем тот факт, что убийца теперь мертв, больше не человек, а тело, потому что вместо этого он убил его. — Он это заслужил, — сказал тогда его дедушка, чтобы успокоить свою совесть, и Сынмин поверил ему, до сих пор верит. О теле быстро позаботились, правда о том, что родственная душа Сынмина хотела убить его, больше никому не была рассказана, и Ким полностью доверился своему дедушке, который уверил его твердым голосом и еще более крепкой, обнадеживающей хваткой, что обо всем этом позаботятся. Что он был не одинок в этом. А потом, всего несколько недель спустя, его бабушка и дедушка были убиты, и Сынмин снова сидел на полу в той же комнате с окровавленными руками, неспособный доверять чему-либо или кому-либо. Тогда его внимание привлек обрывок розовой ленты, намотанный на шею фигурки панды на столе его дедушки, и он смутно отметил, что лента была с его вечеринки перед днем рождения. Вечеринка, которую его дедушка устроил для него, больше для того, чтобы отпраздновать тот факт, что он, наконец, достиг совершеннолетия, чтобы почувствовать и найти свою вторую половинку, и Ким изо всех сил старался казаться раздраженным и смущенным всеми приветствиями, хотя его щеки покрылись легким румянцем, выдавая внутреннее волнение. Сейчас Сынмин не плакал. Он все равно не был уверен, что хочет плакать. Если бы слезы могли изменить его судьбу, он не был бы сейчас здесь, сидя перед Секачем и пытаясь понять, где все пошло не так. Вместо этого Ким потер руками лицо, в отчаянной попытке отодвинуть все воспоминания в самые глубокие уголки своего мозга, а затем, снова опустив руки, пригвоздил Хенджина взглядом, который заставил бы другого человека броситься выполнять его требование еще до того, как он его озвучил. — Назови мне его имя, — сказал Сынмин, — Я знаю, ты знаешь, кто он. Назови мне его имя прямо сейчас. Расскажи мне все, что ты знаешь о… — Эй, эй, эй, — прервал его Хенджин с недоверчивым выражением лица, подняв руки перед собой, как будто пытаясь остановить Кима, хотя последний едва сдвинулся со своего места на диване. — Я не могу назвать тебе его имя или что-нибудь о нем. Ты сумасшедший? Это было бы прямым самоубийством, а я этим не увлекаюсь, извини. — Ты должен помочь мне найти его! Это прописано в Контракте, и ты не можешь просто… — Послушай, я знаю, что это есть в Контракте, и я помогу тебе добраться до него, — ответил Хенджин, медленно размахивая руками так, что это напомнило бы смотрителя зоопарка, успокаивающего взбесившееся животное. Когда он был уверен, что Сынмин не собирается нападать на него в ближайшее время, Хван снова положил обе руки на колени. — Я не могу назвать тебе его имя или что-нибудь еще, по чему ты можешь его идентифицировать, хорошо? Я говорил тебе, что он ненавидит лжецов и предателей, и если он узнает, что я предал его подобным образом, моя голова будет свисать с потолка, как одна из твоих люстр. Прежде чем Сынмин смог снова начать напоминать ему о Контракте, Хенджин протянул к нему левую руку, растопырив пальцы, и кивнул в сторону кольца. — Кровавое Кольцо согласно со мной, — отметил он, — если бы я нарушил какие-либо условия того Контракта, отказав тебе, я был бы уже мертв. Даже кольцо знает, что лучше не убивать меня за то, за что меня все равно убили бы. — Это смешно, — процедил Сынмин сквозь стиснутые зубы, его взгляд переместился с лица Хенджина на кольцо, выставленное на всеобщее обозрение, и он смотрел на него несколько секунд, как будто пытаясь заставить его работать одной только разрушительной силой своего гнева. Это не сработало; если уж на то пошло, красный центральный камень, казалось, засверкал ярче, как будто его это забавляло, и Сынмин опустил голову, его взгляд переместился на свои босые ноги, когда он задумался, не в первый раз, во что, черт возьми, он вляпался. Душевный Контракт с двусмысленными условиями, Кровавое Кольцо, которое, казалось, не работало, и Секач Душ, который был еще более загадочным, чем остальные предметы вместе взятые. Одно неверное решение за другим; ему было трудно поверить, что ему удавалось выживать в течение долгих шести лет с такими плохими навыками принятия решений. — Я не могу понять, почему он до сих пор не убил тебя, если он так опасен, как ты говоришь. Это сделало бы мою жизнь намного проще, — пробормотал Сынмин себе под нос, слова были скорее личным размышлением, чем прямым вопросом, но, очевидно, Хенджин отнесся ко всему этому сотрудничеству намного серьезнее, поскольку его ответ на этот не вопрос был мгновенным, как будто он его предвидел. — Он еще не убил меня, потому что, хотя я пока что твой сторожевой пес, он знает, что я никогда бы его не предал, по крайней мере, открыто. Он убедился, что я понимаю цену предательства, прежде чем я ушел от него. — Думаю, я не единственный, кто боится смерти, — Сынмин усмехнулся, пробуя пальцами ног погладить мягкие плюшевые волокна персидского ковра, расстеленного в гостиной. Это была хорошая покупка; насыщенные цвета, изобилующие цветочными мотивами и геометрическими узорами, каким-то образом сделали его дом менее пустым. — Я не так боюсь умереть лично, по крайней мере, не так сильно, как увидеть, как мою вторую половинку убьют прямо у меня на глазах, — сказал Хенджин, нехарактерная торжественность в его голосе снова привлекла внимание Сынмина, и он добавил в качестве объяснения, — Он сказал мне, что если я когда-нибудь кому-нибудь выдам его личность, он найдет мою вторую половинку и убьет ее зазубренным клинком передо мной еще до того, как мы сможем сблизиться, а потом убьет меня. Так что да, я знаю, что лучше не предавать его. Сынмин взглянул на него, слегка нахмурив брови, с выражением чего-то среднего между разочарованием и замешательством. — И ты работал на такого человека, как этот? — он спросил, — Кто-то, кто угрожал убить твою вторую половинку и… — Ну и что? — Хенджин пожал плечами, его пристальный взгляд встретился с взглядом Сынмина, — Не похоже, что ты чем-то отличаешься. Ты обещал убить и меня, и все же я здесь, верный сторожевой пес, к твоим услугам. Ты гораздо больше похож на людей, которых ненавидишь, чем думаешь. Слова эхом отдавались в мозгу Сынмина, произнесенные голосом, который некоторое время назад превратился из голоса Хенджина в его собственный, и на этот раз было немного сложно отрицать их, утверждать, что он другой, когда доказательства в поддержку этого заявления были прямо перед ним. Ким знал, что лучше не стоит слепо верить всему, что говорит Хенджин, но это был неопровержимый факт, что Хван был всего лишь пешкой, которую перебрасывали с одной стороны на другую в этой игре, разворачивающейся между Сынмином и его второй половинкой. Собака, преданность которой покупалась не наградами, а наказаниями. Сынмин не мог не задаться вопросом, кем был Хенджин до того, как стал пешкой. И затем он задался вопросом, был ли Хван когда-нибудь не пешкой, мысль, которая уступила место идее, что, возможно, все они были пешками, перемещаемыми на гигантской шахматной доске всеведущей Судьбой. Прежде чем он смог углубиться в неизбежную область философии, Сынмин сглотнул, облизал губы, а затем голосом, который, как он надеялся, был беззаботным, спросил: — Итак, где твоя родственная душа? Учитывая то, как ты продолжаешь говорить о том, чтобы найти ее, жить с ней и все такое, я удивлен, что ты не тратишь весь свой день на преследование всех людей в локации, которую тебе дает этот дурацкий предмет. Вместо немедленного ответа, которого он ожидал и, возможно, втайне надеялся, все, что он получил в ответ, было молчание. И тишина затянулась так надолго и стала такой гнетущей, что Сынмин поймал себя на том, что снова украдкой бросает взгляд на Хенджина, только чтобы увидеть странное, подавленное выражение на лице Хенджина. Он мог бы принять это за грусть, если бы вообще верил, что Хенджин способен на такие эмоции. Или, возможно, это было просто тонкое взаимодействие света и тени, отбрасываемое мерцающей люстрой наверху, и Сынмин проецировал то, что сам отказывался показывать. Через несколько мгновений выражение лица, каким бы оно ни было, исчезло, и Хенджин снова посмотрел на него с невыносимой, насмешливой улыбкой на губах. — Искатель не сообщает мне местоположения, — наконец ответил он, — по-видимому, моей второй половинки не существует. — Но это невозможно. Ты… ты… — Да, мне двадцать четыре. — Ну… тогда, как? Разница в возрасте между предназначенными друг другу соулмейтами не превышает четырех лет, тому, кто предназначен тебе судьбой, сейчас должно быть далеко за восемнадцать. Как это возможно, что твоей второй половинки не существует? Ты сказал, что эта дурацкая штука с Искателем всегда срабатывала, — ответил Сынмин, в его голосе прозвучали нотки негодования, но он быстро взял себя в руки и смягчил тон, поскольку не имел права возмущаться вещами, которые его не касались, вещами, которые касались Секача не меньше. Он схватил с дивана подушку, положил ее к себе на колени, сжал пальцы в кулак на ее бархатной поверхности и, вложив в свой голос как можно больше насмешки, добавил, — Я же говорил тебе, не так ли? Судьба должна быть особенно жестокой, если она предназначила родственную душу для кого-то вроде тебя. — Возможно, ты прав, — ответил Хенджин спокойным, ровным голосом, который внезапно заставил Сынмина почувствовать себя мелочным. — Я почти полдня не отрывался от этого Искателя, проверяя и перепроверяя, но он всегда выдает мне единственное местоположение, мое собственное местоположение, теперь этот дом. И я никогда ничего не чувствовал и не слышал рядом с другим человеком, никаких странных влечений или голосов в моей голове, как все утверждают, так что, возможно, ты прав. Судьба никого не предназначила мне, — немного вздохнув позже, он добавил, — Кроме тебя, конечно. Сынмин опустил взгляд на подушку, но теперь он метнулся к Хенджину, его сердце непроизвольно остановилось в ожидании. — Что ты имеешь в виду? — Когда я рядом с тобой, я слышу что-то в своей голове, — признался Хенджин, мягкий смешок слетел с его губ вместе со словами, — Но, кажется, ты одержим тем, чтобы оттащить меня от тебя, а не подталкивать к тебе или что-то в этом роде. Если верить голосу в моей голове, ты как дом с привидениями, ну, знаешь, с разбитой, забрызганной кровью табличкой на входной двери с надписью «Держись подальше». Сынмин крепко сжал пальцами подушку на коленях. — Тогда почему бы тебе не держаться подальше? Хенджин склонил голову набок, и рассеянный свет от люстры отразился в его темных глазах так, что они стали казаться ярче, гораздо живее. Сынмин мог бы поклясться, что он тоже видел там коричневые вкрапления. — Что я могу сказать? — Хенджин ответил с улыбкой, растянувшейся на его губах, — Я люблю исследовать дома с привидениями. Сынмин закатил глаза, его едва сдерживаемый гнев снова вырвался на поверхность в ответ на наводящий на размышления подтекст, пронизывающий эти слова, и он уставился на Хенджина, рассеянно задаваясь вопросом, считается ли бросание подушки в чью-то голову действием, направленным на причинение физического вреда. Если бы у него была хоть какая-то свобода действий для того, чтобы шлепнуть Хенджина деревянной ложкой, в этом, вероятно, не было бы ничего особенного. Прежде чем он смог проверить эту теорию, Хенджин отметил: — Я думаю, это первый раз, когда у нас состоялся приличный разговор, знаешь, без каких-либо угроз или летающих ложек. У меня только один вопрос… Внезапный приглушенный звонок, слабый, но настойчивый, привлек их внимание, и Сынмину потребовалось больше нескольких секунд, чтобы определить его источник. Его телефон, в настоящее время находящийся в кармане его пальто, которое было перекинуто через подлокотник дивана. Вздохнув, он отложил подушку в сторону и потянулся, надеясь зацепить пальцем пальто и подтянуть его к себе, не вставая и не подходя к нему. Его белая рубашка, которая уже была выбита из брюк, слегка задралась в процессе, обнажив полоску гладкой, бледной кожи вокруг талии, и взгляд Хенджина невольно опустился к ней. И отказался уходить. Это было совершенно естественно, уверял себя Хенджин. Сынмин, несмотря на свое неприятное происхождение и жестокий характер, был симпатичным парнем, и не было ничего плохого в том, чтобы с восхищением смотреть на то, что объективно привлекательно. Не было ничего плохого, если он позволил своим глазам проследить за изгибом талии Сынмина — как может талия парня быть такой узкой? — и это было совершенно естественно, если он хотел обхватить ее рукой. Хенджин покачал головой, хмурясь про себя. Откуда, черт возьми, это взялось? — Что? — паника в хриплом, наполовину кричащем, наполовину прошептанном голосе Сынмина заставила Хенджина обратить на него свое внимание, и его глаза расширились, сами наполнившись необъяснимой паникой, как только он увидел лицо Кима, которое снова побледнело, весь цвет, который ему удалось вернуть за последние полчаса, пропал. На мгновение Хенджин был уверен, что Ким снова упадет в обморок — бледность на его лице нельзя было объяснить никаким другим способом, — но затем Сынмин вскочил с дивана, схватил пальто и выбежал из гостиной, немного спотыкаясь на коротких ступеньках, когда он исчез за поворотом коридора. С полувопросами и сбивчивыми восклицаниями, которые формировались и исчезали на кончике его языка, Хенджин тоже последовал за ним, хотя бы для того, чтобы выяснить, что произошло. Гладкие булыжники подъездной дорожки были холодными под его босыми ногами, когда он спускался с крыльца, заставляя Хенджина осознать, что он забыл надеть обувь или рубашку, если уж на то пошло, но прямо сейчас он обнаружил, что ему было наплевать на такие вещи. Сынмин бежал, спотыкаясь о собственные босые ноги, как Золушка двадцать первого века, убегающая, не обращая внимания на все крики «Подожди» или «Что произошло?», которые Хенджин бросал ему в спину, и почти добежал до машины, которая была припаркована в самом конце подъездной дорожки по какой-то бессмысленной причине, которая когда-то могла иметь смысл, когда Хван догнал его. — Что произошло? — Хенджин схватил Сынмина за руку, чтобы развернуть его, и, даже не задумываясь, в итоге ударил его о борт машины. Ким поморщился, необоснованное чувство вины пронзило сердце Хенджина, но все это исчезло, когда он, наконец, как следует разглядел лицо Сынмина. Безумное, испуганное выражение, плотно сжатые губы, слезы, выступившие в его карих глазах, которые были широко раскрыты от того же гнева и ужаса, которые были заметны на всем остальном его лице. — Ты… что произошло? Челюсти Сынмина крепко сжались, и на секунду показалось, что он вот-вот влепит Хенджину пощечину, к черту кольца и контракты, но он только бросил испытующий взгляд на лицо Хвана, глаза были полны обвинения, даже прежде чем он сказал: — Ты тот, кто стоит за этим, не так ли? Ты… ты сделал кое-что. Это все твоих рук дело, я знаю, так что даже не пытайся это отрицать. Богом клянусь… Хенджин крепче сжал руку Сынмина, позволив этим словам затихнуть и поморщившись. — Сначала расскажи мне, что происходит, прежде чем начнешь сходить с ума и обвинять меня в вещах, которых я не совершал. — Ты убил ту девушку! — закричал Сынмин, быстро моргая глазами, чтобы пронзить Хенджина испепеляющим взглядом вместо того, чтобы дать волю слезам. — Ты… ты убил ту девушку, которую я должен был убить… я говорил тебе, не так ли? Я сказал, что если ты попытаешься причинить вред этой девушке, я… — Ради бога, я не убивал ту девушку. Я был в твоем доме, с тобой все это время, и я сказал тебе, что я не хожу повсюду, убивая детей. — Ну, тогда ты кое-что сделал! — ответил Сынмин, его горло сдавили непролитые слезы, и все его выкрикиваемые слова стали хриплыми. — Ты что-то сделал… ты сказал ему что-то и… — Что я вообще мог ему сказать? Есть ли что-нибудь, хоть что-нибудь, из того, что ты рассказал мне о девушке, чего он еще не знает? — с глубоким, разочарованным вздохом Хенджин отпустил руку Сынмина, чтобы провести рукой по своим волосам, и сказал, — Во всех новостях было, что у нее нашли зазубренный клинок, что ее собираются выпустить под залог и что ее держат в участке Чонно. Я знаю столько же, сколько любой человек на улице, который смотрит новости, так что если ты хочешь начать обвинять людей на основании этого, то не стесняйтесь тратить свое время и энергию. Сынмин уставился на Хенджина, сжав пальцы в кулаки, но в конце концов этим словам удалось проложить путь сквозь завесу гнева, завладевшую его чувствами, и проникнуть в его мозг. Страх, непохожий ни на что, что он когда-либо испытывал раньше, медленно просачивался внутрь, пока его разум обрабатывал эти слова, разбирая их на части и снова соединяя вместе, чтобы прийти к ужасному осознанию, от которого его голос превратился в шепот. — Ее не было в Чонно. — Что? Сынмин поднял взгляд, чтобы встретиться с растерянным взглядом Хенджина. — Ее не держали в полицейском участке Чонно. Она была у меня — я перевел ее в тот дом в Каннаме, где работает Чан, чтобы сохранить ее — обеспечить ее безопасность. Никто не знал о смене, кроме меня и Чана, возможно, до… часа… назад. Каннам. Вся картина, какой бы ужасной, какой бы невероятной она ни была, сложилась в голове Хенджина еще до того, как Сынмин закончил говорить. Он дал себе всего пару мгновений, чтобы побороть крайнее неверие и ярость, охватившие его собственное сердце, и это было достижение, не похожее ни на одно другое, что ему удалось сохранить свой голос ровным и спокойным, когда он сказал: — Позволь мне пойти с тобой. Я все еще не думаю, что это сделал он, он… он не из тех людей, которые… — со вздохом Хван позволил своим словам затихнуть, не уверенный в их точности прямо сейчас, и вместо этого решил использовать другие, гораздо более честные слова. — Если это действительно сделал он, я дам тебе знать. — Как ты что-нибудь сообщишь мне? Ты даже не можешь сказать мне его имя или как он выглядит, потому что слишком боишься предать его. Ты бесполезен для меня, ты это знаешь? Ты чертовски бесполезен. — Я обещаю, — ответил Хенджин, игнорируя эти слова так же легко, как можно игнорировать случайный булавочный укол во время боя на мечах, — если он стоит за этим, я дам тебе знать. Сынмин кипел от злости, молча взвешивая «за» и «против» этого предложения, пока колонки не смешались и не стали неразделимыми, и он обнаружил, что отвечает: — Тогда одевайся.

***

Иметь дело с беспрецедентными обстоятельствами и хаотичными ситуациями было частью работы старшего констебля в полицейском участке Каннам, но в мучительно долгие моменты, последовавшие за смертью Соен, девушки, которая была под его защитой, девушки, которая только собиралась начать новую жизнь, Бан Чан обнаружил, что его разум полностью опустел, в нем слышался только слабый звенящий звук, который мог ассоциироваться с кем-то, кто только что пережил автомобильную аварию или наезд на человека, попавшего в аварию. Его уравновешенность и самообладание, два качества, которыми он всегда гордился, поставили его в затруднительное положение, заставив его тело работать на автопилоте, когда он кричал кому-то, чтобы вызвать скорую помощь, кричал кому-то еще, чтобы установить периметр в 10 кварталов, а затем кричал еще немного, чтобы организовать обыск всего здания, всей улицы, всего города, если потребуется. И все это время его разум кричал ему в ответ: Как, черт возьми, это произошло? Что, черт возьми, произошло? Как, черт возьми, он позволил этому случиться? Только что девушка — Соен — шла рядом с ним, полностью покоренная его холодностью, а в следующее мгновение она рухнула на землю, изо всех сил пытаясь дышать, изо всех сил пытаясь удержаться, даже когда жизнь покидала ее и она остывала на полу. Как офицер полиции, он и раньше видел смерть, видел, как на его глазах умирали враги и даже коллеги, но он был совершенно уверен, что вид умирающей девушки, которая не принадлежала ни к одной из этих категорий, будет преследовать его до конца его дней. Даже сейчас, спустя столько минут, когда он закрыл глаза, он все еще мог видеть каплю случайной слезы, которая выкатилась из ее безжизненных глаз — отчаянная мольба и последнее прощание в одном флаконе. Бан Чан резко открыл глаза, с трудом сглотнув, несмотря на то, что знал, что это никак не поможет унять боль вины, пульсирующую в центре его горла, и наклонился вперед, чтобы хорошенько рассмотреть экран перед собой. Он был в темной комнате видеонаблюдения в задней части полицейского участка с другим офицером, который показал видеозапись коридора, в котором находились все камеры предварительного заключения, в точное время, когда Чан выводил Соен. Над каждой из этих камер была камера, дающая подробное изображение коридора со всех сторон, и он как раз собирался сказать офицеру немного перемотать вперед, когда дверь комнаты видеонаблюдения распахнулась, отчего она ударилась о стену позади с громким металлическим лязгом, и пальцы Чана рефлекторно метнулись к пистолету у него на поясе. Он опустил руку, естественно последовал вздох облегчения, в тот момент, когда Сынмин ворвался внутрь, облако гнева было таким же темным, как развевающийся вокруг него плащ. Несмотря на то, что все тонкие черты лица Сынмина были жесткими, искаженными яростью — что было понятно, поскольку кто—то только что убил потенциального информатора, невинного гражданского по всем статьям, в полицейском участке, — но Чан обнаружил, что весь его гнев, его беспокойство, тревоги и страхи улетучились, спали с его плеч, как тяжелый плащ, как только он увидел его. Чан быстрыми шагами направился к Сынмину, обходя стол и проходя через узкое пространство между стульями и стеной, стремясь сократить расстояние между ними, поскольку он задавался вопросом, должен ли сначала извиниться, выразить свой собственный гнев и вину или просто погрузиться непосредственно в детализацию всех мер, которые он уже предпринял, чтобы поймать виновного в этом ужасном преступлении. — Сынмин, я… Сынмин прошел мимо него, уделив ему внимания не больше, чем можно было бы уделить стене тусклого цвета, и Чан остался стоять у двери, уставившись в спину Кима и не в силах понять, что только что произошло. За Сынмином последовала фигура с таким же мрачным выражением лица, и Чан узнал в нем человека, который сопровождал Сынмина на место преступления два дня назад. Того, в кого стреляли. Телохранитель Сынмина. Чан покачал головой, откладывая свои вопросы и разочарование на более позднее время, и вернулся к компьютерам. — Расскажите мне, что здесь произошло, офицер, — сказал Сынмин, бросив нетерпеливый взгляд на офицера, сидящего за компьютером, который бросил быстрый, широко раскрытый, нервный взгляд на Чана, молча прося разрешения. Чан кивнул. Продолжай. — Эм… — офицер прочистил горло и указал жестом в сторону экрана, очевидно, более искусный в показе, чем в рассказе. — Офицер Бан сопровождал девушку, Пак Соен, из последнего изолятора ада в главную зону ожидания… эм… с тех пор, как ее выпустили под залог. Здесь, — он постучал по экрану в том месте, где были отчетливо видны две фигуры, Чан и девушка, выходящие из одной из камер, — это было снято из коридора, где ее держали, и здесь… здесь это произошло. Это было вызвано отравлением цианидом, больница сообщила, что он был введен через кожу. Кто—то… кто-то нанес цианистую пасту на тыльную сторону ее ладони. И у нас не было достаточно времени, чтобы дать ей противоядие. Сынмин был совершенно уверен, что в полицейском участке даже не было противоядия — смерть от отравления цианидом в полицейском участке должна считаться такой же невозможной, как ходячий мертвец — и даже если бы каким-то чудом у них под рукой оно было, это было бы бесполезно. Это были служители закона, обученные рукопашному бою и стрельбе из пистолета, но не понимавшие тонкостей смертельного быстродействующего яда. Несмотря на то, что он сам не ходил с противоядием, Сынмин чувствовал, что мог бы что—то сделать, все, что угодно — выживший после цианида должен обладать сверхъестественным предвидением — и его грудь сжалась, дыхание скрутилось в узел, когда он наблюдал, как девушка падает в обморок и пытается дышать на экране. — Вернемся немного назад, — сказал Сынмин, мягко откашлявшись, чтобы избавиться от хрипоты в горле, и наклонился вперед, прищурившись на монохромное видео, в то время как его глаза следили за полицейским, проходившим мимо дуэта всего за несколько мгновений до смерти девушки. Офицер, на которого обернулась девушка. — Останови. Останови здесь, — он постучал пальцем по экрану, указывая на полицейского. — Ты знаешь этого человека? Он здесь работает? Офицер приблизил лицо к экрану, прищурившись, чтобы разглядеть лицо человека на экране, и Чан наклонился, чтобы тоже хорошенько рассмотреть, как повторяются события, разыгравшиеся в его собственном сознании. Видел ли он этого человека раньше? Чан был слишком занят папками в своей руке и девушкой рядом с ним, чтобы обращать внимание на кого-либо из офицеров, которые проходили мимо них к тому времени, отвечая на все их приветствия рассеянным кивком. Хенджин не сдвинулся ни на дюйм и не сказал ни слова, довольствуясь тем, что молча стоял позади Сынмина, но, тем не менее, мускул на его челюсти дрогнул, когда он смотрел на экран вместе с остальными. Чан дважды похлопал офицера по плечу, чтобы привлечь его внимание. — Переключите камеру на камеры предварительного заключения позади нас, офицер Кан. Это должно дать нам вид этого человека спереди. — Правильно. Конечно. В новом видео, поставленном на ту же временную паузу, что и в первом, они увидели парня спереди, но в низко надвинутой на лицо кепке и со склоненной головой он оставался таким же неопознанным, как и раньше. К этому моменту все они были совершенно уверены, что парень на экране был убийцей — на видео ясно видно, как он проводит рукой по руке девушки — и Сынмин заставил офицера Кана увеличивать, перематывать, уменьшать, ускорять перемотку вперед и увеличивать снова, пока, наконец, что-то не выскочило. Небольшой фрагмент, длящийся едва ли секунду, где мужчина слегка поворачивает голову в сторону, в сторону Соен. Почти все его лицо все еще было скрыто тенями и его собственной кепкой — для этого он выбрал хорошее, тускло освещенное место, — но была видна крошечная часть его губ, уголки которых были изогнуты в улыбке или ухмылке, судя по всему. Улыбка, которая для Сынмина была такой же обычной, как и у любого другого человека. Улыбка, которая для кого-то другого могла бы быть не такой обычной. Сынмин скользнул взглядом по Хенджину, карие глаза наполнились немым вопросом, и одного взгляда на него, одного взгляда в эти глаза, жесткие, затененные и темнее, чем когда-либо прежде, смотрящие на него, а не на экран, было достаточно, чтобы подтвердить все подозрения Сынмина и ответить на все его вопросы. Хенджин сказал ему, что даст ему знать, и он дал. Парень на экране был родственной душой Сынмина. И он только час назад убил невинного человека. Среди всех тех, кто нанимал Секачей, чтобы избавиться от своих родственных душ, Сынмин давно подозревал, что его родственная душа обладает неестественной, сильной одержимостью по поводу всего этого; в конце концов, никто в здравом уме не стал бы шесть лет без конца преследовать человека, другое человеческое существо с помощью наемных убийц. В течение последних шести месяцев отсрочки приговора Сынмин провел много ночей, уставившись в потолок, пытаясь понять, и на каком-то микроскопическом уровне ему это удалось. Он сумел обмануть себя, думая, что, возможно, его родственная душа не была изначально плохим человеком, просто человеком, который застрял в системе, частью которой не хотел быть, и выбрал самый безжалостный, но эффективный способ сбежать от нее. Не плохой человек, просто человек, который сделал неправильный выбор. В те ночи, захлестнутый волнами собственной вездесущей наивности и давно разбитых мечтаний, Сынмин решил простить свою вторую половинку, иногда используя слова, иногда молчание, все это время надеясь, что они оба смогут двигаться дальше. Когда Секачи оставили его в покое на шесть месяцев, Сынмин был уверен, что его соулмейт действительно услышал его и пошел дальше. Ким плотно сжал губы, сдерживая крик, или всхлип, или проклятие, он еще не знал, когда снова просматривал видеозапись, наблюдал, как парень — его родственная душа — прошел мимо Соен, наблюдал, как он улыбнулся ей, прежде чем убить. Сынмин думал, что они были единственными людьми, танцующими под эту смертоносную мелодию, но он ошибался, он был так неправ. Это — в какую бы игру ни играла его вторая половинка, какие бы планы он ни вынашивал в своем дьявольском логове — было важнее их обоих, и его вторая половинка без колебаний сбрасывала фигуры с доски по мере необходимости. Неплохой человек? Сынмин хотел посмеяться над этими словами. Его соулмейт был худшим из них всех. — Офицер Кан, посмотрите, сможем ли мы установить личность этого человека, — проинструктировал Чан, — и отправьте эту запись с камер наблюдения во все полицейские участки города и офицерам, патрулирующим территорию по периметру квартала. Я поговорю с суперинтендантом и организую… — Сначала позвони людям, которых ты назначил для защиты Минхо-хена, и скажи им, чтобы перестали дремать, — сказал Сынмин, заставляя себя отвести взгляд от экрана и посмотреть на Чана, но взгляд его был таким ледяным, таким совершенно незнакомым, что какое бы облегчение Чан ни испытал, когда к нему наконец обратились, оно полностью испарилось. — Если я потеряю еще одного человека из-за твоей некомпетентности, — прошептал Сынмин, — я никогда тебе этого не прощу. Он не стал дожидаться ответа; растерянное, слегка обиженное выражение лица Чана говорило больше, чем когда-либо могли выразить слова, и, словно по сигналу, знакомая, но не менее сильная боль снова охватила его. Ким проигнорировал это; он причинил боль и, возможно, будет продолжать причинять боль стольким людям, что больше не было смысла мучиться чувством вины. Не оглядываясь ни на кого, он вышел, прошел по немноголюдному коридору, пересек относительно более людную главную зону и, наконец, вышел из парадных дверей полицейского участка, позволяя свежему прохладному воздуху овевать его лицо, рассеянно задаваясь вопросом, был ли привкус влаги, который Сынмин нес, случайным или преднамеренным. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, что Хенджин последовал за ним; в любой другой день было бы забавно, что он мог чувствовать присутствие убийцы лучше, чем иногда свои собственные эмоции, и он также знал, что Чан тоже следовал за ним, без сомнения, ища возможности выразить свое замешательство или извиниться, или, может быть, просто спросить, как он делал раньше: Что с тобой происходит, Сынмин? У Сынмина не было ответа на этот вопрос и, возможно, никогда не будет. Он знал, что прямо сейчас не хочет смотреть на Чана или разговаривать с ним, но все, чего он хотел, это чтобы его Чан-и-хен пришел и положил конец этой опасной игре, пока он не навредил себе еще больше, а Сынмин понятия не имел, как получить одну часть человека, отвергая другую. Это вообще было возможно? — Сынмин! — Чан крикнул с придыханием, как будто выбежал из полицейского участка, боясь, что не сможет догнать его до того, как тот уйдет. — Подожди, успокойся и просто… Вместо этого Сынмин огрызнулся. — Успокоиться? — Ким резко обернулся, неверие отразилось на его лице, смешиваясь с уже присутствующим гневом, и он был почти уверен, что пронзительно закричал эти слова. Или, может быть, визг и вопли были только в его голове. Он никак не мог отличить одно от другого. Он шагнул к Чану, который, спотыкаясь, отступил назад, как будто был уверен, что Сынмин собирается проехаться бульдозером прямо через него. Ким, к счастью, этого не сделал и остановился только перед ним. — Ты просишь меня успокоиться? — спросил он, — После того, как кто-то, кого я должен был защищать, кто-то, кого ты должен был защищать, был просто убит в единственном месте, которое должно было обеспечивать ее безопасность? Я перевел ее сюда, к тебе, потому что я доверял тебе, а теперь я больше не знаю, кому верить… — Что значит «ты больше не знаешь, кому верить»? Поверь мне, Сынмин. Ты думаешь, я хотел, чтобы что-то из этого произошло и… — Поверить тебе? — спросил Ким, и эти произнесенные шепотом слова были такими мягкими, с оттенком такого искреннего замешательства, что на мгновение Чан был уверен, что это реальный вопрос, а не риторический. Но затем Сынмин продолжил, и остальных его слов было достаточно, чтобы сказать Чану то, во что он отказывался верить, когда Сынмин пронесся мимо него несколько минут назад. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что кто-то вошел в полицейский участок, за который ты отвечаешь, переоделся в полицейскую форму, убил человека, которого ты должен были защищать, человека, которого ты сопровождал, а затем сбежал, и ты не смог ничего сделать? Все это произошло прямо у тебя под носом, и ты понятия не имеешь, кто был этот человек? — сделав еще один шаг к Чану, добавил Ким, — Я отказываюсь в это верить. Сынмин больше не доверял ему. Слова, хотя и произносились шепотом, казалось, отдавались эхом вокруг них, как оглушительный лязг молотка, и Чан впервые почувствовал, что рушится под этой силой. Он открыл рот, пытаясь подобрать какие-то слова, но затем снова закрыл его, не найдя подходящих. Как он вообще мог начать заявлять о своей невиновности перед единственным человеком, чья вера в него всегда была гарантирована? Даже во время всех тех игр, в которые они играли в детстве, даже когда Минхо и Сынмин поссорились два года назад, Чан всегда старался держаться поближе к последнему, постоянно присутствуя в его бурной жизни. Он действительно иногда навещал Минхо, надеясь преодолеть разрыв между двумя своими друзьями, но Сынмин был особенным для него, всегда был особенным для него. И теперь Чан даже не был уверен, что узнал человека, стоящего перед ним. — Сынмин, я… — начал он, все еще не зная, как ответить, и потянулся, чтобы взять друга за руку, возможно, хорошенько встряхнуть и вытащить его разум из того, что держало его в заложниках. Вернуть его Сынмина. Прежде чем он смог хотя бы дотронуться до Сынмина, пальцы сомкнулись на его запястье, хватка была безжалостной, как тиски, и Чан поднял взгляд, пораженный внезапным вторжением. Его лицо исказилось, когда он увидел, что телохранитель Сынмина вышел из тени, в которой он прятался, и устремил на него пронзительный взгляд. Чан мог поклясться своей жизнью, что этого человека не было рядом несколько секунд назад, когда он разговаривал с Сынмином. Этот человек, кем бы он ни был, материализовался из воздуха. Другого объяснения этому не было. — Отпусти меня, — процедил Чан сквозь зубы, сжимая пальцы, чтобы вырвать руку из хватки парня, но хватка, казалось, только усилилась еще сильнее, оставив его в равной степени взволнованным и в равной степени разочарованным. — Только если ты пообещаешь держать свои руки при себе, — ответил парень, ледяное спокойствие в его голосе не выдавало физического напряжения, которое он мог испытывать, держа их так крепко. — Или что? Парень бросил взгляд на руку Чана, а затем снова на его лицо. — Или я могу сломать тебе запястье, если хочешь. — Отпусти его, — сказал Сынмин, уставившись на Хенджина усталым, но испепеляющим взглядом, — Прямо сейчас, — Хван отпустил руку Чана, демонстративно сцепил свою за спиной и отступил в тень, отбрасываемую узким навесом полицейского участка. Со вздохом Сынмин сделал мысленную заметку поговорить позже о подобном ненужном вторжении, а затем снова повернулся к Чану, который выглядел еще более обиженным, если это вообще было возможно. — Отзови своих людей от Минхо-хена, — сказал Сынмин, сохраняя официальный и отстраненный тон, как будто он разговаривал с другим из своих младших коллег. — Я пошлю агентов из SPS для его защиты. — Сынмин, тебе действительно нужно заходить так далеко? — Чан попросил, по сути, умолял, следуя за Сынмином по тротуару к его припаркованной машине, — Моим людям можно доверять, ты это знаешь, ты работал с ними над таким количеством дел раньше! Ты должен нам доверять… — Я не должен ничего делать, старший констебль Бан Чан, вы мне не начальник, — Сынмин повернулся, чтобы посмотреть на него, крепко сжимая пальцами ручку дверцы машины. — Я снова буду доверять тебе и твоим людям, когда ты дашь мне повод доверять тебе. Прямо сейчас у меня его нет. Он бросил на Чана последний взгляд, позволив себе на краткий миг взглянуть на своего друга детства без нависшей над ними тени предательства. Но от подобной разрушительной мысли, однажды сформировавшись, было невозможно избавиться, и, подобно паразиту, она вонзила свои когти в мозг Сынмина и нашептывала ему на ухо невозможные вещи, пока он больше не мог даже смотреть на Чана. Он открыл дверцу машины, скользнул на водительское сиденье и, не дожидаясь Хенджина, который все равно не сделал ни малейшего движения, чтобы забраться внутрь, Сынмин уехал, наблюдая, как фигура в зеркале заднего вида становилась все меньше и меньше, и между ними разверзалась пропасть, все шире и шире, пока он больше никого не смог разглядеть. Он все ехал и ехал, совершенно уверенный, что пропустил поворот пару минут назад, но не изменил курс; вместо этого Ким выехал с главной улицы на следующем перекрестке, свернул на самую узкую улицу из четырех доступных, а затем, наконец, свернул в темный тупиковый переулок, в котором сильно воняло мусором и чем-то еще, чему он не хотел давать названия. Сынмин резким рывком остановил машину, опрокинув при этом кучу сваленных мешков с мусором и напугав бездомную кошку, которая мяукнула и выбежала из переулка. Звуки отдавались эхом, а затем полностью прекратились, как будто на всю округу опустилась завеса непроницаемой тишины, и Сынмин уронил голову на руль, благодарный за тишину и презирающий ее в равной степени. Казалось, что внутри него все воевало — его тело и его разум, его действия и его мысли, его желания и его потребности. Что он вообще делал? Что, черт возьми, на земле, он вообще делал? Как могло случиться, что все, абсолютно все в его жизни шло так неправильно, когда все, чего он хотел, это все исправить? Сынмин хлопнул рукой по рулю, вызвав испуганный гудок из машины, а затем хлопал по нему снова и снова, пока его ладонь не начало жечь, и все гудки не слились в единый звук, который можно было бы считать визгом, если бы машины могли кричать. Крик застрял в его горле тоже на шесть долгих лет: Исправьте это. Кто-нибудь. Пожалуйста. Я больше не могу. Но он отказался выкрикивать эти слова; вместо этого он подтянул колени к груди, обхватил их руками и уткнулся в них лицом. И затем, в машине, припаркованной в грязном переулке у черта на куличках, под бдительным, незаинтересованным взглядом луны, Сынмин, наконец, дал волю слезам. Это тоже был крик. Не такой громкий, но, тем не менее, крик.

***

Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в данный момент недоступен. Пожалуйста, повторите попытку позже. Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в данный момент недоступен. Пожалуйста, повторите попытку позже. Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в данный момент недоступен. Пожалуйста, повторите попытку позже. — Возьми трубку, черт возьми, — пробормотал Хенджин себе под нос, полностью осознавая, что если бы ругань в адрес неодушевленных предметов заставила их сработать, он не был бы сейчас здесь, стоя посреди пустынной дороги в час ночи, ища кого-то, кто совершенно определенно не хотел, чтобы его нашли. Казалось, Сынмин умел выводить его из себя — сначала внезапным обмороком, а теперь внезапным исчезновением. Насколько Хенджин знал, Сынмин даже начал бы внезапно плакать, чтобы завершить тройной акт. Он повторно набрал номер Кима, который получил от Джисона после того, как рассказал сложную историю о неуместных телефонах и слишком строгих любовниках, переступил с ноги на ногу, когда зазвонил номеронабиратель, а затем повесил трубку, прежде чем автоматическое сообщение снова начало раздражать его уши. Он сунул телефон в карман штанов, решив на минутку отложить его. Прошло более трех часов с тех пор, как Сынмин уехал бог знает куда — не домой и не в офис SPS; Хенджин проверил, и он не пошел к Джисону и Феликсу, что было совершенно ясно из разговоров, которые он имел с ними пару часов назад. Хотя в тот момент, за пределами полицейского участка, казалось разумной идеей не садиться в движущийся автомобиль с Сынмином, прямо сейчас Хенджин сожалел только о том, что не положил GPS-передатчик под пиджак Кима тем утром. Он делал это каждый день в течение последней недели, просто чтобы получить представление о местах, которые часто посещал Сынмин, надеясь найти что—нибудь скандальное, что он мог бы использовать, и в один день — единственный день, когда он решил не делать этого, Ким ушел и растворился в воздухе. Это была карма? Его наказали за шпионаж сейчас? Или его наказали за то, что он не шпионил? Карма это или нет, но Хенджин знал, что его ждет особое наказание, которое последует незамедлительно, если что-то случится с Сынмином в его отсутствие. Его взгляд в сотый или тысячный раз снова переместился на ринг. Защищай любой ценой. Оставив Сынмину написать такое расплывчатое условие. Защитить какой ценой? Хенджин уже потерял рассудок, самообладание и полностью использовал свою доминирующую руку; что еще он мог потерять к тому времени, как истечет срок их контракта? Не обнаружив поблизости никаких признаков разбитого седана или разъяренного маньяка, Хенджин выбежал с узкой, извилистой улочки, по которой он бродил, и вышел на главный проспект, задаваясь вопросом, как, черт возьми, можно найти кого-то, кто водит машину, не меньше, в городе, который ежедневно поглощает тысячи таких людей. Расспросы вокруг ничего не дали, кроме нескольких подозрительных взглядов, что было понятно — с его полностью черной одеждой и темными глазами, которые, как ему сказали, были жуткими, он, вероятно, выглядел как наемный убийца — и набор номера Сынмина не дал ему ничего, кроме разочарования. После очередного раунда звонков, но тот не брал трубку, Хван сунул телефон обратно в карман и вышел на тротуар, готовый поймать такси, поехать домой и снова плюхнуться на этот приводящий в бешенство диван. Если Сынмин попадет в какую-либо опасность, и ему удастся выжить, Хенджин собирался убедиться, что он умрет внутри дома Сынмина, чтобы Ким провел остаток своей жизни, убирая запах разложения со своих дорогих штор. Пройдя немного по пустому тротуару, Хенджин только что достал свой телефон, чтобы заказать такси, когда он внезапно зазвонил у него в руках, мягкий мелодичный звон заставил его сердце подпрыгнуть на мимолетный момент, пока он не увидел, от кого на самом деле был звонок. Прямо сейчас это был последний человек, с которым он хотел разговаривать. Он поджал губы, медленно переставляя ноги, наблюдая, как телефон звонит и перезванивает. Как раз в тот момент, когда музыка собиралась прекратиться, он снял трубку. — Ты убил ту девушку, — сказал он вместо приветствия, прерывая наполовину сформировавшееся «Хенджин», прежде чем оно успело полностью оформиться. — Почему? «Теперь ты так отвечаешь на звонки? Обвиняя людей?» — парень на другом конце провода казался искренне любопытным, как будто это был реальный вопрос, и Хенджин тоже дал бы ему правильный ответ — Да, именно так я разговариваю с тем, кто убивает невинных людей — если бы он уже не был разочарован. — Послушай, я не хочу с тобой сейчас разговаривать, — ответил Хенджин, — Если ты не собираешься рассказать мне причину своих презренных и откровенно глупых действий, тогда вешай трубку. Я кое-чем занят. Он почти слышал, как часть его, та, что никогда бы не посмела проявить неуважение к человеку на другом конце провода, ахает и прижимает руку к груди, слова извинения уже вертятся на кончике языка. Однако Хван промолчал, сжав губы в тонкую линию; большая часть его была разочарована, раздражена и на данный момент сыта по горло. На несколько секунд его слова повисли в воздухе, как будто ожидая, что он сорвет их с языка и запихнет обратно в горло, и тишина тянулась так долго, что если бы не случайное позвякивание ложки, Хенджин был бы совершенно уверен, что человек на другом конце каким-то чудесным образом заснул посреди телефонного разговора. «Знаешь», — наконец сказал парень, и тихий звон стекла подчеркнул его слова, — «уже довольно давно никто не называл меня «тупым». Это, мягко говоря, освежает.» Хенджин закатил глаза, стараясь не поддаваться влиянию грусти в этом голосе; он был рядом с этим человеком более десяти лет и знал точный диапазон эмоций, которые этот человек был способен испытывать. Грусть, совершенно определенно, не была одной из них. «Но я рад, что это ты назвал меня так, знаешь ли», — продолжил парень, все следы прежней печали сменились несвойственным ему щебетанием, — «Если бы это был кто-то другой, мне пришлось бы убить его, и прямо сейчас я действительно не в настроении.» — Эта девчонка тоже назвала тебя глупым? Поэтому тебе пришлось убить ее? Хотя сейчас он не мог его видеть, тяжелого вздоха, который Хван услышал в ответ, было достаточно, чтобы понять, что парень подпирал лицо рукой, на которой, вероятно, пролегла небольшая задумчивая морщинка в центре его лба. «Мне пришлось убить ту девушку», — сказал парень, — «потому что она видела мое лицо, и это подвергало ее риску. Это был только вопрос времени, когда она пойдет и что-нибудь пробормочет, и тогда мне пришлось бы убить целую кучу других людей, а это, знаешь ли, утомительно». — Тебе обязательно было заходить так далеко? Ты мог бы просто немного пригрозить ей. Она была всего лишь — всего лишь ребенком, она бы ничего не рассказала. Парень пожал плечами. «Это была необходимая жертва.» — Это то, что ты говоришь себе, чтобы очистить свою совесть? — спросил Хенджин, откидывая волосы назад, когда ветерок бросил челку ему на лицо, — Наверное, это не сработало, иначе ты бы спал, а не пытался упиться до смерти, как твой отец. Как только он осознал, что только что сказал, Хенджин плотно сжал губы и зажмурил глаза, проклиная себя за то, что пошел на это. — Хен, мне жаль, — сказал он, его голос был намного мягче, чем раньше, — Я не хотел этого говорить, я правда не хотел. Он возобновил свое беспорядочное, бессмысленное хождение по тротуару, его шаги эхом отдавались в тишине, которую он получил в ответ, и снова провел рукой по волосам. — Хен, мне не нравится то, что ты делаешь прямо сейчас, ни убийства, ни выпивка, — наконец признался Хенджин, — Тебе не следовало давать ей этот зазубренный клинок, тебе вообще не следовало с ней разговаривать. Мы так не поступаем, хен, ты так не поступаешь. «Ты…» — парень сделал паузу, нахмурившись, когда он медленно покрутил свой бокал, как будто ища ответ в его золотых глубинах, — «ты собираешься начать указывать мне, как делать вещи сейчас, Хенджин? Это очень… смело с твоей стороны, должен сказать». — Я не пытаюсь указывать тебе, как что-то делать, хен, я просто… «Я точно знаю, что ты пытаешься сказать, Хенджин, но я бы предпочел, чтобы ты вообще их не произносил. В конце концов, я же не указываю тебе, как что-то делать, не так ли? Ты заключил сделку с моей второй половинкой, даже не спросив меня, ты все время находишься рядом с ним и ешь у него из рук, как собака, ты делаешь все, кроме одной вещи, для которой я тебя послал. Но останавливал ли я тебя когда-нибудь и говорил «Мы так не поступаем, Хенджин?» Потому что я могу заверить тебя, что никто из других моих людей внезапно не подружился со своими целями и не играл с ними в «домашние игры.» Хенджин сжал пальцы в кулак, когда на него накатила волна раздражения, вызванная исключительно безошибочным презрением, сквозившим в словах этого человека. Гнев парня был понятен — Хван не сомневался, что его предыдущие слова задели кого—то — и, считая в обратном порядке от пяти, он выпустил свой собственный гнев, разжал кулак и ответил: — Я остаюсь рядом с ним только потому, что ты сказал мне… Парень усмехнулся, прервав его на полуслове. «Я только сказал тебе поиграть, потому что знаю, что ты этого хочешь. Не забывай, что именно ты пришел ко мне, умоляя дать шанс и желая отомстить ему, но если ты больше не хочешь играть, тогда убей его и возвращайся. У меня с этим нет проблем», — пауза, прерываемая тихим стуком опустевшего стакана, который ставят на стол. — «Если ты не убиваешь его потому, что не торопишься планировать сладкую месть, тогда я не против. Но если ты не убиваешь его потому, что стал к нему мягче или, я не знаю, твой моральный кодекс внезапно не позволяет тебе убивать симпатичных парней, тогда дай мне знать. Я пришлю кого-нибудь еще сегодня вечером, чтобы позаботиться об этом. Вообще-то, позаботиться о вас обоих». Хенджин снова приостановил свое хождение, шаги остановились на краю тротуара, и его брови слегка нахмурились, когда он попытался уловить смысл слов, значение которых было совершенно ясно. — Ты… ты угрожаешь мне прямо сейчас, хен? Парень пожал плечами, наливая себе еще один бокал из большого хрустального графина, который все еще был полон мерцающей золотистой жидкости. Амброзия. «Может быть, а может и нет», — ответил он, — «Все, о чем я прошу, это подумать, и хорошенько подумать о том, что делать дальше. Я вернул тебе жизнь и свободу, но я без колебаний отниму и то, и другое, если ты попытаешься что-нибудь предпринять». Хенджин сглотнул, прогоняя слова протеста и неверия, которые поднимались у него из горла, цепляясь за недоказанную теорию о том, что человек или, точнее, сын человека, который однажды спас ему жизнь, не мог угрожать убить его прямо сейчас. Он не был настолько наивен, чтобы думать, что это не случится с ним когда-нибудь; в конце концов, человек, которого Хван считал своим старшим братом, не стал настолько пугающим лидером, раздавая конфеты своим людям, но возможность подвергнуться угрозе самому была почти незначительной, фактически нулевой, и даже сейчас Хенджин не хотел в это верить. Нет, он отказывался в это верить. Человек на другом конце провода — его хен — был не из тех, кто стал бы ему угрожать. Но опять же, его хен также был не из тех людей, которые убивают невинных людей, и Хенджин не мог не задаться вопросом, знал ли он вообще человека, который говорил — нет, угрожал — ему прямо сейчас. Неужели прошла всего неделя с тех пор, как они виделись в последний раз? Почему-то казалось, что прошла вечность. «В любом случае», — продолжил парень, его тон был нехарактерно беззаботным после озвучивания угрозы, которая тяготила его, — «Почему мой дорогой Сынмин не донимает тебя информацией обо мне? Я думал, ты должен был помочь ему найти меня или что-то в этом роде, или я неправильно понял?» — Он действительно спрашивал о тебе, — ответил Хенджин, половина его разума все еще крутилась над последствиями предыдущих слов парня. «И? Ты ему что-нибудь рассказал?» — Я этого не делал. Я сказал ему, что не могу предать тебя таким образом. Я также сказал ему, что если я выдам какую-либо информацию, ты убьешь мою вторую половинку зазубренным лезвием, а затем убьешь меня. После этого он перестал спрашивать. «Выставил меня настоящим монстром, не так ли?» — парень усмехнулся, поднося стакан к губам, чтобы сделать большой глоток золотистой жидкости, — «Что ж, теперь мне не придется придумывать для тебя особую угрозу. Ты уже подарил мне одну, так что спасибо за нее». — Ты не сможешь найти мою вторую половинку, — автоматически ответил Хенджин, его ответ был подкреплен уверенностью, которая отсутствовала на протяжении всего разговора, — Ты знаешь, что ее не существует, хен, Судьба не подарила мне вторую половинку. «О, я знаю, я просто издеваюсь над тобой. Ты же знаешь, что я бы никогда ничего тебе не сделал, верно?» — Верно, да, — Хенджин вздохнул, надеясь одним вздохом развеять все свои подозрения и укол предательства, который он чувствовал ранее. Большая часть этого разошлась, но небольшая часть осталась. — Зачем ты позвонил мне, хен? «Ах, точно», — парень почесал бровь, пытаясь вспомнить сквозь алкогольный туман, который затуманивал его разум. «Э… в больнице, где лежала та девушка, есть врач, он был там, когда я заходил навестить ее. Я собирался попросить тебя позаботиться об этом, но… неважно. Я просто спрошу кого-нибудь другого». — Ты позвонил мне, чтобы попросить убить для тебя невинного человека? — Хенджин вздохнул, разочарование снова нарастало. — Это все? Могу я теперь повесить трубку? «Да. Э… нет, на самом деле…» — парень сделал паузу, остальные его слова растворились в медленном гудении, — «Хенджин, мне действительно жаль ту девушку, но это был единственный оставшийся выход. Ты ведь знаешь это, верно?» Это был бы не единственный оставшийся способ, если бы ты не экспериментировал и не втягивал в это невинных людей, — хотел сказать Хенджин, но поскольку он играл роль понимающего младшего брата, в итоге он ответил: — Да, я знаю, хен. Не дожидаясь ответа, он повесил трубку и убрал телефон в карман, прежде чем немного запрокинуть голову к ночному небу, его темнота была такой же абсолютной, как доверие, которое Хван когда-то испытывал к человеку, которого называл «хен». Он глубоко вдохнул, позволяя свежему, прохладному воздуху, насыщенному легкой влагой, намекающей на надвигающийся ливень, прояснить его чувства, пока смотрел на небо, прекрасно понимая, что сейчас Хенджин не сможет увидеть ни одной звезды. Но, к его собственному удивлению, ему удалось разглядеть двоих, их мерцание пронзало завесу тьмы, как иголка, и в уголках его губ появилась улыбка, которая так давно не украшала его лицо. Со вздохом он опустил взгляд в землю и продолжил идти по тротуару в том направлении, где были выровнены звезды. Если бы только тот парень снова не заговорил о девушке, Хенджин смог бы избавиться от угрозы, которую, очевидно, использовали, чтобы «поиздеваться над ним». Этот человек был не способен испытывать жалость к кому-либо, не говоря уже о девушке, которую он хладнокровно убил с улыбкой на лице, и этот единственный факт заставлял все остальные его слова звучать пустыми, правда и ложь смешивались воедино, пока Хенджин больше не мог отличить одно от другого. Пару минут спустя он сделал паузу, с его губ сорвалось проклятие, когда он снова достал телефон. Как он не подумал об этом раньше? «Ты передумал насчет этого докто…» — У тебя где-нибудь с собой есть Искатель? — спросил Хенджин, прерывая вопрос парня одним из своих, — Быстро просканируй свои глаза и скажи мне, где твоя родственная душа. «Ты потерял его, не так ли?» — парень усмехнулся, чего бы он определенно не сделал, будь он достаточно трезв, чтобы понять, что кто-то приказывает ему что-то делать. Ящики открывались и закрывались с громким визгом и еще более громким стуком, ручки звенели по столу, что—то упало на землю — Хенджин надеялся, что это был стеклянный графин, из которого парень пил — и после нескольких секунд молчания тот, наконец, ответил: «Он где-то в переулке. Э… это недалеко от торгового центра COEX, того, что на улице Тегеран. Согласно этому, он находится в первом переулке налево, между зданием, похожим на супермаркет или что—то в этом роде, и другим — я не могу это прочитать, честно…» — Хорошо, — Хенджин повесил трубку, отказываясь выражать какую-либо благодарность в обмен на эту оперативную информацию; этот человек все равно не смог бы вспомнить такие мельчайшие подробности. Локация находилась в двадцати минутах езды, и это дало ему достаточно времени, чтобы разложить в уме все части этой игры, прокрутить каждую из них и как следует подумать обо всем, как ему было сказано. К тому времени, когда он постучал в окно машины Сынмина, прикрываясь от медленно моросящего дождя, его решение уже было принято. Хенджин точно знал, что собирается сделать. — Проснись, принцесса, — он ударил ладонью по тонированному стеклу, а затем нараспев спросил, — Разве ты не хочешь убить свою вторую половинку?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!