Вернутся к фанфику
11. Настоящий хищник.
28 июля 2024, 22:27По словам Сынмина, плач — то есть такой, который полностью истощает человека, — был одним из самых надежных методов засыпания, возможно, даже более действенным, чем все таблетки, которые он принимал. И глубокий сон, в который он погрузился после того, как выплакал глаза, был столь же убедительным доказательством, как и любой другой. На этот раз не было ни машин, проезжающих над сверкающими океанами, ни русалок с гладкими волосами, машущих ему с влажных валунов, ни звуков сладкого, успокаивающего смеха, ни причудливых обещаний уже разбитых вдребезги снов. Просто темное, вечное ничто, которое после бурных событий того дня казалось благословением, и Сынмин был совершенно уверен, что проспал бы всю оставшуюся неделю и всю следующую, если бы его не разбудил внезапный стук в голову или где—то совсем рядом.
Он сел прямо, повинуясь одному лишь инстинкту, его движения напоминали движения марионетки, которую внезапно дернули к жизни за натянутые ниточки. Ким абсолютно ничего не мог видеть, вероятно, потому, что его глаза еще не успели открыться, его разум все еще был где-то в милях или измерениях от его тела, казалось, не очень заинтересованный осмыслением своего непосредственного окружения, и треск дал о себе знать в тот момент, когда он поднял голову от окна, на котором она покоилась. Поморщившись, Сынмин прижал руку к шее и обвел затуманенным, незаинтересованным взглядом вокруг, прежде чем снова свернуться калачиком на сиденье. Его глаза, которые он едва сумел разлепить, опустились и снова закрылись, убаюканные мерным стуком дождя снаружи и обещанием блаженного небытия внутри. Ким почти снова уснул, в более удобной позе, которая не оставляла его мышцы болеть и неподвижными в течение неопределенного периода времени, когда стук раздался снова, громче и быстрее, чем раньше.
На этот раз, к счастью, его разум привлек внимание вместе с телом, когда он выпрямился на своем месте. Мир накренился вокруг своей оси, или, возможно, это он был тем, кто накренился, и Сынмин бросил безумный взгляд вокруг, когда его сердцебиение резко ускорилось без всякой видимой причины. Ему потребовалась пара минут и много глубоких вдохов, чтобы убедиться, что он в безопасности, никто не приставляет нож к его горлу или пистолет к спине, и ему только что удалось удержать то, что накренилось или вышло из равновесия, когда его блуждающий взгляд остановился на окне прямо у его головы.
Хотя это могло выглядеть именно так, на этот раз он не кричал. Его сердце, возможно, перестало биться на целых десять секунд, из-за чего его дыхание застряло в горле, которое и так было занято сдерживанием звука, который можно было бы назвать криком, если бы он вырвался. Его глаза могли широко раскрыться, а рот приоткрыться, отчего казалось, что Ким кричит.
Но он даже не ахнул от удивления, не говоря уже о том, чтобы сделать что-то глупое и неловкое, например, вскрикнуть, хотя зрелище перед ним могло заставить другого человека, гораздо более слабого, чем он, поддаться и тому, и другому.
Лицо с призрачной бледностью, которое он узнал как лицо Хенджина только после того, как первая волна паники отступила, было прижато к стеклу, его черты были почти скрыты прядями длинных темных волос, прилипших ко лбу и щекам, и двумя руками, которые обрамляли его. Владелец этого лица — Хенджин, напомнил себе Сынмин, не призрак — без сомнения, пытался заглянуть внутрь машины, бесполезная попытка, учитывая, что стекла были тонированы в черный цвет, и, раздраженно вздохнув, Сынмин собрался с мыслями и потянулся, чтобы опустить стекла.
Он мог просто проигнорировать Хенджина и позволить ему промокнуть под дождем, который, судя по звукам, был довольно сильным, и Ким мог только проклинать себя за то, что осознал это так поздно. К тому времени, как он это сделал, на него уже обрушился проливной дождь, который хлестал через полуоткрытые окна под нужным углом и бил по лицу, ощущение было сродни уколу тысячи ледяных игл. Отплевываясь и задыхаясь, как утопленная мышь, Сынмин быстро закрыл окна, отпер двери, а затем вытер лицо и глаза, рассеянно задаваясь вопросом, было ли это кармой за то, что он шлепнул Хенджина ложкой тем утром.
Боже, неужели это было только тем утром? Почему-то казалось, что он прожил целую вечность за один день.
Щелчок дверцы машины — конкретно дверцы рядом с ним — привлек его внимание, прежде чем оно успело отвлечься куда-то еще, и его глаза расширились, зачатки проклятия уже слетели с его губ, когда Хенджин открыл дверцу водительского сиденья и забрался внутрь — прямо на Сынмина.
— Почему ты так кричал?
— Что за черт ты… — слова Кима растворились в болезненном кряхтении, когда тяжелое, мокрое тело прижалось к нему, придавив одну из его ног и погрузив его зрение во тьму на несколько секунд. Он не мог видеть ничего, кроме широкой спины, которая в данный момент пыталась раздавить все его лицо, и Ким не мог чувствовать ничего, кроме твердых мышц, легко различимых сквозь мокрую ткань рубашки и штанов Хенджина, которые тыкались и давили на него в таком количестве мест, что Сынмину потребовалась бы целая жизнь, чтобы заткнуться от каждого из них. Несмотря на дождь и пронизывающий ветер, он попытался вытолкнуть Хенджина из машины и отодвинуть от себя, но дверца захлопнулась, оставив их обоих сражаться на узком сиденье. Ради узкого места.
— Что ты делаешь? Вылезай из машины прямо сейчас! — Сынмин прокричал шепотом, это был самый громкий звук, который он мог издать, так сильно стиснув зубы. Вытащив ногу из-под одной из ног Хенджина, Ким попытался отодвинуться, чтобы освободить как можно больше пространства между ними, одновременно пытаясь вернуть себе место. Это оказалось довольно серьезной проблемой, поскольку Хенджину удалось занять более половины сиденья, капая на его плюшевую кожаную обивку — и на Сынмина, соответственно, — и отойти от него означало бы отказаться от должности водителя, чего, как он знал, добивался Хенджин.
Сынмин решительно сжал губы. Он не позволил бы Секачу вести его машину, его драгоценный седан, даже через его собственный труп.
— Двигайся, уходи прямо сейчас! — Ким грубо толкнул Хенджина, намеренно нанося удары по только перевязанным ранам, несмотря на то, что знал, что если что-то пойдет не так, ему придется перевязывать все заново — если, конечно, он не умрет первым. Что ж, отчаянные ситуации требуют отчаянных мер.
Тупая боль пронзила спину Хенджина как раз в тот момент, когда ключ выскользнул из его пальцев и упал в темную бездну пола, и истрепавшаяся нить самообладания, за которую Хенджин держался, оборвалась. Он оттолкнул Сынмина назад, чуть не опрокинув его на консоль.
— Двигайся, если ты этого хочешь, — сказал он, с разочарованным ворчанием наклоняясь, чтобы нащупать ключ, — Я не сдвинусь ни на дюйм.
— Это моя машина!
— Да, и я буду тем, кто будет за рулем, — парировал Хенджин и издал небольшой вздох облегчения — редкость в наши дни — когда его пальцы сомкнулись на ключе, — Поверь мне, твоя машина даже не почувствует разницы. Возможно, после сегодняшнего она даже откажется от тебя в качестве своего водителя, — подавив вздрагивание, он оттолкнул Сынмина одной рукой, а другой вставил ключ в замок зажигания. С быстрым поворотом двигатель ожил.
Даже под угрозой того, что с тебя заживо сдерут кожу или забьют до смерти, что казалось вполне вероятным, учитывая то, как Сынмин царапал, дергал и бил его по рукам, чтобы оторвать их от руля, Хенджин не собирался позволить ему сесть за руль. Сидеть в движущемся автомобиле, которым управляет невыспавшийся, только что выплакавшийся Сынмин, было бы все равно что броситься на полосу встречного движения. По честному мнению Хенджина, последний способ умереть был бы намного лучшим, поскольку человек не подвергался бы бесконечному потоку угроз и проклятий все время.
— Уйди с моего места, сейчас же, — процедил Сынмин, впиваясь ногтями в твердые мышцы, бегущие по руке Хенджина, весь страх перед контрактами и кольцами мгновенно исчез, — Ты, должно быть, сумасшедший, если думаешь, что я позволю тебе водить мою машину.
— И ты, должно быть, сумасшедший, если думаешь, что я позволю тебе водить любую машину! Ты выглядишь одурманенным наркотиками и в нескольких минутах от обморока, если ты не в курсе, — Хенджин оторвал взгляд от их темного окружения, чтобы бросить острый взгляд на лицо Сынмина.
Черты его лица были искажены гневом, но все еще хранили следы боли, которая, должно быть, охватила его несколько часов назад. Налитые кровью, опухшие глаза, засохшие дорожки от слез на его щеках, слезящийся взгляд и взъерошенные волосы — все это заставило Хенджина остановиться и сжать грудь чуть сильнее без видимой причины. С тихим вздохом он понизил голос до спокойного, убедительного тона и добавил:
— Послушай, просто расслабься и ложись спать, хорошо? Я обещаю, что позабочусь о твоей машине и благополучно отвезу нас обоих домой. Помнишь, о чем мы говорили? Сотрудничество?
Сынмин не выглядел убежденным и не выглядел настроенным сотрудничать. Если уж на то пошло, он выглядел еще более возмущенным, что можно было объяснить исключительно насмешливым тоном, которым Хенджин произнес это слово, как будто Ким был дошкольником, который никогда раньше его не слышал, не говоря уже о том, чтобы понять, что это значит. Кипя от злости, он крепче сжал руку Хенджина и сумел оторвать ее от руля, освободив ему как раз достаточно места, чтобы забраться на водительское сиденье.
— Я же говорил тебе уйти с моего места, не так ли? — сказал Сынмин, пихая все части тела, до которых могли дотянуться его руки, — Ты, блять…
— Ради бога, перестань дергать меня за волосы! — Хенджин поморщился, изо всех сил пытаясь удержать руль одной рукой, защищаясь от безжалостных и, откровенно говоря, неэтичных атак Сынмина.
Руки надавили на его плечо и талию, пытаясь оттолкнуть его от сиденья и перекинуть через консоль точно так же, как он делал ранее, а колено упиралось ему в живот, возможно, в нескольких минутах от того, чтобы повредить что-то жизненно важное. Более половины его обзора было закрыто телом Сынмина, и если бы он не боролся за свою жизнь прямо сейчас, Хенджин определенно сделал бы какое-нибудь грубое, неуместное замечание о Сынмине, сидящем у него на коленях, по сути, оседлав его, что заставило бы его отползти подальше.
Но прямо сейчас его целью было взять под контроль управление, и поскольку Сынмин, казалось, был больше сосредоточен на том, чтобы оттолкнуть его, а не ограничивать его движения, было достаточно легко снова обхватить руль пальцами другой руки, той, которую ему так жестоко оторвали раньше.
— Если ты хочешь просидеть у меня на коленях всю дорогу, — сказал он, победная ухмылка тронула его губы, когда его взгляд нашел Сынмина, — тогда добро пожаловать.
Хван бросил многозначительный взгляд на их текущее положение, многозначительно изогнув брови для пущей убедительности, и его ухмылка стала шире, когда растерянное выражение на лице Сынмина сменилось выражением глубокой паники, смешанной с немалой долей гнева. Прежде чем Сынмин смог на самом деле начать отползать или снова отталкивать его, Хенджин крепче сжал руль, повернул туловище, чтобы получить лучший обзор сзади, и начал умело выводить машину задним ходом из переулка, лишив Сынмина дара речи своими безупречными навыками вождения.
По крайней мере, так он это планировал. Но вести машину с человеком на коленях было нелегко, тем более что человек на его коленях был сгустком ярости, а не нервных и кровеносных волокон, и в данный момент он пытался вывихнуть плечо, прижимаясь к нему так, что Хенджин был в равной степени разочарован, а в равной степени испытывал что-то еще, чему у него не было названия.
Таким образом, во всем виноват Сынмин, что вместо того, чтобы плавно повернуть машину задним ходом, без каких-либо аварий, Хенджин в итоге врезался бампером в край стены переулка.
Внезапный удар эхом прокатился по всему автомобилю, заглушив полуформулированное восклицание Сынмина «Осторожно!» или что-то в этом роде, и они оба стукнулись головами друг о друга, в результате чего на и без того плохое зрение Хенджина обрушился шквал звездочек и пятнышек. Боль пробежала по всей длине его руки, которая была зажата между рулем и спиной Сынмина, и вспыхнула в центре лба, на несколько секунд дезориентировав его, и ему потребовалось изрядное количество времени, чтобы снова прийти в себя.
Его сердце колотилось со скоростью мили в минуту, дыхание было быстрым и неровным, его взгляд первым делом метнулся к кольцу на пальце. Он громко вздохнул с облегчением и уронил голову на плечо Сынмина, когда увидел, что центральный камень все еще ярко-малиновый, а не цвета гибели. Какая бы магия ни была заключена в Кровавых Кольцах и Контракте, она, похоже, не сработала, когда оба из них пострадали от действий одного. Слава Богу. Последнее, чего он хотел, это умереть от сердечного приступа после борьбы за управление машиной, а затем разбить указанную машину в тот момент, когда он это сделал; Сынмин определенно бросил бы его тело, проехал по нему для пущей убедительности, а затем оставил гнить в том же переулке.
Болезненная гримаса, сопровождаемая тихим ворчанием, заставила его откинуться назад и переключить свое внимание на Кима, который закрыл глаза и держался за голову одной рукой, скривив рот в гримасе.
— Ты в порядке? — спросил Хенджин, вглядываясь в опущенное лицо Сынмина, чтобы получше рассмотреть. Находясь так близко, он мог легко различить слабые розово—красные пятна на носу и щеках Кима — следы времени, потраченного на ломку, а затем на то, чтобы снова собрать себя воедино. По какой-то необъяснимой причине мысль о Сынмине, плачущем в одиночестве в темном, грязном переулке, заставила грудь Хенджина снова сжаться, и он сглотнул, пытаясь растворить комок, образовавшийся в центре его горла, состоящий из равных частей вины и гнева и равных частей чего-то еще.
Что ж, это было совершенно естественно. Сынмин был человеком, и как представитель того же вида, определенные биологические законы заставили Хенджина испытывать к нему симпатию. Не было абсолютно ничего плохого, если он захотел обнять Кима прямо здесь и сейчас.
Как будто посвященный во все его мысли, Сынмин открыл глаза и пригвоздил его пронзительным взглядом, в котором не было ничего, кроме обещаний пыток и медленной смерти.
— Ты разбил мою машину, — сказал он, сжимая челюсти так сильно, что Хенджин мог разглядеть почти все лицевые мышцы, пульсирующие под ними, — Ты гребаный ублюдок…
— Успокойся, нет необходимости в такой панике, — ответил Хенджин, внезапно почувствовав, что ему не очень нравится идея иметь Сынмина где-то рядом с собой, не говоря уже о том, чтобы сидя у себя на коленях или в объятиях. Он быстро убрал руку с плеч Сынмина — когда он вообще обнял его? — и снова взялся за руль.
— Давай убираться отсюда, а потом ты сможешь бить меня сколько захочешь, хорошо?
Не дожидаясь ответа, Хван бросился вытаскивать их обоих из переулка и быстро двинул машину вперед, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что он снова ни во что не врежется — что было отчасти бесполезно, поскольку он на самом деле ничего не мог разглядеть из-за дождя и темноты, которые сговорились превратить все в размытое пятно.
Тем временем Сынмин, казалось, был одарен сверхъестественным ночным зрением, или, по крайней мере, он верил, что был одарен.
— Там стена, давай налево, давай налево! — Ким проинструктировал, крепко сжимая плечо Хенджина и прижимая его лицо к окну, — Ты снова врежешься в стену, идиот!
— Может, ты на секунду перестанешь давить на мою рану и орать мне в ухо? — Хенджин крикнул в ответ, пытаясь перекричать безжалостный стук дождя снаружи, и снова медленно начал давать задний ход.
На этот раз ему удалось вывести машину из переулка без каких-либо аварий — за исключением крошечного просчета. Опять же, во всем виноват Сынмин, который выбрал для слез такой узкий переулок, что его стены неизбежно царапались о машину.
— Что ты делаешь? — Сынмин буквально завыл, отталкивая руку Хенджина и слезая с его колен, чтобы добраться до пассажирского сиденья и осмотреть повреждения с той стороны. Он ничего не мог видеть сквозь мутное стекло, кроме темноты, которая была такой же черной, как когда-то гладкий экстерьер его машины, и слезы снова навернулись ему на глаза, заставив его рассеянно задуматься, не начнет ли он плакать из-за каждой мелочи теперь, если однажды позволил себе заплакать.
Казалось, что Вселенная, Судьба, кто-то был одержим желанием обрушить на него все возможные виды горя за один день.
Кроме того факта, что он каким-то образом не умер даже после нарушения условий их Контракта, ничего, абсолютно ничего сегодня не пошло правильно, и хотя сгоряча он свалил всю вину на Чана, Сынмин в глубине своего сердца знал, что это была его вина. Если бы только он пошел прямо в полицейский участок после работы и сидел с Соен, пока оформлялся ее залог, если бы только он был с другой стороны от нее, как щит, она была бы жива и здорова, возможно, спала бы в комнате в его доме, где он договорился о временном пребывании. Ким уже планировал на следующий день проснуться очень рано, приготовить для нее обильный завтрак, а затем сесть рядом и спросить, что она планирует делать дальше. Он являлся — был — ее опекуном, и Сынмин был готов отправить ее куда угодно и позволить ей заниматься чем угодно — кроме незаконной деятельности, конечно — до конца ее жизни. У него было достаточно денег, чтобы поддерживать ее образование, ее образ жизни, ее мечты. У него было достаточно денег и влияния, чтобы дать ей счастливую жизнь, которую у него отняли, когда ему было примерно столько же лет, сколько ей.
Вместо этого он потерял ее. Все потому, что Ким решил сначала заскочить к нему домой и сменить повязки Хенджину, что заняло бы не больше пятнадцати-двадцати минут, если бы он вместо этого не потерял сознание на два часа. Если бы только он не был таким слабым, если бы только он не прислушивался к голосу в своей голове, который подталкивал его к дому, если бы только он уделял больше внимания, ничего бы этого не случилось.
Если бы только Кровавое Кольцо просто убило его тем утром.
Тяжело сглотнув, Сынмин прислонил пульсирующую голову к стеклу и закрыл глаза, позволяя размеренному стуку дождя и слабому, едва слышному гулу двигателя заглушить голоса, шепчущие и кричащие в его собственном мозгу. Без сомнения, воодушевленный молчанием Сынмина, Хенджин развернул машину и начал маневрировать, выезжая с боковой улицы, на которой раньше располагался переулок, — только для того, чтобы врезаться прямо в мусорный бак несколькими секундами позже.
Сынмин вздохнул, сдерживая волну раздражения, захлестнувшую его. Он как раз собирался развернуться и потребовать спинку сиденья, поскольку человек, сидящий на нем на корточках, явно не обладал навыками вождения чего—либо, когда он уловил запах земли — петрихор, как его называли люди — очень, очень близко от него, как раз перед тем, как чья-то рука легла ему на талию.
Он развернулся, уже замышляя убийство Хенджина за то, что даже подумал о том, чтобы прикоснуться к нему каким-либо образом, но, несмотря на все его грандиозные, ужасные планы, Сынмин смог быстро вздохнуть только в тот момент, когда осознал степень вторжения в его личную жизнь. Конечно, это было не очень близко, иначе он бы на самом деле закричал и убил Хенджина, но этого все равно было достаточно, чтобы его глаза слегка расширились, а пальцы потянулись к пистолету на поясе.
— Что ты делаешь? — к его разочарованию и легкому смущению, его голос прозвучал как шепот, а не крик, на который он изначально рассчитывал, и, несмотря на все свои попытки удержаться, он обнаружил, что откидывается на спинку стула, надеясь сбежать из пузыря, наполненного пьянящим, землистым запахом Хенджина. Ким усмехнулся, заставляя свои чувства склониться к более надежным эмоциям, таким как гнев и раздражение, вместо того, чтобы сосредотачиваться на нелепых вещах, таких как запах Хенджина — который был резким, не приятным — и капли воды, стекающие каскадом по лицу Хвана — которое было отталкивающим, а не привлекательным. — Ты можешь использовать все дешевые, глупые трюки, какие захочешь, Секач, — сказал Сынмин, используя это слово как напоминание своему легковерному уму, — Я не собираюсь поддаваться запугиванию.
— Да? — ухмылка тронула уголок рта Хенджина, когда его взгляд слегка многозначительно переместился на руки Сынмина, которые мяли ткань его темных брюк. — Хотя ты выглядишь довольно запуганным.
— Чего ты хочешь? Я не в настроении для твоих игр, если это то, что ты пытаешься здесь сделать. И убери от меня свои грязные руки. Прямо сейчас.
Ухмылка на губах Хенджина стала еще шире, даже когда он убрал руку с подлокотника с другой стороны от Сынмина. За кратковременным моментом передышки последовал приступ паники, поскольку вместо того, чтобы полностью убрать руку, Хенджин потянулся к лицу Кима. На какую-то безумную секунду Сынмина охватила невероятная мысль о том, что пальцы Хенджина коснутся его щек, или скользнут в волосы, или совершат какие-то другие подобные действия, вызывающие рвотные позывы. Но Хван только протянул руку, вытащил ремень безопасности и, перекинув его через тело Сынмина, плавно вставил в пряжку. Миссия выполнена, конечности не сломаны в процессе.
Все замешательство, раздражение и отвращение в голове Сынмина превратились в резкий всплеск гнева, когда он потянулся, чтобы расстегнуть ремень.
— Какого хрена ты делаешь? Я не собираюсь сидеть здесь и смотреть, как ты разбиваешь мою машину, понял? Ты ублюд…
— Тсс, — Хенджин прижал палец к губам, надеясь успокоить Сынмина и положить конец его настойчивым попыткам добраться до ремня, из-за которых его руки натыкались на что-то совершенно другое. Подавив стон, он схватил руку Сынмина, чтобы оттолкнуть ее от себя, — Никто не говорит тебе сидеть здесь и смотреть, как твою машину разбивают, хорошо? — слегка передвинувшись над консолью, он добавил, — У меня есть к тебе предложение.
Сынмин вырвал руку из хватки Хенджина.
— Да, действительно. Как будто я собираюсь…
— Нет, послушай. На самом деле это очень простое предложение, и на этот раз оно полностью в твою пользу.
Сынмин крепко затянул ремень безопасности, как будто собирался сорвать его прямо сейчас, и еще немного посмотрел на него, прежде чем ответить:
— Переходи уже к делу. Я тоже не собираюсь сидеть здесь и слушать паршивую рекламную кампанию.
— Хорошо, итак, поехали, — ответил Хенджин, сделал паузу для драматического эффекта, а затем продолжил шепотом, — Если ты пообещаешь молчать и спать всю дорогу домой, я обещаю, что расскажу тебе все.
— Все? Все о чем?
— Все о твоей второй половинке. О его организации, о людях, которые на него работают, о том, что они все за люди. Черт возьми, если хочешь, я даже могу дать тебе его стартовый знак и домашний адрес, хотя не думаю, что это принесет тебе какую-то пользу.
Как он и ожидал, подозрение промелькнуло на лице Сынмина, как будто оно ждало своего появления прямо за углом.
— Почему? Ты был тем, кто сказал мне, что не можешь предать его. Почему ты вдруг передумал?
Дедушка Сынмина всегда говорил ему остерегаться тех, кто в мгновение ока переходит на другую сторону, потому что они быстро предают как друзей, так и врагов, и Хенджин не смог бы излучать более подозрительную атмосферу, даже если бы у него на шее висел предупреждающий знак. Предложение было заманчивым, хотя Сынмин прекрасно знал, что он не будет закрывать глаза, не говоря уже о том, чтобы заснуть, пока Хенджин ведет машину, но именно простота предложения заставила его насторожиться. Даже несмотря на все дорогие духи и средства для мытья тела, которыми он пользовался, от Хенджина разило предательством и лживостью, особенно когда его ухмылка превратилась в оскал, напомнив Сынмину о той ночи неделю назад.
— Две причины, — сказал Хенджин, выставив два пальца перед лицом Сынмина, — Во-первых, мне не нравится то, что он делает прямо сейчас, а во-вторых, — он сложил средний палец так, что остался только указательный, — я хочу убить его.
***
К большому своему удивлению, Сынмин заснул через несколько минут после короткой поездки домой, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье, когда непроницаемая тьма снова окутала его разум, и, к их обоюдному удивлению, Хенджину удалось прибыть к месту назначения без дальнейших происшествий. Должно быть, он ехал со скоростью улитки, хотя, учитывая, что им потребовалось вдвое больше времени, чем первоначально предполагал GPS, и, подобно бандиту, поджидающему на обочине шоссе свою следующую жертву, тело Сынмина, не теряя времени, воспользовалось этим дополнительным временем, чтобы наверстать упущенный сон за последние несколько дней. К тому времени, как Хенджин разбудил его, а затем потряс еще немного, Сынмин погрузился в туман сна, такого тяжелого и глубокого, что у него возникло желание прилечь на самой подъездной дорожке, которая внезапно показалась намного уютнее. Но, увы, он мог только смотреть на это несчастным, затуманенным взглядом, пока его вели через парадные двери, по коридору и к кухонному помещению справа. Поток света, который встретил его, сильно ударил по глазам, заставляя их моргать и щуриться, когда его подтолкнули к стойке. Для него на кухонном островке выдвинули табурет, Сынмин плюхнулся на него с усталым вздохом и взял стакан воды, который ему пододвинули. С каждой каплей, которая стекала по его горлу, слои сна покидали его разум, по крупицам давая ему контроль над своими чувствами. Ровно настолько, чтобы он мог наблюдать, как Хенджин раздевается на кухне, но не настолько, чтобы он действительно мог встать и что—то с этим сделать — возможно, снова ударить его ложкой. — Тебя убьет, если ты хоть раз не снимешь рубашку? — Сынмин застонал, прижимая ладони к вискам, когда снова началась обычная, безжалостная пульсация, — Какого черта ты вообще купил столько одежды, если не собирался ни одной из них пользоваться? — Я не могу носить рубашку, она натягивает все мои повязки, — рассуждал Хенджин, сдерживая морщину, когда он медленно стягивал рубашку со своей кожи, соблюдая особую осторожность, чтобы мокрая ткань не натянула ни одну из его ран. Скатав футболку в комок, Хван бросил веселый взгляд через плечо на Сынмина и спросил, — А что? Тебя беспокоит видеть меня без рубашки? Да, меня беспокоит, когда я вижу твою спину. Твои шрамы страшные, уродливые, и я не хочу на них смотреть. Слова застряли в горле Сынмина, ожидая, когда их произнесут, но когда его взгляд снова остановился на шрамах Хенджина, все, что сорвалось с его губ, было: — Ходи с голой задницей, если хочешь, и узнай, волнует ли меня это. Не дожидаясь ответа, который, как он знал, будет чем-то грубым, Сынмин схватил стакан и одним глотком допил оставшуюся воду, позволив успокаивающей жидкости рассеять ужас, который снова начал охватывать его. Его глаза, казалось, были сосредоточены на том, чтобы следить за Хенджином по кухне, как будто ожидая уловить первый признак чего-то подозрительного. Но Хван только швырнул свою рубашку в сторону лестницы, ведущей наверх, издал короткий звук в знак празднования, когда влажный мяч приземлился на первую ступеньку — Сынмин сделал мысленную заметку накричать на Хенджина позже за разбрасывание грязного белья по всему дому — и затем направился к холодильнику. Он выглядел расслабленным, за неимением лучшего слова, как будто с его плеч свалилось огромное бремя, и эта мысль только сделала Сынмина еще более настороженным. Расслабленный Секач, особенно такой загадочный, как Хенджин, был верным признаком надвигающейся гибели. Знак невезения. Тихий скребущий звук вывел его из задумчивости, заставив осознать, что Хван теперь стоит напротив него у кухонного островка, передвигая тарелку по деревянной стойке, вместо того, чтобы сутулиться возле холодильника, где он видел его в последний раз. Сынмин отключился на несколько секунд? Озадаченно нахмурившись, Ким перевел свое внимание на тарелку перед ним, которая была нагружена кучей чапчхэ, которые он приготовил тем утром на завтрак, и Сынмин снова бросил взгляд на лицо Хенджина. Жуткая улыбка, растянувшаяся на этих пухлых губах, только заставила пальцы Сынмина потянуться к палочкам для еды и острым вилкам, которые хранились в подставке рядом с ним. — Что все это значит? — спросил младший, — Почему ты вдруг ведешь себя так «странно»? — Что значит «странно»? — жуткая улыбка стала шире, когда обнаженные руки легли на деревянную поверхность. — Я просто хочу, чтобы ты что-нибудь съел, чтобы снова не упасть в обморок прямо на меня. Я же говорил тебе, что не смогу поднять тебя, если на этот раз ты упадешь на пол. Сынмин усмехнулся, хотя жар смущения пробежал по его затылку, угрожая выдать его присутствие, если он уделит этому еще немного внимания. — Почему тебя это волнует? Этого нет в контракте, я никогда не просил тебя подхватывать меня, если я упаду в обморок. Или оставаться рядом со мной в течение двух часов после того, как я упал в обморок. — Ну, это просто базовая человеческая тенденция, — ответил Хенджин. Слова прозвучали намного естественнее и убедительнее, даже для него самого, поскольку он уже репетировал их пару раз. — Я имею в виду, если я как-нибудь упаду в обморок, ты ведь не проигнорируешь меня, верно? — Да, я бы так и сделал, — так же быстро ответил Сынмин, глядя на Хвана, как будто тот сошел с ума, — Падай в обморок, сколько хочешь, я даже смотреть на тебя не буду. — Ты бы бросил меня, человека, находящегося без сознания, ничего не предпринимая? Даже если я упаду на пол? — Я могу перешагнуть через тебя, когда буду уходить, если ты этого хочешь. — Ха. Это печально, — заявил Хенджин, глядя на Сынмина с явным разочарованием на лице, а затем издал небольшой вздох. — Это низко даже для тебя, — покачав головой, Хван протянул руку, схватил пару палочек для еды и протянул их ему. Только тогда Сынмин понял, насколько он на самом деле голоден. Мир может рухнуть сам по себе, и обыденные потребности его тела никогда не изменятся: желание есть, желание спать, желание принять ванну. Похвально, что его тело все еще изо всех сил пыталось остаться в живых, хотя ему все равно не для чего было жить. Игнорируя те, что уже были протянуты для него, Сынмин схватил новую пару палочек для еды, и только после того, как он десять раз мысленно повторил слова «он не может меня ОТРАВИТЬ», Ким разрешил откусить кусочек еды. Его навсегда смутил тихий стонущий звук, который издало его горло, как только он откусил первый кусочек. Вкусы разливаются у него во рту, сначала медленно, а затем все сразу, и в течение следующих нескольких секунд все другие болезненные, депрессивные мысли исчезли из его головы, сменившись исключительно необходимостью запихнуть всю лапшу в рот как можно скорее. Он никогда не представлял себя человеком, который соблазнится или даже съест остатки еды — по его мнению, это стратегия, используемая ленивыми людьми, — но прямо сейчас стоящий перед ним завтрак с сырыми овощами и густым соусом, возможно, был самым вкусным блюдом в его жизни. Сладкий и соленый вкус были идеально сбалансированы ореховым оттенком семян кунжута, которые он добавил, и, если Ким сам может так сказать как повар, это было невероятно. Настолько, что Сынмин был совершенно уверен, что будет есть остатки джапчхи до конца своей жизни. Возможно, ему все-таки было ради чего жить. К нему протянули пару салфеток, закрыв часть поля зрения, сопровождаемые мягким смешком, который звучал так же снисходительно, как и само действо, которым он в данный момент занимался. — Притормози, ты же знаешь, я не собираюсь красть твою еду, — поддразнил Хенджин, и веселая улыбка на его лице стала шире, когда взгляд Сынмина метнулся к нему, карие глаза расширились так, что он стал похож на настоящую лань. Его рука замерла в воздухе, лапша, зажатая между его палочками для еды, шлепнулась на тарелку, и, слегка кашлянув, Сынмин аккуратно положил палочки для еды обратно на стол и взял салфетки, почти… почти пробормотав при этом «спасибо». Хенджин пододвинул для себя табурет, чтобы сесть с другой стороны, и, подперев лицо рукой, наблюдал, как Сынмин как можно деликатнее вытирает соус, покрывающий его губы и часть подбородка. Принцесса до мозга костей, подумал Хенджин, но знал, что для его смертного благополучия было бы намного лучше, если бы он держал рот на замке. Ким покрутил оставшуюся лапшу — которой, к сожалению, было немного — и попытался восстановить видимость приличия и самообладания, которые он только что потерял, не меньше, чем над тарелкой с остатками еды. Теперь, когда требования его тела были удовлетворены, его разум быстро снова взял управление на себя, и всего лишь минуты продолжительного молчания было достаточно, чтобы дымка блаженства, которая укрывала его, полностью развеялась и открыла холодную, суровую реальность, которой он пытался избежать. Не отрывая взгляда от тарелки, измазанной темно-коричневым соусом, который почему-то напоминал засохшую кровь, Ким сказал: — О том, что ты сказал ранее… — Насчет убийства своей второй половинки? — ответил Хенджин, слегка наклоняясь к нему, — Моего босса? — Да, — Сынмин поджал губы и поднял взгляд, чтобы встретиться с Хваном, брови нахмурены, глаза сузились и стали жесткими, как обычно. — Почему ты вдруг так стремишься убить его? Я имею в виду, ты был тем, кто сказал мне, что не можешь предать его, так что… я не понимаю. Что изменилось? — Он угрожал убить меня, — ответил Хенджин, пожимая плечами и протягивая руку, чтобы подобрать отбившийся кусок маринованной говядины с тарелки Сынмина своими палочками для еды, — Знаешь, я не люблю, когда мне угрожают, просто и ясно, особенно от людей, на которых я больше не работаю. — Но ты… ты сказал, что он… — Ким сделал паузу, остальные его слова растворились в забвении, когда Хенджин взглянул на него, вопросительно приподняв бровь, когда он проглотил кусочек, прежде чем потянуться за другим. Одного взгляда в эти темные глаза, которые говорили больше, чем когда-либо прежде, было достаточно, чтобы ответить Сынмину. — Ты солгал мне. — Ну, да, — пожал плечами Хенджин, придав ему такое выражение, что у Кима заскрежетали зубы, — Мне нужна была убедительная причина, по которой я не мог сообщить тебе его данные, и ты не можешь ошибиться с ужасными угрозами в адрес чьей-то второй половинки сейчас, не так ли? — со вздохом он перестал соскребать остатки лапши с тарелки, опустил палочки для еды и встретил мрачный взгляд Сынмина прямо в глаза. — Послушай, я был рядом с ним десять лет. Я обязан ему жизнью. У нас с ним могут быть разногласия, но я не мог вот так просто предать его, просто не мог. Но теперь ты должен поверить, что я… — Да, точно, — Сынмин усмехнулся, уже поднимаясь со стула и отходя от Хенджина. — Я больше не собираюсь сидеть здесь и слушать твою чушь, хорошо? Продолжай рассказывать свои глупые сказки, если хочешь, я ухожу, — его гнев усилился, знакомое чувство охватило его, прежде чем разум смог обработать чужую эмоцию, которая пронзила сердце, сделав его на несколько размеров меньше, в тот момент, когда Хенджин признался, что лгал ему. Сынмину хотелось посмеяться над собственной наивностью. Чего он вообще ожидал от Секача? Честности? Гнев, вместо того чтобы выплеснуться наружу, обратился на него. Ему следовало бы знать лучше, чем верить словам буквального убийцы. Ему следовало бы знать лучше, чем жалеть кого-то вроде Хенджина, который, как он теперь знал, был не жалкой пешкой в этой игре, а самим игроком. Ему следовало бы знать лучше, чем искать жизнь в глазах, которые уже были мертвы. Бросив на Хенджина один полный ненависти взгляд, Сынмин направился к выходу из кухни, отчаянно желая положить конец этому ужасному дню, но не успел он отойти от стойки больше чем на два шага, как Хенджин остановил его. Одним словом. — Минджэ. Сынмин повернулся к нему, крепко сжав челюсти, даже когда его брови слегка нахмурились. — Что? — Ким Минджэ, — сказал Хенджин, его пристальный взгляд остановился на Сынмине, как будто ожидая неизбежной реакции, — Это его имя. Твоей второй половинки. Ноги Кима сами собой переместились к стойке, и через несколько секунд он обнаружил, что сидит напротив Хенджина и снова слушает его бред. — Мин… джэ? — Сынмин повторил, пару раз пробуя имя на вкус, как будто оно могло измениться на что-то другое, что-то более подходящее для хладнокровного убийцы. Совершенно нормальное звучание этих двух слогов разочаровало его, что было последней эмоцией, которую он ожидал испытать, наконец-то узнав имя своей второй половинки, хотя Ким все еще сомневался в точности информации Хенджина. Это просто… это просто было неправильно. У его соулмейта, того, чье присутствие так долго преследовало Сынмина, было имя, которое, возможно, было у тысяч людей в стране, и которое не было наводящим ужас прозвищем Франкенштейна. Было бы лучше, если бы это было последнее; по крайней мере, тогда он не чувствовал бы себя таким абсолютно реальным и человечным. — Если тебе от этого станет легче, — сказал Хенджин, заметив разочарование и замешательство, отразившиеся на лице Сынмина, — это не настоящее его имя. И, — он поднял руку, чтобы заставить замолчать вопрос Сынмина, прежде чем Хван мог продолжить, — Я не знаю, какое у него настоящее имя. Обещаю, что нет. Честно. Когда я впервые встретил его, он сказал мне, что его зовут Хенджэ, а год спустя признался, что сказал мне это только потому, что ему понравилось мое имя. С тех пор он использовал более шести, я думаю, восьми имен, и «Ким Минджэ» — самое последнее. Он использует его уже почти год. — Ты оставался рядом с ним десять лет, ты «обязан ему жизнью», и ты даже не знаешь его настоящего имени? — Сынмин усмехнулся, скрестив руки на груди. — Ты хочешь, чтобы я в это поверил? — Ну, как говорится, в шторм любой порт, даже безымянный, — ответил Хенджин, пожав плечами и слегка поморщившись, когда швы немного натянули кожу. Ему определенно следует на время перестать пожимать плечами. — Он спас мне жизнь, хорошо, и я не из тех, кто требует чего-то от людей, которые спасли мою жизнь. — Я тоже спас тебе жизнь, но только вчера ты потребовал, чтобы я приготовил для тебя суп из говяжьих костей, — указал Сынмин, явно непреклонный в том, чтобы разорвать на части все доводы и объяснения Хенджина, какими бы несущественными они ни были. Если бы он знал, что Ким будет таким педантичным во всем, Хенджин, возможно, дважды подумал бы, прежде чем лгать ему раньше. — Я ничего не требовал от тебя, я просто попросил, на самом деле очень вежливо, не мог бы ты приготовить что-нибудь и для меня, поскольку ты уже готовил что-то для Джисона. И это даже не считается, потому что сначала я спас твою жизнь. — Я не нуждался в том, чтобы ты спасал мне жизнь, — ответил Сынмин, раздувая ноздри, когда его раздражение достигло невозможной степени, — Это не моя вина, что ты был настолько чертовски слеп, что даже не видел, что на мне был жилет. — Да, точно, как будто это могло сработать. Он целился тебе в голову, но, я думаю, ты был слишком слеп, чтобы заметить это, — парировал Хенджин, отвечая на взгляд Сынмина таким же пристальным своим взглядом, но когда прошла минута, а Ким продолжал смотреть на него, его глаза становились только острее и сузились без намерения моргать в ближайшее время, Хенджин решил быть круче и перестать. Более того, его собственные глаза начали слезиться через двадцать секунд после импровизированного матча в упор. С усталым вздохом Хван провел рукой по своим влажным волосам, поморщившись, когда его пальцы стали мокрыми, а затем вытер их о свои штаны, которые тоже были мокрыми, прежде чем снова наклонился к Сынмину. — Послушай, дело в том, — начал он, его голос сменился на мрачный, убедительный тон, — я могу дать тебе адрес, по которому он сейчас проживает, я могу дать тебе номер его телефона, и я могу сообщить тебе его имя и любую другую информацию о нем, которая тебе понадобится. Но ты не сможешь его найти, это точно. — Почему бы и нет? Если у меня есть его адрес, номер телефона и фотография… Хенджин покачал головой, прерывая ход мыслей Сынмина: — Этого не произойдет, говорю тебе. В эту секунду ты объявляешь его в розыск, а в следующее мгновение он исчезает, исчезает с лица Земли, если ты понимаешь, что я имею в виду. — Но… как? — спросил Сынмин, не в силах осознать, что кто-то может просто исчезнуть, и, отодвинув на секунду свою ненависть вместе с пустой тарелкой, слегка наклонился к Хенджину. — Как это возможно? Хван бросил быстрый взгляд вокруг, как будто высматривая шпионов и подслушивающих в здании, в котором в настоящее время находились только они двое, а затем наклонился вперед, прежде чем понизить голос до заговорщического шепота, чтобы ответить: — У него много людей внутри, в полиции, в юридическом секторе, в правительстве, повсюду. Знаешь, кто может позволить себе нож для рассечения душ? — Богатые люди. — Верно, — кивнул Хенджин, по-видимому, довольный быстрым ответом Сынмина, — И многие из этих богатых людей были его клиентами, и теперь все они у него в долгу. К услугам, к которым он не боится прибегать, когда и где бы ему ни понадобилось. В ту же секунду, как ты попытаешься его обезвредить, он будет первым, кому об этом сообщат, поверь мне. — Но… — Сынмин позволил своему нерешительному протесту затихнуть. Он все равно не был уверен в своем ответе, не тогда, когда слова Хенджина крутились у него в голове и заставляли сомневаться во всем. Все. И как бы он ни пытался избавиться от этой идеи, Ким не мог не задаваться вопросом: был ли он прав насчет Чана? Его действительно предал друг? Как будто по сигналу, Хенджин ответил: — Не волнуйся, твой друг-полицейский не из людей Минджэ-хена, — нахмурившись, он добавил, — Боже, это было странно. Я никогда не называю его вымышленным именем, для всех нас он просто «хен». Сынмин разжал руки, инстинктивно сжимая пальцами ткань брюк в поисках опоры, и с трудом сглотнул, прежде чем спросить: — Откуда… откуда ты это знаешь? — Ну, я живу с ним, с Секачами, уже десять лет, и все зовут его хе… — Не это, — пальцы Кима сжались сильнее. — Откуда ты знаешь, что Чан не… не один из этих… Хенджин выгнул бровь, на его лице промелькнуло веселье вместе с небольшой долей замешательства — первое из-за того, как Сынмин изо всех сил пытался закончить этот вопрос, а второе из-за того факта, что Ким, очевидно, ничего не заметил. Как? Хенджин подождал еще немного, возможно, надеясь, что Сынмин сам поймет и он получит дополнительное удовольствие от наблюдения за очередным каскадом интересных эмоций, разыгрывающихся на не менее интересном лице младшего, не прилагая никаких усилий. Но Сынмин этого не сделал. Он продолжал хмуриться, без сомнения, формируя и отбрасывая теории и доводы, и у Хенджина не было выбора, кроме как пожать плечами — наполовину — пожать плечами — и избавить его от страданий. — Я знаю, что он не из людей хена, — ответил он, пристально глядя в лицо Сынмина, — потому что твой друг-полицейский, Чан, влюблен в тебя. Ответ Сынмина был автоматическим, заставив Хенджина задуматься, не было ли это какой-то стандартной реакцией на подобные заявления. — Чан-и-хен не «влюблен» в меня. Ты с ума сошел? — Ким усмехнулся, снова скрестив руки на груди, и Хенджин купился бы на всю эту пренебрежительную выходку, если бы взгляд Сынмина оставался твердым, точно так же, как это было на протяжении всего разговора. Но вместо этого оно блуждало, дрейфуя к пустому месту, как будто это была самая интересная вещь в мире, и Хвану не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, что или кто творился в голове Сынмина. Это было заметно по нахмуренному выражению его лица, жесткие черты смягчились до чего-то среднего между сожалением и надеждой, и это было очевидно по словам, которые он пробормотал себе под нос: «Зачем ты вообще сказал что-то подобное? Он слишком…» Он слишком хорош для меня. Хенджин наклонился вперед, заставляя свою ухмылку превратиться в оскал, и открыл рот, чтобы ответить на вопрос Сынмина. Чтобы дать ему знать точно, как Чан смотрит на него и что тот чувствует к нему, что стало ясно Хенджину через несколько минут после того, как он увидел их вместе, но, очевидно, было скрыто от Сынмина в прошлом — как долго он точно знал Чана? — несколько лет. Но идея подробно описать чувства Чана только для того, чтобы увидеть, как слабая надежда еще больше смягчает выражение лица Сынмина, внезапно потеряла всю свою привлекательность, и Хенджин закрыл рот, запихивая слова обратно в горло. У него не было ни права, ни желания вмешиваться в их отношения, какими бы они ни были, и раскрывать чьи-то чувства сильнее, чем он уже раскрыл. Ему было бы наплевать, если бы Сынмин и его друг—полицейский — Чан-и-хен? Верно? — они вместе ушли в закат после того, как все закончилось; у него была своя родственная душа и своя жизнь, о которой стоило беспокоиться. — Как я уже говорил раньше, не верь, если от этого тебе станет лучше, — наконец ответил Хенджин, — Веришь ты или не веришь, это не изменит того факта, что он в тебя влюблен. И что ты, возможно, должен извиниться перед ним за то, что вообще сомневался в нем. Он может любить тебя как парня, а может и нет, но он любит тебя как друга, я думаю, это ясно даже тебе. Он никогда бы тебя не предал. Новая волна вины, гораздо более сильная, чем та, что гноилась в глубине его сознания, накрыла его целиком, даже когда он задавался вопросом: что, черт возьми, он делает, сидя за кухонной стойкой в два часа ночи, получая непрошеные советы по отношениям от Секача из всех людей? И тот факт, что его разум, казалось, был полон решимости последовать указанному совету, сбил его с толку еще больше. В его защиту могу сказать, что это был объективно хороший совет, который не могли испортить даже губы или голос Секача. Ему действительно нужно было извиниться перед Чаном за свое предыдущее поведение, которое не имело логической основы и не могло быть объяснено ничем иным, как его собственным обостренным чувством паранойи. Он знал, что Чан поймет, даже простит его, не требуя никаких объяснений, и этот единственный факт заставил Сынмина поверить, гораздо больше, чем что-либо другое, что он не заслуживает ничьей любви, не говоря уже о любви Чана. После того, как Ким понял, что его родственная душа желает его смерти, Сынмин отказался от всех своих прежних причудливых мечтаний и наивных представлений о том, что когда-нибудь найдет любовь. С небольшими изменениями в его личности вкупе с приличной внешностью он мог бы легко найти любовь где угодно еще; в конце концов, было много людей, влюбленных в кого-то, кто не был их второй половинкой, но эта идея влюбиться в кого-то, чья вторая половинка все еще была где-то там, ожидая их, никогда не устраивала его. Исключая тот факт, что Сынмин никогда бы не подвергнул кого-либо риску, не тогда, когда его родственная душа все еще была на свободе, убивала людей и охотилась на него, Ким не был уверен, что действительно сможет влюбиться в кого-то, кто не был полностью его. Когда-то, давным-давно, он мечтал о любви и о родственной душе, о том, кто подарит ему эту любовь, а теперь, по иронии судьбы, у него не было ни того, ни другого. Ему не следовало мечтать так сильно и масштабно; казалось, он каким-то образом сглазил себя. Очнувшись от своих мыслей, он оторвал взгляд от своих крепко сжатых кулаков и снова посмотрел на Хенджина, который все это время смотрел на него. Ким несколько секунд смотрел на Хвана, отмечая влажные волосы, прилипшие к его щекам, ухмылку, тронувшую уголок его рта, темные глаза, которые впивались в его собственные с такой интенсивностью, что он бы дрогнул, будь его решимость чуть слабее. По сути, Сынмин искал любой намек на что-то, что направило бы его к разуму Хенджина и помогло бы ему понять, что там происходит, или, как он втайне подозревал, это просто пустая пещера, заполненная золотом и банкнотами. Ухмылка Хенджина стала немного шире, как будто он точно знал, что пытался сделать Сынмин. — Ты солгал мне однажды, — сказал Сынмин, отказываясь отступать, когда Хван немного наклонился вперед, казалось бы заинтересованный, — Откуда мне знать, что ты не врешь мне снова обо всем? Как мне поверить, что на этот раз ты говоришь правду? — Ну, не надо, — ответил Хенджин, — Ты директор SPS, не так ли? Не говори мне, что ты веришь всему, что тебе говорит потенциальный свидетель или информатор. Считай меня еще одним своим информатором и делай то, что ты обычно делаешь, проверяй каждое слово, слетающее с моих губ. И, кроме того, на этот раз я не собираюсь утомлять тебя информацией, чтобы ты тратил время на погоню за ним, — он немного наклонился вперед, так что его лицо с раздражающей ухмылкой на лице попало в поле зрения Сынмина. — На этот раз он собирается прийти к нам.***
Кто-то следил за Минхо. И нет, это были не двое полицейских в штатском, следовавшие за ним по больничному коридору в десяти шагах позади и очень старающиеся — и столь же эффектно терпящие неудачу — слиться с морем обеспокоенных родственников и занятого персонала. И это был не темноволосый агент SPS с суровым лицом, который каким-то образом придерживался того же расписания и часто посещал те же места, что и Минхо. Возможно, не будет слишком надуманным предположить, что агент купил квартиру рядом со своей на время работы няней, поскольку каким-то образом, по какому-то сверхъестественному совпадению Минхо сталкивался с ним в коридоре, прямо перед его собственной квартирой, каждое утро в течение последних четырех дней. На третий день он чуть не пригласил агента на чашечку кофе. Должно быть, трудно стоять всю ночь возле квартиры, охраняя кого-то, кто явно и неоднократно настаивал на том, что не хочет, чтобы его охраняли. Нет. Человек, который в настоящее время следит за Минхо, кроме этих троих, вообще не собирался его охранять. От него исходила враждебность, похожая на отвратительную, удушающую вонь, и хотя у Минхо не было никаких конкретных доказательств присутствия этого человека, кроме размытой тени, которую он видел пару ночей назад, проходящей мимо двери его офиса, он знал, что этот человек был где-то рядом с ним. Вздохнув, он достал телефон из кармана своего докторского халата. Его ночная смена в отделении неотложной помощи должна была начаться в одиннадцать, через час, и он пообещал доктору Кану — в обмен на двадцатипятипроцентную прибавку к зарплате в течение следующих двух месяцев, конечно, — что он проверит пациента в VIP-палате № 1503 через полчаса. Отлично. Это дало ему как раз достаточно времени, чтобы справиться с нежелательным, враждебным присутствием и принять аспирин, чтобы подготовиться к головной боли, которую, несомненно, принесет посещение Джисона. Все шло точно по расписанию, именно так, как ему нравилось. Сунув телефон обратно в карман, Минхо завернул за следующий угол, ответил на приветствие медсестры улыбкой и кивком и направился к паре лифтов, расположенных за рядами стульев в зоне ожидания. Некоторые люди могут считать больницы буквальным проявлением бесконечных страданий, всей боли в мире, запертой в одном здании, но пока Минхо ждал лифта, блуждая взглядом по немногочисленной толпе и останавливаясь на женщине, играющей в камень, ножницы, бумагу с маленьким ребенком у входа, он не мог не поверить, что нет лучшего места, чтобы стать свидетелем любви во всех ее формах. Если это действительно существовало, то есть. Лифт за его спиной со звоном открылся, и Минхо задержался еще на мгновение, глядя на женщину и ребенка, прежде чем, наконец, развернуться и пройти через двери. Как он и ожидал, другой человек, одетый в коричневую куртку-бомбер и синие потертые джинсы, вошел в лифт как раз в тот момент, когда двери собирались закрыться, пробормотав слова благодарности, как будто это не он только что толкнул дверь одной рукой и шагнул внутрь совершенно самостоятельно. Желание указать на все его характерные признаки — пальцы, часто двигающиеся к талии, бегающие взгляды, очертания наручников, виднеющиеся под тканью джинсов, — было непреодолимым, но Минхо не отрывал взгляда от меняющихся цифр на дисплее, вертя в кармане заряженный шприц. Когда цифры сменились с пятнадцати на шестнадцать, мужчина протянул руку, как будто хотел нажать номер этажа, очевидно, слишком поздно осознав, что находится внутри лифта, но убрал ее. — Э… на том же этаже, — сказал он с нервным смешком и прислонился спиной к металлической стене, выглядя вполне довольным собой. Минхо лишь рассеянно кивнул ему и натянуто улыбнулся в ответ. Конечно, в том, что два человека поднялись на самый верхний этаж больницы, где не было ничего, кроме кладовок, и которые вели прямо на террасу, не было ничего необычного. Пара медсестер сопровождали их с восемнадцатого по двадцать первый этаж. Женщина, шмыгая носом в носовой платок, вошла на двадцать третий этаж и вышла на двадцать четвертом, бросившись по ближайшему коридору еще до того, как двери успели полностью открыться. После этого больше никто не лазил. Небольшое облегчение. Если бы кто-нибудь его увидел, Минхо определенно был бы уволен и, возможно, заперт в тюремной камере, даже до того, как на его банковский счет поступило бы двадцатипятипроцентное повышение. Лифт, наконец, со звоном открылся на тридцатом этаже, и, сделав глубокий вдох, Минхо окинул быстрым взглядом пустой коридор, прежде чем вытащить тело полицейского, которое в данный момент мертвым грузом висело у него на плечах, из узких дверей. Он протащил тело по коридору, завернул за первый угол, а затем поставил его в квадратной нише, прямо под ящиком с огнетушителем. Прошло так много времени с тех пор, как он перевозил тела с одного места на другое. В некотором смысле, он скучал по этому, но боль в спине служила суровым напоминанием о том, почему он остановился в первую очередь. Минхо в последний раз осмотрел мужчину без сознания, почти сожалея о том, что он с ним сделал. Но это был необходимый шаг, который он должен был предпринять, чтобы снова не стать должником, хотя он знал, что Чан был не из тех людей, которые стали бы требовать что-то в обмен на всю эту личную защиту. В отличие от кое-кого. Тем не менее, Минхо совершил ошибку, позволив «другу» помочь ему однажды; больше никогда. Со вздохом и тихим бормотанием «Спи крепко» Минхо направился к узкой лестнице в дальнем конце коридора, той, что вела прямо на нижние этажи и прямо на террасу. Его шаги эхом отдавались в тишине, отражаясь от стекла и бетона, и он напевал себе под нос, набирая в другой шприц успокоительное, дозировка которого была немного выше, чем раньше. Просто стеснялся быть смертельно опасным. Этого достаточно, чтобы усмирить настоящего хищника.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!