Вернутся к фанфику
12. Ничего, кроме неприятностей.
29 июля 2024, 13:28В отличие от остального вечно стенающего населения страны, Минхо искренне наслаждался своей работой. Впервые он осознал это сразу после успешной операции, которую провел много лет назад, когда он поймал себя на том, что слишком много улыбается и сияет, и Ли был так удивлен эмоциями, разыгравшимися на его собственном лице, что остаток недели провел хмурым. Обращаясь ко всем, кто выражал свою озабоченность. С годами этот первоначальный шок от неожиданности сменился чем-то вроде всеобщего признания, но, учитывая его выбор карьеры и видимое удовлетворение этим, он по—прежнему оставался любимой темой для обсуждения на праздничных вечеринках даже спустя шесть лет — как Минхо стал врачом? Это совсем ему не подходит — его друзьям и членам семьи еще предстояло пройти этот обряд посвящения.
В некотором смысле их постоянная путаница имела смысл. В конце концов, именно он неоднократно во всеуслышание и драматично клялся, что никогда не станет таким человеком, который изо всех сил старается помогать другим, который стремится принести пользу обществу, в котором ему так чертовски повезло родиться. Человек, который цеплялся за детские идеалы, что если он будет добр к другим, люди будут добры и к нему. Как бы сильно его мать ни пыталась привить ему идеи бескорыстия и сострадания, он отказывался сдвинуться с места. Опыт был лучшим учителем, чем теория, и ему хватило первого, чтобы понять, что мир вращается не вокруг хороших людей. Скорее, Минхо ел хороших людей каждый день на завтрак и обед. Иногда даже на ужин.
И, честно говоря, проведя десятилетия своей жизни в качестве домработницы у презренного человека в обмен на ничтожный доход и годы психического насилия, его мать должна быть последним человеком, который настаивал бы на таких причудливых идеях. В хороший день ее слова только заставили Минхо усмехнуться; в плохой он просто хотел хорошенько встряхнуть ее и сказать, чтобы она была немного более эгоистичной, по крайней мере, ради него, если не ради нее самой.
Минхо покатал незажженную сигарету между пальцами. Возможно, именно деньги, размышлял он, принесли ему счастье, или, точнее, уровень удовлетворенности работой, который приводил в замешательство его родственников и вызывал зависть коллег. Если бы он закрыл глаза и как следует постарался, то смог бы увидеть тринадцатилетнего Минхо, сгорбившегося над компьютером в дешевом компьютерном кафе, где постоянно пахло специями и алкоголем, в поисках «десяти самых высокооплачиваемых работ». Он до сих пор помнил, как загорелись его глаза, когда обнаружил, что даже среди врачей глазные хирурги зарабатывают миллионы и, в отличие от политики и бизнеса, для того, чтобы стать одним из них, не требуется богатого происхождения или влиятельных связей. Человеку нужно всего лишь сдать один из самых сложных экзаменов в стране с хорошей оценкой, побороться за стипендию, чтобы действительно позволить себе обучение в престижной медицинской школе, и иметь мозг и тело, способные воспринимать информацию и выполнять ее с точностью.
Это было нелегко, но обещание богатства толкало его вперед даже в самые мрачные, унылые дни, но теперь, когда он шел по краю террасы, время от времени выглядывая из-за балюстрады, чтобы оценить высоту, Минхо обнаружил, что не может точно определить движущую силу жизни, которую он вел в этот самый момент. Ли сделал все, что намеревался: зарабатывал деньги, о которых всегда мечтал, он обеспечил своей матери комфортный, роскошный образ жизни, у него был дом, спроектированный именно так, как всегда хотел. Минхо забрал все, что мир был ему должен, и еще кое-что, так что же мешало ему сейчас броситься с этих самых перил? Он был на высшей точке своей жизни, в зените, и теперь оставался только один путь: вниз.
Словно по сигналу, его блуждающий взгляд остановился на Метке Души, которая служила молчаливым напоминанием о том, что в его ежедневнике оставалась еще одна ячейка, которая ждала, когда ее отметят. Со вздохом он поднес руку к лицу и растопырил пальцы, чтобы получше рассмотреть Метку. На сверкающем фоне городского пейзажа серый цвет почему-то выглядел еще более тусклым, чем обычно, но лично ему так нравилось. Золотой, на его вкус, был слишком безвкусным. К счастью, при том, как складывались дела с его суженым, он, вероятно, умер бы в сорок лет, прежде чем этот яркий цвет смог покрыть его кожу.
Мысли о Джисоне — или Макаронном парне, как Минхо любил мысленно называть его — всегда сопровождались вспышкой в карих глазах, наполненных слезами, отголосками смертельных угроз и вопросов, на которые у него не было ответов, и он отбрасывал их, прежде чем они могли отвлечь его от текущей задачи.
Ли сунул сигарету в рот, на мгновение задумался, а затем вытащил ее обратно. Его медицинский склад ума и его неписаные правила. Бросив последний, несчастный взгляд на посох смерти, он бросил его на землю и раздавил подошвой ботинка. Исчезла его надежда выглядеть немного мрачновато во время ожидания. Одного взгляда на телефон было достаточно, чтобы понять, что время встречи прошло уже на две минуты больше, и, насколько Минхо мог чувствовать, на террасе, кроме него, никого не было, а входная дверь все еще была закрыта. С легким раздражением он снова повернулся лицом к городу, позволяя прохладному ночному воздуху окутать его, и понадеялся, что слабый намек на влагу в нем был всего лишь затяжным эффектом дождя, который промочил город два дня назад, а не предвестником надвигающегося ливня.
Вздох облегчения вырвался у него естественным образом, когда примерно тридцать секунд спустя он почувствовал холодное дуло пистолета у себя за спиной. Наконец-то.
— Ты опоздал и вооружен, — отметил Ли без всякой необходимости, — Я думал, мы встречаемся ровно в 10:15, без какого-либо оружия?
— Говорит тот, кто пришел со снотворным в карманах, — голос был хриплым, приглушенным — вероятно, из—за маски, — но Минхо все равно уловил легкий скрежет, указывающий на недавнее выздоровление от простуды. Он как раз собирался сказать ему, что у него в карманах тоже есть пастилки от кашля, на случай, если мужчина захочет, но пистолет сильнее прижался к его спине, дуло уперлось прямо в поясницу. — Брось иглу, Док.
— Секачи теперь боятся игл? — Минхо усмехнулся, — Если хочешь знать, она немного тупая, — остальные его слова превратились в испуганное ворчание, когда тонкие пальцы, покрытые легким потом, схватили его за основание шеи и прижали к балюстраде.
От удара стёкла в рамах задрожали, и одна из его щек ударилась прямо о закругленные стальные перила наверху, заставив его слегка вздрогнуть. Рука на его шее быстро сменилась дулом — без сомнения, с глушителем, — а пальцы скользнули в карман его врачебного халата, обхватили заправленный шприц и отбросили его. Далеко, очень далеко, учитывая, что Минхо не услышал даже малейшего стука при падении. Его элемент неожиданности исчез.
В следующую секунду мужчина схватил его за воротник и развернул обратно, чтобы снова прижать к перилам. Помимо этого грубого обращения, которое было определенно неуместным, Минхо сразу невзлюбил этого человека, поскольку ему приходилось поднимать глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, который уже был наполовину скрыт копной непослушных волос и маской, натянутой так высоко, что ее края врезались в чувствительную кожу под глазами.
Ли уже провел более десяти лет своей жизни, когда люди смотрели на него свысока; меньшее, что мир мог сделать, это послать за ним убийцу ростом пониже.
— Теперь мы можем поговорить.
Минхо бросил многозначительный взгляд на пистолет, приставленный к центру его лба.
— Вот так?
— Да, вот так, — мужчина пожал плечами, его мышцы перекатились от движения, показывая силу, скрытую под его облегающим черным одеянием. — Ты сам виноват, что принес снотворное после того, как мы договорились не использовать оружие.
— Ты буквально наставляешь на меня пистолет, и я точно знаю, что у тебя есть еще один пистолет, по крайней мере, два лезвия и проволока от гарроты, спрятанные где-то в твоих карманах.
Мужчина снова невозмутимо пожал плечами.
— Если ты хотел пронести оружие, тебе следовало быть осторожнее, чтобы не попасться. И если ты хотел использовать это оружие, тебе следовало сначала поймать и обезоружить меня.
— Хм, имеет смысл. Мне следовало быть более осторожным. Виноват, — ответил Минхо, сохраняя легкость в голосе и просто стесняясь быть сардоническим. Тон, который он обычно приберегал для разговоров, Ли хотел выиграть, сдавшись. — И что теперь? Мы собираемся вести переговоры или…
— Теперь, — мужчина подошел ближе, явно не очень довольный ноткой насмешки, которую он уловил в словах Минхо, и сильнее прижал пистолет к его лбу, так сильно, что остался след, — ты собираешься спрыгнуть с этой террасы.
— Я? — спросил Минхо, искренне сбитый с толку.
— Да, ты. Или если ты не можешь сделать это сам, я буду рад помочь тебе, и сбросить тебя столкнув. Или, если хочешь, я могу выстрелить тебе в голову, а затем сбросить с себя. Видишь? — даже с закрытым ртом было нетрудно разглядеть насмешку, играющую на лице мужчины. — У тебя так много вариантов на выбор. Но сделай это быстро, иначе мне придется выбирать что-нибудь для тебя.
— Ты не можешь убить меня.
Небольшая складка образовалась в центре лба мужчины, почти видимая сквозь густые пряди его волос.
— Почему бы и нет?
— Я врач, — сказал Минхо, — по сути, глазной хирург.
— И что?
— И то, я ценный товар. Я видел фильмы. Никто не убивает врачей, не говоря уже об офтальмологах. Если хочешь, можешь похитить меня вместо этого, у меня с этим нет проблем. Я даже буду лечить вас, ребята, и заботиться о ваших травмах за очень символическую плату. Просто позволь мне закончить с моим расписанием на эту неделю, и ты сможешь приехать за мной в понедельник, хорошо? Если быть точным, в понедельник днем, у меня на утро запланирована важная операция.
Небольшая складка в центре лба мужчины углубилась в морщину еще до того, как Минхо закончил. Мужчина склонил голову набок, его копна волос откинулась в сторону вместе с движением, и несколько долгих секунд рассматривал Ли, прежде чем спросить:
— Вы принимаете какие-то лекарства, Док?
— Насколько я знаю, нет, — Минхо пожал плечами, скрестив руки на груди, когда встретился взглядом с растерянным мужчиной. — Я просто даю тебе шанс договориться, пока все не запуталось.
— Все запутается? — звук, нечто среднее между фырканьем и насмешкой, вырвался из-под маски мужчины. — Для тебя? Или для меня?
— Для нас обоих. Это было бы плохо для меня, потому что, ну, я был бы мертв. И это было бы плохо для тебя, потому что ты убил бы глазного хирурга. Ты ведь знаешь, насколько серьезно люди в этой стране относятся к смерти глазных хирургов, не так ли?
— Конечно, я это знаю, — мужчина прищелкнул языком, как будто разочарованный тем, что Минхо не смог придумать лучшей аргументации, и сделал шаг вперед, одним движением вторгаясь в личное пространство Ли. Его впечатляющее телосложение нависло над Минхо, рассеянно напоминая ему, что ему нужно завести будильник для новой тренировки, которую он хотел попробовать, даже когда пистолет сильнее уперся ему в лоб, заставляя его откинуть голову назад через поручень. — Но знаешь, именно поэтому я не собираюсь убивать тебя, если ты действительно не вынудишь меня к этому, — ответил мужчина таким мягким голосом, что у Минхо мурашки побежали по коже. — Ты собираешься сам спрыгнуть с террасы, как хороший парень, обставить это как самоубийство и избавить меня от необходимости убирать за тобой, не так ли?
Минхо был неправ. Он не просто не любил этого человека; он ненавидел его.
— Я даю тебе последний шанс похитить меня, — сказал Минхо, игнорируя боль в мышцах шеи, прикосновение стали к голове, трепет ветра в волосах, которые внезапно показались скорее тревожащими, чем успокаивающими. — Ты знаешь, я самый опытный глазной хирург в этой стране.
— Извини, Док. Мне придется отказаться. У нас уже есть люди, которые позаботятся о наших нуждах.
— Ты уверен? Я даже буду лечить вас бесплатно, ребята, если вы меня похитите.
— Да, совершенно уверен, — сказал мужчина, дружелюбно кивая в такт своим словам, и в следующую секунду он обхватил рукой горло Минхо, впиваясь пальцами прямо во все его жизненно важные вены. — Теперь выбирай, не трать мое время. Поскольку ты такой опытный врач, я проявил к тебе милосердие и предоставил тебе выбор. Не заставляй меня сожалеть об этом.
Минхо сглотнул — единственный признак нервозности, который он позволил себе проявить, — и бросил косой взгляд через плечо на улицы внизу. Оживленная дорога, перемежающаяся потоками света фар и ровным сиянием уличных фонарей, занимала весь его обзор, и на какой-то мимолетный миг перед глазами у него все поплыло, заставив задуматься, нет ли у него какой-то скрытой фобии высоты, о которой он еще не подозревал. Перепад высот с тридцатого этажа оказался намного дальше, чем Ли ожидал, и он не мог не представить себя брызгами, точкой на тротуаре внизу.
Это начинало казаться очень плохой идеей. Но теперь, когда Минхо был в самом разгаре упомянутой плохой идеи, у него не было выбора, кроме как довести ее до конца и надеяться, что он не умрет в процессе. Это испортило бы весь его график на месяц.
Его лицо исказилось, как будто он проводил сложную операцию в своей голове.
— Я должен выбрать что-то прямо сейчас?
— Да, прямо сейчас.
— Дай мне пять секунд, чтобы принять решение.
Взгляд мужчины на мгновение посуровел, показывая его недовольство полученными приказами, прежде чем он, наконец, смягчился.
— Конечно. Подожду пять секунд. Я буду считать.
— Спасибо, — Минхо кивнул и бросил быстрый, многозначительный взгляд на пальцы, все еще сжимающие его горло. Хватка немного ослабла в ответ на его безмолвную просьбу, позволяя ему повернуться лицом к оживленному городу, переполненным улицам и неминуемой смерти еще раз.
Пять. Пистолет переместился к его затылку, заставив его посмотреть вниз резким толчком.
Четыре. И Минхо действительно посмотрел, окинув внимательным взглядом стальные стойки балюстрады, высоту стеклянных панелей, установленных между ними, и закругленные края металлических перил на ее вершине.
Три. Он крепко вцепился пальцами в перила. Металл был настолько скользким, что за него было бы трудно даже ухватиться, не говоря уже о том, чтобы держаться в течение длительного периода времени.
Два. Он глубоко вздохнул. Собирался дождь, и если бы Ли оставался на террасе более десяти минут, то определенно промок бы насквозь, что привело бы к задержке как минимум на пятнадцать минут в его распорядке дня, поскольку ему потребовалось бы как минимум столько же времени, чтобы добежать до своего офиса, переодеться и отправиться в VIP-люкс.
Один.
— Я думаю, будет лучше, если ты просто сбросишь меня столкнув, — наконец ответил Минхо твердым кивком. — Я не думаю, что смогу сделать это сам, высота меня тревожит.
— Как пожелаешь.
Мужчина снова схватил его сзади за воротник, хватка была крепче и гораздо безжалостнее, чем раньше, и на очень, очень короткий миг Минхо почти подумал о том, чтобы позволить сбросить себя с края, как мешок для мусора. От зенита до надира в мгновение ока. Он представил себя распростертым на земле телом, вокруг его разбитого мозга собирается лужа крови, сознание медленно покидает его, унося с собой нити многочисленных вопросов, за которые он цеплялся. Вопросы, на которые у него еще не было ответов, вопросы, ответов на которые он хотел больше всего на свете.
Этой странной мысли о смерти без знания в сочетании с видом его все еще серой Метки Души было достаточно, чтобы вывести его из пессимистического оцепенения.
Его инстинкт самосохранения сработал сильно и быстро, наряду с его вековыми навыками, которые он сохранил острыми по сей день, и в следующую секунду он позволил своему телу обмякнуть, позволив всему своему весу упасть на ноги. Если бы все детство и половина юности, проведенные под опекой дедушки Сынмина, чему-то его научили, так это умению стоять на своем, независимо от того, насколько силен его противник. Предыдущий директор SPS был неприятным человеком во всех других отношениях — благослови господь его душу или нет, — но Минхо не мог отрицать, что граничащая с паранойей одержимость старика заставлять всех, даже грубого сына домработницы, изучать базовые техники защиты и нападения, спасала его раньше из многих сложных ситуаций.
Минхо однажды сказал Сынмину в шутку, давным-давно, когда они еще шутили друг с другом, что, возможно, Режиссер хотел создать свою собственную армию, чтобы уничтожить всех Секачей и, соответственно, их семьи, потому что правительство отказалось предоставить ему людей для этого. Как обычно, Сынмин сразу обиделся, не в силах даже услышать ни слова против своего «любимого дедушки», и провел остаток недели, пыхтя и свирепо глядя на него.
Приглушенное ворчание вывело его из задумчивости, и Минхо закатил глаза, когда мужчина выругался себе под нос, пытаясь столкнуть его с террасы одной рукой, в то время как другой изо всех сил пытался прижать пистолет к виску Минхо.
— Знаешь, ты можешь на мгновение отложить пистолет в сторону, если хочешь, — сказал Минхо, — Гораздо проще сбросить человека с ног обеими руками.
— Продолжай мечтать, Док. Черта с два я отпущу пистолет, — сказал мужчина, и у Минхо возникло сильное подозрение, что он бы плюнул, если бы маска не закрывала его рот. Дуло уперлось ему в висок, когда мужчина попытался снова перевернуть его, но в итоге порвал воротник его пальто. — Черт. Когда ты успел стать таким ахерено тяжелым? — мужчина сильнее надавил на пистолет, заставляя голову Минхо снова свеситься через поручень. — Прекрати, что бы ты ни делал, или, клянусь богом, я пристрелю тебя прямо здесь.
— Я ничего не делаю, — Минхо поднял руки в знак капитуляции, прекрасно понимая, что мужчина явно не собирался стрелять в него. Если бы тот действительно хотел убить его из пистолета, он бы сделал это, не разыгрывая шараду с организацией встречи для переговоров, появлением с оружием, а затем предоставлением ему вариантов на выбор. В связи с продолжающимся интенсивным расследованием убийства девушки в полицейском участке, кто бы ни стоял за всем этим, он хотел, чтобы следующее убийство выглядело как можно естественнее.
Минхо почти хотел поаплодировать Секачу за его усердие. Учитывая его пессимистические мысли и нигилистические идеалы, никто бы и глазом не моргнул, если бы узнал, что Минхо спрыгнул с террасы в случайный будний день перед своей ночной сменой в отделении скорой помощи. Одна минута общения с коллегами, и полиция обнаружит, что Минхо шутил с этой идеей с первого дня в больнице. Дело закрыто.
— И, кроме того, я не тяжелый, — продолжил Минхо, придав своему голосу нотку негодования, — Просто у меня большая плотность костей, которая увеличивает вес моего тела, это не моя вина…
— Заткнись нахуй!
— Это не моя вина, что ты недостаточно силен, чтобы поднять меня на ноги. Тебе не следовало давать мне такую возможность, если ты не в состоянии.
Мужчина крепко сжал челюсти, кипя от необузданного оскорбления, и жар, вызванный его гневом, смущением и настойчивыми усилиями, выступил бисеринками у него на лбу и стекал по щеке. Минхо хотел усмехнуться, но сохранил непроницаемое выражение лица и слегка поднял руки — идеальная картина капитуляции и смирения, если таковая когда-либо была. Никогда не было мудрым решением терять самообладание в разгар драки, даже когда казалось, что ты побеждаешь, и этого человека явно никогда раньше так не дразнили и не учили отмахиваться от насмешек.
Если бы он не был так занят выживанием, Минхо был бы оскорблен тем, что такого человека послали убить его. Ну и что с того, что он был врачом? Ли заслуживал лучшего.
— Черт возьми, я больше этим не занимаюсь, — с разочарованным ворчанием мужчина позволил своей хватке на воротнике Минхо — или что от него осталось — немного ослабнуть и быстро перехватил пистолет, который выскальзывал из его скользких от пота пальцев. Мужчине потребовалось всего полсекунды, возможно, даже меньше, чтобы снова схватиться за пистолет, приготовиться к смертельному выстрелу, но Минхо всю свою жизнь хватался за возможности и использовал их по-своему, какими бы мимолетными или незначительными они ни были.
Как только режущее давление дула на полсекунды оторвалось от его виска, как только сама Смерть сделала шаг назад, чтобы снова броситься вперед, одна из уже поднятых рук Минхо метнулась вперед, схватила мужчину за запястье и быстро, резко повернула его.
Удар был точным и мощным, как и надеялся Минхо, вызвав леденящий душу треск двух из восьми тонких запястных косточек на запястье мужчины — что было жаль, поскольку Минхо собирался нанести четыре удара. Слабый треск костей и приглушенный хлопок шальной пули, которая просвистела в воздухе, а не в голове Минхо, были заглушены приглушенным криком боли, который был достаточно громким, чтобы заставить Ли поморщиться, хотя рот мужчины был почти полностью закрыт плотной маской. Пальцы, сжимавшие пистолет, ослабли, в результате чего он соскользнул и упал на улицу внизу, и прежде чем мужчина смог подумать о чем-либо, кроме раскаленной добела боли, охватившей его, Минхо схватил его за рубашку другой рукой, твердо поставил ноги на землю и плавным поворотом перебросил мужчину через террасу.
Стекла в рамах задребезжали, когда тело мужчины ударилось о балюстраду, и если бы Минхо был чуть выше, инерция сбросила бы его тоже с края. Впервые, увидев человека, паникующего и пытающегося закрепиться на гладком фасаде здания больницы, полностью в его милости, Минхо почувствовал благодарность за то, что тот не взлетел на воздух, как телефонный столб, в период полового созревания, как другие его одноклассники. Его роста было как раз достаточно, чтобы он мог заглянуть через перила — металл врезался в мышцы шеи, как сейчас, если бы он попытался опустить голову еще ниже — и он знал, что, наряду с весом его тела, потребуется значительная сила и использование двух рук, чтобы перебросить его через них.
Что касается мужчины, то его росту, которому Минхо немного завидовал, в сочетании с небрежной осанкой и худощавым телом было довольно легко воспользоваться, хотя три мышцы, которые Ли напряг у себя на спине, умоляли не соглашаться.
— Я же говорил тебе, — выдохнул он, игнорируя боль, пронизывающую его собственное тело, и торжествующе улыбнулся мужчине, своему убийце, — гораздо проще сбросить человека с ног обеими руками.
Испуганный взгляд мужчины метался между шумными улицами внизу и пальцами, обхватившими его неповрежденную руку. Его единственная ниточка к жизни. Пронзительная боль в его сломанном запястье, постоянный, ужасный поток машин под ним, хватка на его руке, которая, казалось, слегка ослабла — простой мысли о том, что Смерть так близко, было достаточно, чтобы заменить все высокомерие и браваду на его лице откровенной паникой.
— Не… не отпускай, — выдохнул он, — пожалуйста.
— Можешь назвать мне хоть одну вескую причину для этого? — это был риторический вопрос; у Минхо не было ни времени, ни желания сидеть — или, скорее, стоять — без дела и вести переговоры, в то время как его собственное тело яростно протестовало против внезапных физических нагрузок.
Несмотря на то, что он был готов к таким непредвиденным обстоятельствам, весь план немного сорвался, когда появился Секач без намерения разговаривать, и теперь Минхо нужно было вернуть все в нужное русло, пока кто-нибудь не забрел на террасу, или не заметил пистолет на улице внизу, или не заметил их наверху и не начал бесполезно кричать.
— Ты врач, — ответил Секач, очевидно, истолковав риторический вопрос как актуальный. — Врачам не разрешается убивать людей, существуют правила и…
— Ну, к сожалению, я не следую всем этим правилам, — бросив быстрый взгляд через плечо на все еще закрытую входную дверь, Минхо вытащил из кармана штанов еще один шприц, засунутый так глубоко, что его пальцы чуть не разжались на полпути. — И еще, ты не мой пациент, — добавил он, оттягивая рукав мужчины, чтобы обнажить его мускулистую руку, — Я не обязан спасать тебя. Более того, ты просто пытался скинуть меня. Бьюсь об заклад, ты без колебаний отпустил бы меня, если бы наши позиции поменялись местами.
— Я… — ответ мужчины, каким бы он ни был, растворился в воздухе, как только он увидел шприц в руке Минхо. С такой силой, что Ли чуть не повалился на террасу, мужчина начал сопротивляться и пытаться вырвать свою руку из хватки Минхо, на мгновение забыв, что это единственное, что удерживает его от ужасной смерти. — Подожди, подожди, подожди, что ты…
Минхо крепче сжал запястье мужчины и бросил на него предупреждающий взгляд, позволяя действию говорить само за себя:
Прекрати сопротивляться, если не хочешь, чтобы еще одно твое запястье было сломано.
После этого мужчина перестал сопротивляться, и Минхо насладился короткой передышкой, во время которой ему удалось немного приподнять того, совсем чуть-чуть, чтобы тот мог получить доступ к одной из вздувшихся вен. К его полному разочарованию, как раз в тот момент, когда он собирался ввести иглу, мужчина начал выкручивать руку и снова открыл рот.
— Послушай, не… не делай этого, хорошо? Ты хотел договориться, верно? Давай договоримся…
— Это, — прервал Минхо, кивнув на шприц в своих руках, — подействует как снотворное, только если оно попадет в одну из твоих вен. Если это попадет куда-нибудь еще, это подействует как яд, ты понимаешь? — это было не совсем правдой, но это было испытанное заявление, позволяющее взять под контроль даже самых агрессивных пациентов. — Теперь оставайся на месте. Ты ничего не почувствуешь, падая. На самом деле, ты даже не поймешь, что ты мертв, после того, как упадешь на землю.
По мнению мужчины, быть накачанным снотворным, а затем сброшенным с крыши тридцатиэтажного здания, по-видимому, ничем не отличалось от падения замертво во время подвешивания на упомянутом здании. Итак, в следующую секунду он выпалил:
— У меня есть информация! Давай договоримся, да? Моя жизнь за информацию?
Минхо снова бросил раздраженный взгляд на мужчину.
— Я похож на босса мафии? Мне не нужна твоя «информация», какой бы она ни была. Я всего лишь врач.
— Это полезная информация! — мужчина ответил, прежде чем Минхо смог снова переключить внимание на руку мужчины, — Это о твоем друге, твоем… твоем друге-директоре.
Эти слова заставили Минхо замолчать, в результате чего шприц остановился как раз перед тем, как его кончик коснулся кожи мужчины, и его брови слегка нахмурились, когда он осмотрел закрытое лицо Секача. Наконец он спросил:
— А что насчет него?
Звук, нечто среднее между ворчанием и вздохом, сорвался с губ мужчины, когда жесткие уголки его глаз, единственная видимая черта лица, немного расслабились.
— Ты подтянешь меня, — сказал он, — и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.
— Тогда ладно, — Минхо издал громкий вздох разочарования и медленно, драматично снова поднес шприц к руке мужчины. С его губ сорвалась гримаса, когда металлическое ограждение прижалось к его горлу. Быстрее, казалось, говорило его тело, я на пределе своих возможностей. — Я все равно устал тебя держать, — признался Минхо, — я просто позволю успокоительному сделать свое дело. Ты можешь использовать свою информацию, чтобы поторговаться с тем, кто встретит тебя на другой стороне.
— Нет, нет, нет, подожди. Подожди! — мужчина задыхался, его дыхание стало быстрым и неглубоким, когда боль в сломанном запястье достигла мучительной степени. Кожа вокруг синяка уже начала опухать, покрываясь красными и фиолетовыми пятнами, и доктор внутри Минхо начал умолять освободить его, как только он бросил на него суровый взгляд. На мгновение его убийца просто выглядел как человек, испытывающий сильную боль, и на мгновение Минхо увидел только себя как человека, способного избавить его от этой боли.
Момент прошел, и взгляд Минхо наткнулся на перчатки на руке мужчины, без сомнения прикрывающие его компрометирующую черную метку.
— Твой друг, — наконец сказал мужчина, вырывая Минхо из его мыслей, — с твоим другом новый человек, верно? Высокий, темноволосый, с черными глазами?
— Да, и что? — спросил Минхо, когда приблизительный образ человека, с которым он обращался несколько дней назад, промелькнул в его голове. — Что в нем такого?
— Он сечет души! — ответил мужчина, каким-то образом умудряясь кричать и шептать эти слова одновременно, бросая панический взгляд по сторонам, как будто в пустом воздухе вокруг него могли таиться подслушивающие устройства. — Он один из нас, — продолжил он, тяжело сглотнув, — Его послали убить… убить директора SPS, но по какой-то причине, я действительно не знаю почему, он остается рядом с твоим другом. Твой друг точно знает, кто этот человек, я уверен, но твой друг в опасности, поверь мне. Ничего хорошего не выйдет из близости к Хенджину. Он тот, кто убил и предыдущего директора. Хван Хенджин, так его зовут. Клянусь, я не лгу, клянусь.
Капля пота скатилась по носу Минхо, когда он с непроницаемым лицом уставился на мужчину. Его горло пульсировало там, где металл впивался прямо в кости, боль, пробегающая по мышцам спины, казалось, усиливалась с каждой секундой, которую он проводил, удерживая мужчину, своего собственного убийцу, и уколы боли периодически пронзали запястье, напоминая ему, что даже если его ноги были достаточно сильными, чтобы твердо стоять на земле, его руки были недостаточно крепкими, чтобы поддерживать вес человека неопределенное время.
У него были все причины покончить с этим как можно быстрее. И обилие информации, которую этот человек только что вывалил на него в течение десяти секунд, стало последним гвоздем в крышку гроба.
Плотно сжав губы, Минхо, наконец, воткнул иглу в кожу мужчины и влил всю дозу в вены, тихо наслаждаясь ужасом и паникой, промелькнувшими на лице Секача.
— Я… я говорю правду! — мужчина задыхался, отчаянно пытаясь оттолкнуть иглу. Это было бесполезно. Его пальцы не могли сделать ничего, кроме дрожи, неспособные сдержать боль и ужас, пронизывающие их, и, более того, успокоительное уже поступало в его организм. — Ты гребаный ублюдок, — процедил мужчина сквозь стиснутые зубы, — Я говорю правду, ты отвратительный…
— Может, ты и говоришь правду, — ответил Минхо, убирая пустой шприц в карман, — но я никогда не говорил тебе, что оставлю тебя в живых, если ты скажешь мне правду, не так ли?
Взгляд мужчины стал жестче. Страх и уязвимость, все то, что делало его более человечным в последние пять минут, отступили, уступив место мрачному взгляду, который говорил о многом, даже когда его зубы были крепко стиснуты.
— Ты отправишься в ад, — наконец выпалил он, и губы Минхо растянулись в улыбке.
— Что ж, я обижусь, если не сделаю этого, — ответил он, — Теперь ты будешь спать спокойно, как хороший парень, когда сам спустишься вниз, не так ли?
К сожалению, мужчина потерял сознание прежде, чем Минхо смог получить хоть каплю удовлетворения от проклятий и свирепых взглядов, которые были бы брошены в его сторону. Со вздохом смирения он схватил мужчину за руку обеими руками и потащил его обратно через террасу. Это была не что иное, как пытка, предназначенная для того, чтобы сломать запястье и оставить по меньшей мере половину мышц тела болеть в течение нескольких дней, и даже когда Ли наконец бросил обмякшее тело на пол террасы, даже когда он склонился над собственными коленями, чтобы отдышаться, и вытер пот, покрывающий кожу, Минхо не мог понять, почему он не отпустил руку мужчины.
Ли мог бы легко обставить это как самоубийство, и даже если бы люди узнали, что он убивал Секача, они бы только пожали плечами, возможно, даже поздравили его и выразили свою благодарность за избавление от еще одной напасти, нависшей над их обществом. Как и у других преступников, убийство Секача без надлежащего судебного разбирательства перед присяжными было конституционно незаконным, но законы всегда были гибкими, когда дело доходило до наказания зла и восстановления мира.
«Это была просто самооборона», «Это был просто несчастный случай», «Но он был Секачем!» — все это были правильные и понятные оправдания, допустимые даже в суде.
Было легко получить прощение за убийство другого человека в обществе, которое вообще не считало их людьми.
Клятва Гиппократа, кивнул сам себе Минхо, вот что заставило его не отпускать этого человека.
Удовлетворенный этим ответом, Ли потребовалось чуть меньше минуты, чтобы вытащить наручники, которые он позаимствовал у полицейского, привязать бессознательного Секача к ближайшему столбу за неповрежденное запястье и выйти с террасы. Порванный халат доктора был снят еще через тридцать секунд, и он аккуратно перекинул его через руку, прежде чем вытащить телефон. 10:37 вечера. На две минуты дольше, чем он надеялся, это займет.
Следующее в расписании его дня: важный телефонный звонок. Продолжительность не определена.
— Хен, — сказал он, как только трубку сняли, — есть небольшая проблема.
«Что ты натворил на этот раз?» — голос Чана звучал устало, без сомнения, измотанный давлением продолжающегося расследования, и Минхо не мог не чувствовать себя немного виноватым из-за того, что свалил на него еще одну вину.
— Ты говоришь так, будто я всегда что-то делаю, — Минхо слегка усмехнулся. — Прошли годы с тех пор, как я в последний раз звонил тебе с «проблемой».
«Минхо. Что ты сделал?»
— Э… ты сейчас ничего не ешь и не пьешь, не так ли? — спросил Минхо неуверенным голосом, когда часть его уверенности улетучилась в ответ на твердый, деловой тон Чана.
«Нет. А что?»
Минхо позволил нескольким секундам пройти в тишине, прерываемой только тихим скрипом закрывающейся за ним двери террасы, прежде чем ему, наконец, удалось выпалить:
— Секач преследовал меня последние два дня, поэтому я договорился с ним о встрече для переговоров, но затем он появился с пистолетом и попытался сбросить меня с террасы, поэтому вместо этого я сбросил его. Но не волнуйся, я на самом деле не сбрасывал его, я просто накачал его успокоительным и приковал наручниками к перилам. Я дал ему довольно большую дозу, так что он будет без сознания по крайней мере шесть-семь часов. Я надеялся, что ты пришлешь кого—нибудь, кто мог бы отвезти его в SPS? — быстро вспомнив, он добавил, — Также я дал успокоительное одному из полицейских, которых ты назначил для меня, так что, если бы ты мог прислать кого—нибудь позаботиться и о нем, это было бы… э… здорово.
Чан ничего не ел и не пил, как он сказал Минхо, но, тем не менее, ему удалось захлебнуться.
«Что… что ты вообще…» — даже во время телефонного разговора Минхо мог ясно видеть каскад эмоций, которые, должно быть, сейчас разыгрываются на лице Чана: неверие, за которым следует замешательство, за которым следует гнев, все они смешались с большой долей беспокойства. — «Зачем ты назначил встречу с Секачем? Зачем тебе вообще встречаться с Секачем? Ты что, совсем с ума сошел, Минхо? Что, если бы с тобой что-то случилось, что, если бы он застрелил тебя до того, как ты смог…»
Минхо отодвинул телефон от ушей, чтобы остальные слова Чана разлетелись, как пыльца, по всему окружению, прежде чем они успеют затронуть все его чувства. Время от времени он вставлял «ага» и «хм», когда шел по коридору тридцатого этажа, бросая отсутствующий взгляд на полицейского, стоявшего под ящиком с огнетушителем. Тем временем Чан продолжал, и продолжал, и продолжал, и Минхо был совершенно уверен, что его друг не остановится, пока из его горла не вырвет все слова, а голосовые связки не будут задействованы сверх рекомендуемого уровня. Даже когда они были достаточно молоды, чтобы видеться каждый день после школы и часами играть, Чан, будучи самым старшим из них троих, взял на себя смелость использовать по крайней мере половину этого времени, диктуя все правила игры, в которую они собирались играть, что они могли делать — да, Сынмин, ты можешь собирать камни с другой стороны улицы — и чего они не могли делать — нет, Минхо, ты не можешь бросайте камни через улицу.
Позже Чан провел остаток игрового времени, читая им нотации, поскольку все упомянутые им правила были нарушены довольно последовательно.
Минхо снова прижал телефон к уху, как только поднялся в пустой лифт. Даже неодушевленные предметы в этом здании спешили вернуть его к расписанию.
«…простая глупость, вот что ты натворил», — он закончил с легким вздохом, как всегда и делал. За его словами последовал металлический скрежет, когда Чан поднялся со стула и вышел из своего крошечного кабинета в основное помещение, где работали остальные полицейские.
До ушей Минхо донеслись слабые звуки разговора, тихие хлопки и царапанье, давая ему понять, что его запрос обработан и проблема решена.
«Я пришлю несколько человек, они разберутся с беспорядком, который ты устроил», — наконец сказал Чан, возвращаясь на свое место за столом.
— Ты имеешь в виду, что навел порядок.
«Да, если нарушение законов означает наведение порядка, тогда конечно», — раздраженно ответил Чан, — «Но почему ты просто не позвонил в SPS? Они те, кто заботится обо всех этих делах с Секачами. Я слышал, что им тоже можно доверять.»
Любому другому тон Чана показался бы таким же ровным и беззаботным, как и раньше, но Минхо потребовалась всего секунда, чтобы уловить едва уловимый оттенок раздражения в этих словах. Вскоре после этого по его лицу пробежала хмурость.
— Все в порядке, хен? — наконец он спросил, слегка нахмурив брови, — Это… э… что-то произошло между тобой и… Сынмином?
Несмотря на свои лучшие намерения, Минхо не смог сохранить ровный голос и был лишен надежды, которая мелькнула в нем, достаточно маленькой, чтобы быть незаметной, но достаточно большой, чтобы заставить его слегка покраснеть от стыда. С его стороны было так неправильно и крайне эгоистично надеяться, что Чан и Сынмин поссорились. Он знал это. Он знал, что должен быть обеспокоен, если что-то пошло не так между двумя его друзьями, и, как хороший друг, Ли сам должен пытаться закрыть пропасть, которая могла образоваться между ними.
Но никакие мысли о починке предположительно разрушенных мостов не приходили ему в голову. Возможно, он все-таки не был хорошим другом. Возможно, Минхо был просто озлобленным, подавленным человеком, все еще завидующим тому факту, что двое его самых близких друзей — друзья его детства — тусовались вместе и встречались за выпивкой, в то время как его самого бросили без видимой причины. Конечно, Чан иногда тусовался с ним, но Минхо без всяких сомнений знал, что если его вынудят выбрать кого-то одного, Чан всегда примет сторону Сынмина. Минхо был аутсайдером, таким же, каким был изначально, будучи сыном экономки и все такое, и в последние два года становилось все труднее избавиться от этого чувства. Он всегда был первым во всех своих классах, Ли был самым опытным глазным хирургом в стране, но казалось, что его никто не выбирал первым — как личность, то есть, — и это беспокоило его больше, чем его стойкое «я» хотело бы признать.
Было ли так неправильно, если он хотел, чтобы двое его друзей, которые всегда опирались друг на друга, подрались, чтобы хоть раз опереться на него?
Тишину нарушил вздох, отвлекший его от эгоистичных мыслей.
«Между нами ничего не произошло», — наконец ответил Чан и пресек все дальнейшие расспросы, сменив тему разговора. — «Я отправил людей в больницу. Не усыпляй их и, прежде чем ты спросишь, нет, я не собираюсь оставлять тебя без какой-либо защиты. Я собираюсь заменить людей, которых изначально приставил к тебе, но ты будешь под защитой. В любое время.»
— Почему? — Минхо не смог даже застонать, когда вышел из лифта в коридор, где находился его офис. Не на глазах у всех медсестер, докторов и пациентов, которые видели его спокойным и улыбающимся. Ускорив шаг, он понизил голос до шепота и добавил, — Чан-и-хен, ты же знаешь, что я могу позаботиться о себе, верно? Тебе не нужно тратить ресурсы на защиту меня и…
«Что, если в следующий раз, вместо того чтобы угрожать тебе пистолетом, Секач решит просто выстрелить тебе в голову?»
— Никто не собирается стрелять мне в голову, хен, расслабься.
«Почему ты так в этом уверен?»
Минхо пожал плечами, открывая дверь в свой кабинет.
— Я лучший глазной хирург в стране.
Фырканье, которое быстро переросло в смешок, наполнило его уши, и, несмотря на все это, Минхо обнаружил, что тоже улыбается. То, что Чан смеялся, даже немного, неизменно наполняло его чувством гордости.
«Ты когда-нибудь пробовал практиковать то, что называется скромностью, Минхо?» — спросил Чан, — «Слышал, это полезно для здоровья.»
— Ах, тогда моему здоровью пришлось бы отойти на второй план, — ответил Минхо. — Я слишком много работал, чтобы сейчас скромничать о своих талантах.
«Да, это правда», — Чан кивнул и откинулся на спинку стула, устремив взгляд на пятнышко грязи на потолке у себя над головой. — «Итак, почему люди из SPS не охраняют тебя за твои показания? Ты их еще не дал, верно?»
— Нет, — Минхо решил не комментировать нетипичное использование термина «люди SPS» по отношению к единственному человеку, о котором Чан никогда бы не заткнулся. — Я сказал им, что у меня очень плотный график на эту неделю.
— Значит, ты поедешь на следующей неделе? Один из моих людей будет…
— Нет, не на следующей неделе. Мне нужно лететь в Японию на медицинскую конференцию.
Это не было ложью. На следующей неделе ему пришлось поехать в Японию — но только потому, что он посмотрел видео, где кто-то объедается японскими десертами, и ему нужно было взять немного и себе.
Чан на мгновение прикусил внутреннюю сторону щеки, пока его разум анализировал слова Минхо, просеивая ложь, чтобы добраться до скрытой за ней правды.
«Ты, случайно, не избегаешь его, Минхо?»
Насмешка, которую он получил в ответ, ответила на все его вопросы.
— Старость добирается и до тебя, Чан-и-хен, — сказал Минхо, удерживая телефон между ухом и плечом и надевая новое пальто, — С чего бы мне избегать его? Если уж на то пошло, ему следовало бы избегать меня после того, как он обращался со мной последние два года. О, подожди минутку, я забыл. Он уже избегает меня, — тихо пробормотав, он добавил, — Просто не тогда, когда ему нужны мои «услуги» для его собственной выгоды.
«Похоже, ты избегаешь его», — отметил Чан, — «и, похоже, вы, ребята, тоже недавно встретились?»
— Мы не «встречались», ты бы узнал об этом первым, — со вздохом Минхо объяснил или, скорее, разглагольствовал, — Он позвал меня к себе домой несколько дней назад, возможно, неделю назад, в тот день, когда произошло убийство в квартире. Он позвонил мне на рабочий телефон. Ты можешь в это поверить? У меня было ощущение, что он удалил мой номер или что-то в этом роде, но что ж, теперь я знаю наверняка. В любом случае, я пришел, и он попросил меня вылечить этого человека, в которого попала пуля…
«Его телохранитель.»
— Что?
Со вздохом Чан объяснил:
«Это его телохранитель. Зовут Хван Хенджин. Я не мог понять, почему он отказался отвезти его в больницу, но я думаю, ему просто нужен был повод позвонить тебе и встретиться с тобой, я думаю.»
Да, конечно. После того, как с ним обошлись, и дикой паники, которую он увидел в глазах Сынмина в тот день, Минхо был уверен, что «наверстать упущенное» было последним, о чем думал Ким. Нет, эта мысль даже не возникла бы среди всего того хаоса и гнева, которые там уже царят. Единственная причина, по которой Сынмин позвал его, заключалась в том, что он не мог отвезти этого человека — Хенджина — в больницу, и в сочетании со словами Секача, сказанными ранее, которые Минхо отклонил как чушь собачью, как только услышал их, в голове Ли начала формироваться невероятная картина.
— Чан-и-хен, — сказал он, — как много ты знаешь об этом человеке, Хван Хенджине? Есть какие-нибудь подробности о нем, откуда он взялся, как он стал телохранителем Сынмина, что-нибудь?
«Я вообще ничего о нем не знаю», — ответил Бан, — «кроме того факта, что он засранец высшего класса.»
На этот раз Чан даже не пытался скрыть свое недовольство, и Минхо сделал бы какой-нибудь дразнящий комментарий по этому поводу, вероятно, щедро добавив «ревности» или «влюбленности», если бы он не был так зациклен на словах Секача, которые больше не казались чушью собачьей. По крайней мере, не полностью. Не в силах подавить волну дурных предчувствий, медленно накатывающую на него, Минхо наконец спросил:
— Ты можешь попытаться что-нибудь разузнать о нем? Его происхождение, его семья, что угодно?
Чан уловил беспокойство Минхо еще до того, как он закончил говорить.
«Я, конечно, могу это сделать, я имею в виду — я делал это, но я ничего не нашел… но что-то не так?
Минхо открыл рот, почти готовый повторить все слова, которые сказал ему Секач, но затем медленно закрыл его снова. Его разум, казалось, раскололся прямо посередине и разделился на две половины. Один был убежден, что все это чушь собачья, и он слишком много вчитывался в отчаянные слова Секача, людей, которым нельзя доверять ни при каких обстоятельствах, а другой уже соединял точки и составлял планы по спасению Сынмина из лап Хенджина. Нет, не Хенджина. Секача. И ни одна из этих двух половинок, казалось, не была готова сотрудничать и прийти к единому выводу.
Единственная правда, которую он смог извлечь из клубка хаоса, была: ему нужно было поговорить с Сынмином.
— Все в порядке, хен, — наконец ответил Минхо, натягивая на лицо улыбку, которая, как он надеялся, будет заметна даже в его голосе, — Мне просто не нравится мысль о том, что нашего дорогого Сынминни охраняет кто-то подозрительный. И я знаю, что тебе это тоже не нравится.
«Конечно, нет. В конце концов, он мой друг. Я несу ответственность за его безопасность.»
— Да, верно, — Минхо закатил глаза. Он несколько раз говорил Чану, что чем больше тот отказывается признавать свои чувства, тем более очевидными они кажутся, но, увы, некоторые люди имеют тенденцию никогда не прислушиваться к советам врача. — Слушай, ты свободен в субботу вечером? Хочешь пойти куда-нибудь выпить?
«Ты хочешь потусоваться?» — брови Чана удивленно приподнялись. — «Тебя ведь не увольняют, правда? Минхо, ты не пытался отравить начальника или…»
— Когда это я когда-нибудь пытался отравить начальство? Ты ведешь себя нелепо.
«Ты говоришь о том, чтобы делать это раз в неделю».
— Ну, я также говорю о том, чтобы сброситься с террасы раз в неделю, — заметил Минхо, — но я этого не делаю, не так ли? Я даже не стал делать этого сегодня, хотя идея быть сброшенным была, мягко говоря, заманчивой.
«Даже не шути о чем-то подобном, Минхо», — сказал Чан, его серьезный голос вернулся в полную силу, — «Ты мог серьезно пораниться или… или даже умереть сегодня.»
— Ну и что? — Ли издал тихий смешок, входя в лифт и нажимая кнопку пятнадцатого этажа, VIP-номера. — Не похоже, что кого-то будет волновать, если я однажды действительно умру.
Слова слетели с его губ прежде, чем Ли успел осознать, что только что сказал или, что более важно, кому он их только что сказал. Минхо открыл рот, разрываясь между желанием отмахнуться от них как от шутки и желанием объяснить и извиниться, поскольку это была не шутка, но Чан опередил его, прежде чем он смог принять решение.
«Вот и все. Я не собираюсь тусоваться с тобой в субботу, извини.»
Конечно.
— Ладно, все в порядке.
«Освободи свое расписание на сегодня. Мы собираемся выпить этим вечером, и ты, Ли Минхо, собираешься поговорить.
Брови Минхо приподнялись в легком удивлении, но он сохранил легкость голоса, когда ответил:
— Возможно, я не остановлюсь, если начну говорить, просто чтобы ты знал. Это может даже немного угнетать.
«Не имеет значения. Я заеду за тобой. Семь минут тебя устроит?»
— Я не ребенок, — с усмешкой ответил Минхо, — я могу сам проложить себе путь в этом «большом плохом мире».
«Я знаю», — ответил Чан, — «но тебе это не нужно.»
Минхо толкнул дверь в номер 1503, слова Чана эхом отдавались в его голове даже через несколько минут после окончания разговора, но как только он вошел в номер, другая цепочка слов пронеслась прямо у него в ушах и заменила всю благодарность, которую он испытывал, ошеломляющим чувством смирения.
— Что ты здесь опять делаешь? — Джисон застонал и закрыл лицо руками, как будто его слова недостаточно свидетельствовали о его раздражении. — Почему бы тебе, блять, не оставить меня в покое? Ты такой раздражающий, серьезно.
Минхо сокрушенно вздохнул, с улыбкой ответил на поспешные извинения Феликса, и с его губ сорвался безудержный стон в тот момент, когда он понял, что забыл маленькую, но важную вещь из своего расписания.
Аспирин.
***
Из-за несвоевременного дождя и последовавшего за ним внезапного понижения температуры густой покров тумана накрыл весь город, вызвав резкий скачок продаж зонтов и дождевиков, и превратил разрозненное население в единую ворчливую толпу, объединенную общим недовольством погодой. Еще неделю назад Джисон твердо принадлежал к той же категории, даже заходя так далеко, что утверждал, что жаловаться на погоду, рабочее время и приступ летаргии, охвативший его тело, было его неотъемлемым правом с тех пор, как ему было отказано в еще одном из его врожденных прав — свернуться калачиком под своим мягким одеялом и слушать размеренный стук дождя по оконным стеклам. Но прямо сейчас, когда Джисон вышел из автобуса и пошел — шел — к зданию SPS, он был совершенно уверен, что никогда раньше не видел такого прекрасного утра, как это. Было бы слишком странно, подумал он, входя в сверкающие парадные двери, если бы он в этот самый момент опустился на колени и начал целовать плитки пола, вид которых уже вызывал слезы облегчения и благодарности в его глазах? С его врачом — мягко воспитанным доктором Лимом, а не с другим высокомерным — случился бы припадок, если бы он сделал что—то подобное так скоро после выписки. Его ребра, возможно, зажили сами по себе с пугающей скоростью, но новые кости все еще были хрупкими и, согласно его досье, были «не в той стадии, чтобы выдерживать физическую нагрузку выше рекомендуемого уровня» — что в основном означало, что его ребра сломались бы, если бы он сделал что-то такое простое, как становление на колени и наклон. Неважно. Перед лицом переполнявшего его абсолютного счастья невозможность небрежно плюхнуться на диван или настоятельный совет не спать на животе были просто вспышками, слишком незначительными, чтобы испортить ему настроение. Каждое малейшее движение, которое он совершал, совершенно самостоятельно, без какой-либо помощи, вызывало у него желание визжать бесконечно, а затем схватить ближайшего человека, чтобы они могли визжать бесконечно вместе. «Смотри! Смотри! Видишь, я могу ставить одну ногу перед другой, не морщась!» Он хотел сказать это охранникам, людям в вестибюле и администратору, сидящему за стойкой на первом этаже, но предпочел держать рот на замке и вместо этого одарил их всех одной из своих самых широких и счастливых улыбок. «Посмотри! Посмотри на мои руки!» Ему хотелось воскликнуть и ткнуть руками в лицо мистеру Янгу, когда они вместе входили в лифт. «Никаких трубок, никаких инъекций, ничего!» Прикусив внутреннюю сторону щеки, он сдержал слова, прежде чем они могли сорваться с его губ, и только слегка легкомысленно улыбнулся молодому адвокату. В любой другой день вопросительного взгляда, которым Хан удостоился, вместе с идеально приподнятой бровью было бы достаточно, чтобы испортить ему настроение, особенно в такую погоду, но сегодня это только заставило его улыбку растянуться шире, пока не заболели щеки. После того, как он провел больше недели, мечтая об этом самом дне, не было ничего, абсолютно ничего — даже глупого бормотания мистера Яна «чудак», — что могло бы приглушить румянец на лице Джисона. Несмотря на то, что он не был убежденным последователем концепции «любви к себе» в целом и в любой день предпочел бы сон, прямо сейчас не было никого и нигде, где бы он предпочел быть. Его счастье было прямо здесь — прямо в его собственном теле и прямо в этом здании. В следующий же момент Судьба, вечный его враг, превратила все его искренние мысли в неизбежное проклятие. Его мать всегда предупреждала его не быть слишком счастливым, и когда Джисон обогнул коридор, ведущий в кабинет Сынмина, он, наконец, убедился, что она была права: он только что проклял себя за то, что был слишком счастлив. Его шаги замедлились до спотыкающейся остановки, а глаза расширились, отражая панику и неверие, которые отразились на всем его лице, как только он увидел знакомые каштановые волосы, которые, без сомнения, пахли модным сиреневым шампунем. Как бы он ни старался, это незначительное зернышко информации засело в его мозгу, и на данный момент он просто отказался от попыток стереть его. Прежде чем презренный обладатель этих волос с ароматом сирени смог заметить его, Джисон развернулся и быстро зашагал обратно тем путем, откуда пришел. Он бы побежал и спрятался в кладовке уборщика, которая находилась на другом конце этажа, но в его нынешнем состоянии все, что Хан мог делать, это идти с такой скоростью, которая позволила бы обогнать его даже самому старому гражданину, проклинать себя за то, что не остался дома, даже когда ему посоветовали отдохнуть, и проклинать еще больше, когда услышал, что кто-то зовет его. Пожалуйста, пусть это будет Феликс или Дживон, молился он, несмотря на то, что знал, что этот голос, низкий и всегда с насыщенным оттенком, который по какой-то причине начал напоминать ему роскошные шоколадные конфеты, не принадлежал ни его вечно оптимистичному коллеге, ни щебечущей личной секретарше Сынмина. Он принадлежал самому возмутительно высокомерному и потрясающе красивому мужчине, с которым Джисон когда-либо имел несчастье столкнуться. — Джисон! — Черт, черт, — выругался Хан себе под нос, морщась между ними, поскольку ребра отказывались позволять ему идти быстрее, — Какого черта он здесь делает? — Джисон, — голос был близко, слишком близко, и он мог только застонать от поражения и замедлиться, когда Минхо, наконец, догнал его с легкостью, которая вызвала внезапный острый укол зависти в сердце Джисона. — Привет, — сказал Минхо, едва переводя дыхание, в то время как Джисон изо всех сил старался не обхватить себя руками и не захрипеть, прислонившись к ближайшей стене, — Э… ты вернулся. — Да, ни хрена себе, — пробормотал Джисон себе под нос, уже закончив разговор. — Чего ты хочешь сейчас? — Ничего особенного, — ровный голос Минхо был легким, в нем не было никаких свидетельств того, что он был затронут, даже в малейшей степени, очевидной незаинтересованностью и раздражением Джисона. — Я просто… Кстати, как ты себя чувствуешь? Я думал, тебе сказали отдохнуть неделю после выписки и… — Ты поэтому здесь, на моем рабочем месте? Чтобы ты мог повсюду следовать за мной и указывать, как мне жить, потому что, не дай бог, со мной что-нибудь случится и ты потеряешь свой шанс выжить? — Джисон прижал руку ко лбу, в то время как другая, естественно, остановилась на животе, чуть выше того места, где были сломаны ребра. — Ты самый эгоистичный человек, которого я когда-либо встречал за всю свою жизнь. Он знал, что ведет себя мелочно и подло; Минхо едва сказал ему фразу, как он взорвался, изрыгая слова обвинения, которые превратили бы в пепел каждый мост, каждую последнюю истрепанную нить между ними. И это было то, чего он хотел. Чтобы они пошли каждый своей дорогой, и ничто не заставляло их возвращаться друг к другу. Его выписали из больницы, Минхо больше не требовалось проверять его и заставлять его кровь кипеть своим спокойным голосом, и Джисону было бы все равно, если бы Ли, проигнорировав все предупреждения, дал показания и дал себя убить. Джисон нахмурился, его рука соскользнула со лба. Показания. Осознание осенило его в тот же момент, когда Минхо ответил: — Я… я здесь не для того, чтобы указывать тебе, как жить, или что—то в этом роде. Я только что дал показания о том мужчине в больнице, и Феликс показывал мне окрестности, когда я увидел тебя. Я подумал, что посмотрю, как у тебя дела. Вот и все, — вздохнув, он добавил таким же приглушенным голосом, — У меня не было намерения злить тебя или каким-либо образом беспокоить. Прости, если тебе так показалось. Джисон прикусил губу. Жар пробежал по его затылку, намереваясь заставить его почувствовать вину, которая медленно скручивала его сердце, в то время как его разум изо всех сил пытался придумать подходящий ответ. Искренние извинения и обещание оставить его в покое — это все, чего он втайне хотел от Минхо, но теперь, когда он получил одно из них, вместо чувства триумфа незнакомые эмоции терзали его грудь, разъедая тонкие слои гнева и раздражения, обнажая что-то более глубокое, спрятанное под ними. Он, наконец, оторвал взгляд от плиток, на которых был зафиксирован, и перевел его на Минхо, надеясь придумать собственное дипломатичное извинение. Как только Хан поднял глаза, они снова опустились — на этот раз не на пол, а на шею Ли. Или, более конкретно, повязка, обернутая вокруг шеи Минхо. — Что… что случилось с тобой? — его ноги двинулись вперед сами по себе, сократив короткое расстояние между ними за полшага, и, ведомые явным беспокойством, его рука потянулась к повязке, прежде чем он успел подумать о том, что делает. Его пальцы едва коснулись шероховатой поверхности, когда Минхо слегка отшатнулся, нахмурив брови и широко раскрыв глаза, когда они уставились на Джисона. Этого выражения неподдельного удивления на его лице было достаточно, чтобы Хан вышел из своего озабоченного оцепенения, опустил руку и сделал шаг назад. Он прочистил горло один раз, а затем еще пару раз, пока не убедился, что окончательно смутился и сделал ситуацию более неловкой, чем она должна была быть. К его небольшому облегчению, Минхо тоже выглядел несколько взволнованным, если судить по слабому цвету, покрывавшему кончики его ушей. Или, может быть, он был просто потрясен тем, что кто-то, кто был «явно не в его вкусе», просто решил прикоснуться к нему ни с того ни с сего. — Это… э… — начал Минхо, его пальцы бессознательно потянулись к повязке, а затем тут же опустились обратно. Значит, в ужасе. — Это результат эксперимента, который я проводил, — его карие глаза, казалось, внезапно сверкнули почти злобно, когда они заметили любопытное выражение лица Джисона. — Знаешь, прошлой ночью я пытался повеситься, чтобы найти наиболее удобный способ умереть, но это довольно быстро наскучило, так что я сдался на полпути. Но я обнаружил, что мне не нравится, когда меня душат, вот и все. Легкое любопытство уступило место чистому замешательству и беспокойству, когда брови Джисона сошлись вместе, образовав складку в центре его лба, такую глубокую, что Минхо охватило непреодолимое желание протянуть руку и разгладить ее. Он этого не сделал. Вместо этого Ли просто сцепил руки за спиной и добавил: — Это была шутка. Когда-нибудь слышал о таком? Что-то, что люди часто используют, когда их собеседник выглядит так, будто скорее похоронит себя заживо, чем поговорит с ними еще секунду? Джисон фыркнул и закатил глаза, надеясь выразить свое недовольство тем, что ему вернули его собственные слова, даже когда слабая улыбка тронула уголок его рта в ответ на крошечную самодовольную улыбку, заигравшую на полных губах Минхо. Он не думал, что это возможно, но каким-то образом Ли умудрился звучать еще более высокомерно и выглядеть еще более красивым, используя слова Джисона как свои собственные — факт, который заставил Хана в тысячный раз задуматься, почему небеса так плохо справились с личностью после того, как сделали все правильно в отделе внешности. Кто-то должен быть посажен в тюрьму за это преступление. — Итак… — начал Джисон, отводя взгляд от других аспектов нелегального существования Минхо. Белая рубашка, расстегнутая у горла, выглядела особенно хорошо. Не то чтобы Джисон пялился или что-то в этом роде; это было просто грубое наблюдение. — Допрос прошел хорошо? — спросил он, слегка повысив голос, чтобы слышать себя сквозь собственные бушующие мысли, и новая волна раздражения захлестнула его, когда мягкий смешок сорвался с губ Минхо. Что было смешного? — Да, все прошло на удивление хорошо, — ответил Ли. — Я очень рад, что встретил этого человека, знаешь, в больнице. Я получил бесплатные закуски от SPS, компенсацию за потраченное время и даже оплачиваемый отпуск в больнице. Надеюсь, у меня будет шанс сделать это снова. — Он опасный человек, Минхо. Почему ты всегда принимаешь это… — Хен. — Что? Минхо пожал плечами, засунув руки в карманы своих черных штанов. — Я старше тебя. Вообще-то, на два года. — Ну и что? — Джисон усмехнулся и скрестил руки на груди. — Я не собираюсь называть тебя «хеном» только потому, что ты старше меня или что-то в этом роде. — Это называется оказывать уважение там, где его заслуживают. Это элементарный этикет. — Ну, к твоему сведению, я не придерживаюсь этого этикета, — ответил Джисон, прямо встретив любопытный взгляд Минхо. — Чтобы получить мое уважение, ты должен его заслужить. Таков мой этикет, — сделав шаг вперед, Хан заставил свой разум сосредоточиться на разговоре, а не рассеиваться, как пыльца, под знакомым ароматом сирени, который окутал его. — Уважение, которым я обязан тебе, уже в минусе, так что, если что, ты должен проявить ко мне немного уважения, — с ухмылкой он добавил, — Зови меня хен, Минхо. В отличие от ожиданий Джисона, Ли не выглядел рассерженным или оскорбленным этими словами; если уж на то пошло, он выглядел заинтересованным, чем—то таким, каким он никогда не был раньше — по крайней мере, в его присутствии — и, несмотря ни на что, по спине Джисона пробежал трепет от того, что он удостоился этого заинтересованного взгляда. — Достаточно справедливо, — наконец сказал Минхо, и ухмылка на его губах превратилась в легкую игривую усмешку. Мгновение спустя он добавил, — Сходи куда-нибудь со мной. — Что? — Пойдем куда-нибудь со мной, — повторил Минхо, делая шаг вперед, и на мгновение все, на чем Джисон мог сосредоточиться, это держать руки скрещенными на груди, прежде чем они смогут направиться туда, куда им не следовало бы даже думать направляться. «Это все потому, что у него лицо в моем вкусе, не более того», — повторял Джисон снова и снова в своей голове, используя слова как защиту от глупых голосов, которые скандировали глупые вещи там, наверху. Вещи, которые Хана не интересовали. Он был настолько ошеломлен внешним окружением и вызванным им внутренним хаосом, что его разуму потребовалось некоторое время, чтобы осознать тот факт, что губы Минхо шевелились, что-то говоря. Заметив его невнимательность, улыбка Ли на секунду погасла, прежде чем снова вернулась к Джисону. — Сходи со мной на свидание, и я обещаю, что на этот раз я сделаю все возможное, чтобы снова заслужить твое уважение. Его голос был полон мрачной искренности, но его неестественные карие глаза блестели так, что ясно указывали на то, что от него одни неприятности — возможно, даже больше, чем Джисон изначально представлял. Хан не был дураком; он не собирался позволять соблазнить себя красивыми словами, льющимися из красивого рта, в то время как более красивые глаза смотрели на него так, словно он был достаточно красив, чтобы на него стоило смотреть. Джисон не был дураком, он не был дураком, он не был… — Джисон-хен. Он был дураком.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!