Вернутся к фанфику
20. Твои слова - моя команда.
5 сентября 2024, 07:45Сынмин не искал Хенджина.
Будучи таким измученным, каким он был сейчас, с его горящими глазами, на которые наворачивались слезы каждый раз, когда он моргал или зевал, и его голова постоянно пыталась разорваться пополам, для Сынмина должно было быть естественным погрузиться в глубокий сон, как только у него появилась возможность. Но после всей суматохи последних нескольких часов его разум отказывался даровать ему минуту покоя, и теперь даже перспектива пары минут спокойного сна казалась слишком притянутой за уши мечтой.
И вот, заверив своих коллег, что он постарается немного отдохнуть, Сынмин бродил взад и вперед по всему дому в одиночку, осматривая определенные комнаты и заглядывая в определенные ванные комнаты, надеясь мельком увидеть определенного человека. Сынмин не искал Хенджина, он бродил в сотый раз. Пропавший Секач, особенно тот, с которым он заключил Душевный контракт, был опасной вещью, и, как любой другой здравомыслящий человек, Ким должен был постоянно быть в курсе местонахождения Хенджина. Даже если он искал Хвана, это было только потому, что у него были вопросы, на которые он хотел получить ответы, определенные истины, которые он хотел объяснить. Несколько вещей, которые Ким хотел сказать и… несколько вещей, которые он хотел услышать.
С тихим вздохом он еще раз окинул взглядом пустую комнату Хенджина, прежде чем с тихим щелчком закрыть за собой дверь. Внутри все равно особо смотреть было не на что. Шкаф Хенджина, который он просматривал во время третьего раунда небрежных поисков, был битком набит дорогой одеждой, которую Секач купил в свой первый день. Смежная ванная была на удивление пустой, лишенной даже самых необходимых вещей, чего Сынмину было достаточно, чтобы заключить, что Хенджин пользовался его вещами в течение последнего месяца.
От самой идеи ему захотелось блевать — по возможности на Хенджина.
Прижимая пальцы к узлу, нарастающему на висках, Сынмин спустился обратно по лестнице и почти инстинктивно его взгляд переместился на диван перед телевизором. Однако вместо обычного обитателя дивана Chesterfield без рубашки на нем теперь сидел совершенно уставший Джисон, который первым задремал после ужина и теперь спал, крепко обхватив себя руками и свернувшись калачиком на боку. Легкая улыбка промелькнула на лице Сынмина, когда Джисон пошевелился во сне, зарываясь так глубоко в диван, как будто пытался прорыть тропинку прямо через крошечную щель.
Джисон спал как ребенок, понял Сынмин, и, что удивительно, вид его свежевыстиранных одеял на полу его совсем не раздражал. Он просто подошел, поднял их и уложил на Джисона обратно, соблюдая особую осторожность, чтобы не разбудить его в процессе. Феликс, напротив, спал так же нормально, как вел себя во время бодрствования, и Сынмин лишь немного поправил одеяло, поставил стакан воды на комод и бросил быстрый взгляд по сторонам, прежде чем выйти. Он снова оказался один в коридоре, не зная, что делать дальше, но даже при такой тишине, как сейчас, Сынмин не чувствовал себя таким одиноким, как обычно, втайне.
Было ли это то, как чувствовали доверие — на самом деле доверие — другие? Как будто тепло осветило все существо изнутри, оставляя ощущение легкости и защищенности, хотя звук собственных шагов был единственным, что ты мог слышать?
Честно говоря, Сынмин был полностью уверен, что не сможет этого сделать. Доверять кому-то, быть честным, оставлять свое сердце без защиты — это были те же самые вещи, которые разрушили его жизнь, разъедали ее прочный фундамент шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком, пока он не превратился в опустошенную версию того, кем он когда-то был.
Даже сейчас Ким не был уверен, что поступил правильно, согласившись быть честным с Феликсом и Джисоном. Это было не потому, что он боялся быть преданным. Маленькая, крошечная часть его была, да, но большая, значительная часть его была совершенно убеждена, что он подверг обоих своих коллег опасности.
Во время ужина Сынмин пытался быть настолько честным, насколько мог, в некоторых вещах — Да, Хенджин живет со мной. Нет, он не был причастен к смерти Соён, он был со мной — и не настолько честен в вещах, которые невозможно объяснить без лжи — Да, это кольца для пары, больше похожие на кольца обещания, чем на что-либо другое. Нет, Хенджин не Секач, он просто совершил несколько ошибок в жизни. Смерть Сынджэ неизбежно имела серьезные последствия, но даже когда он пытался сформулировать какой-то план борьбы с ущербом с Феликсом и Джисоном, включая такие вещи, как усиление патрулирования и возобновление допросов, Сынмин понятия не имел, как «Секачи» отреагируют — как его родственная душа отреагирует — на такую прямую, агрессивную атаку, в результате которой погибла одна из самых выдающихся фигур их группы.
Что должно было произойти сейчас? Что он должен был теперь делать?
Это был самый важный вопрос, на который Сынмин нуждался в ответах, по возможности подробных, и найти их означало найти человека, у которого они уже были.
Хенджин.
Сынмину потребовалось еще полчаса и множество ненужных дел — одно из которых включало разогревание остатков ужина, выкладывание чего-то на тарелку, а затем раскладывание всего этого обратно — прежде чем ему, наконец, удалось найти Хенджина. Во фразе «Ты найдешь это, когда будешь меньше всего этого ожидать», должно быть, есть доля правды, потому что, когда он вышел из дома, в надежде прочистить голову свежим воздухом, и решил прогуляться по своему просторному заднему двору, он почти отчаялся обнаружить какие-либо намеки на текущее местонахождение Хенджина.
И он определенно не ожидал увидеть Хенджина сидящим на краю бассейна.
Сынмин мгновенно замер, не в силах двинуться вперед, не в силах отойти. Непреодолимое желание потребовать объяснений, просить извинений, просто поговорить, обвилось вокруг него, как ниточки, притягивая его к Хенджину. В то же время отчаянная потребность защитить подобие покоя, дарованного ему предрассветными часами, заставила его цепляться за тень стены, у которой он стоял. Ким не был готов к этому разговору с Хенджином, с растущим ужасом осознал Сынмин. На самом деле, он не был готов к какому-либо разговору с Хенджином, поскольку понятия не имел, что повлечет за собой другой разговор, какие воспоминания они раскопают на этот раз, какие заветные убеждения будут разрушены.
В результате он молча стоял в тени, отбрасываемой выступами балконов наверху, вне досягаемости огней у бассейна, и наблюдал, как Хенджин поднял голову к небу и сделал глоток из бутылки, которую держал в руке. Он был все в той же одежде, в которой пришел в клуб, и его темные волосы, распущенные, развевались за спиной, отбрасываемые легким ветерком, который обычно знаменует наступление осени. В глубокой бархатной темноте ночи его кожа казалась еще бледнее, чем обычно, мозаика теней и мягкого освещения.
Хенджин выглядел как картина. Грустная, мрачная картина, которая окутывает зрителей пеленой необъяснимой меланхолии, даже если кто-то может не понимать каждого ее аспекта. По крайней мере, в случае Сынмина это было правдой. Он ничего не знал и не понимал о Хенджине; их жизни, их убеждения, сами их амбиции были настолько далеки друг от друга, насколько это было возможно. Но в тот момент, когда Хван вздохнул, поставил пустую бутылку рядом с собой, прежде чем выбрать новую из небольшой коллекции, которую он установил с другой стороны, что-то сжалось в груди Сынмина, тем не менее.
Что-то, что заставило его убрать руку со стены, за которую он держался, и сделать один — всего лишь крошечный, единственный шаг вперед.
Более того, зрелище перед ним было слишком знакомым, чтобы он мог оставаться на месте. Шесть лет назад Ким был в точно такой же позе, сидел, свесив ноги с края бассейна, прохладная вода щекотала ступни, пока он пытался выбрать между двумя неприятными вариантами, которые стояли перед ним — умереть от передозировки алкоголя или утонуть. После смерти дедушки мир больше не имел для него смысла, и до сих пор не имеет. Ким просто научился очень хорошо притворяться, что имеет.
Он узнал это выражение лица Хенджина, это, казалось бы, спокойное, но совершенно пустое выражение, которое было его маской в течение нескольких месяцев, и, возможно, это было тем, что заставило Сынмина медленно выйти из тени и направиться к бассейну.
«Что ты делаешь?» его разум начал кричать, как только он снял тапочки и позволил босым ногам коснуться голубовато-зеленых камней, окаймляющих бассейн. «Ты забыл, кто он? Что он натворил?» Обрывки воспоминаний, каждое ярче предыдущего, проносились в его голове, пока он шел, и все они были наполнены его дедушкой. Его дедушка, который не спал всю ночь, когда у него поднималась температура, который брал его с собой на пляж всякий раз, когда он слишком сильно скучал по родителям, для которых он всегда был приоритетом.
Его дедушка, которого убил Хенджин.
Сынмину не нужны были никакие доказательства небрежного замечания Сынджэ, чтобы понять, что это правда. В тот момент он почувствовал это по тому, как пальцы Хенджина сжались на его талии, по тому, как глаза Хвана немного расширились, в них плескалось что-то вроде паники, но не неверия. Не то возмущение, которое видел Сынмин, когда обвинил Хенджина в убийстве невинных, сразу после того, как они скрепили свои судьбы Душевным Контрактом.
Ничто не указывает на то, что в словах Сынджэ было что-то, кроме абсолютной правды.
Сейчас он шел к этому убийце, тому, кто погасил последний оставшийся огонек в жизни Сынмина, и хотя гнев нарастал в нем с каждым шагом, он не останавливался. Ким также не развернулся и не вернулся в дом, чтобы подготовиться к ожесточенной перепалке. Возможно, хотя бы взять свой охотничий нож.
Что ж, рассуждал Сынмин, если голоса в его голове станут громче и ярость в конце концов возьмет верх над рациональностью, он всегда может разорвать Контракт и утопить Хенджина в бассейне, прежде чем умереть самому. В конце концов, как однажды сказал Хван, возможно, все было бы лучше, если бы они просто перерезали друг другу глотки в ту первую ночь, вместо того, чтобы ввязываться в ту неразбериху, в которой оказались сейчас.
Хенджин не смотрел на него, когда тот наконец сел у края бассейна. Расстояние между ними было достаточно велико, чтобы его можно было принять за близость, хотя, возможно, это был самый близкий случай, когда они находились рядом друг с другом по доброй воле. Если, конечно, Хван не встанет и не уйдет в следующую секунду.
К тихому удивлению Сынмина, Хенджин этого не сделал. Его пустой взгляд был прикован к небу над головой, бутылка была прижата к губам, и слабый звук жидкости, обжигающей горло, был единственным, что нарушало тишину между ними. В течение нескольких долгих секунд, или, может быть, минут, ни один из них не смотрел друг на друга и не произносил ни слова. Сынмин не сводил глаз с поверхности бассейна, которая, казалось, мерцала под мягким светом искусственного освещения на заднем дворе, а внимание Хенджина лениво перемещалось между бутылкой и небом.
Когда старший опустошил еще одну бутылку и аккуратно поставил ее рядом с другими, которые он расставил рядом с собой, Сынмин, наконец, решил что-то сказать — хотя бы для того, чтобы затеять драку и вытянуть несколько слов из Хенджина, чье полное молчание было таким же тревожным, как и то, что он, по его словам, терпел.
— Ты… действительно убил моего дедушку? — спросил Сынмин таким тихим голосом, что его вопрос почти потерялся за шелестом листьев вокруг них. Он не знал точно, почему вообще задал этот вопрос, несмотря на то, что знал ответ. Возможно, часть его, без сомнения, отчаявшаяся, надеялась на извинения, надеялась услышать какое-то подобие вины в ответе Хенджина, надеялась на что-то, что объяснило бы, почему его грудь сжималась каждый раз, когда он украдкой бросал взгляд в сторону Хенджина.
Что-нибудь, что позволило бы ему видеть в человеке рядом с собой больше человека, а не монстра. Кое-что, что позволило бы ему понять.
Хенджин ничего подобного не ответил. На мгновение показалось, что он даже не слышал вопроса. Он продолжал пытаться откупорить бутылку, которую держал в руках, и когда это было сделано, он сделал глубокий глоток, который, по мнению Сынмина, был преднамеренным. Как раз в тот момент, когда он собирался повторить вопрос, вероятно, более твердым и громким голосом, чем раньше, Хенджин отнял бутылку от его губ, поставил ее рядом с собой и дал ему простой ответ:
— Да.
В слове не было ни раскаяния, ни вины. Оно было таким же пустым, какими обычно были глаза Хенджина.
— Почему? — пальцы Сынмина сжались в кулаки над коленями, когда он пытался подавить растущее разочарование и оставаться спокойным. — Почему… почему ты убил его? Если он что-то сделал не так, ты мог бы просто, я не знаю, поговорить с ним…
— Поговорить с ним? — Хван усмехнулся, в звуке было столько насмешки, что Сынмин внезапно почувствовал себя глупо. -Поверь мне, если бы разговоры могли вернуть мою семью, я бы с радостью провел всю свою жизнь, разговаривая с твоим любимым дедушкой.
— Тогда убийство моего дедушки вернуло твою семью?
Сразу же, как поезд, нажавший на тормоза, непрекращающееся пьянство Хенджина резко прекратилось. Его брови нахмурились в замешательстве, когда он медленно оторвал бутылку от губ, переведя взгляд с неба на бассейн.
— Нет, — ответил он после долгой паузы, — но я знаю, что это дало им покой, которого они заслуживали.
— Ни один родитель не был бы спокоен, зная, что руки их ребенка в крови, — сказал Сынмин. Эти слова, хотя и были адресованы Хенджину, казалось, нашли отклик и в нем, заставив Кима инстинктивно посмотреть на свои руки.
Несмотря на то, что они были чистыми и только что перевязанными, казалось, что они все еще пропитаны кровью. Это струйками стекает по складкам на его ладонях, собирается под ногтями и просачивается прямо сквозь кожу, отравляя его собственную кровь. Его мать, его милая, деликатная мать с еще более сладким смехом, обычно впадала в истерику всякий раз, когда Сынмин возвращался домой с разбитым носом или ушибленными костяшками пальцев после драки почти со всеми учениками в его школе.
Он даже представить себе не мог, как бы она отреагировала на его нынешний образ жизни, если бы была жива. Ее милый Минни, который раньше уютно устраивался в своей сотне плюшевых игрушек, теперь спал в пустой спальне с ножом под подушкой, которая уже была запятнана кровью сотен людей. Признала бы она его вообще своим сыном?
Тот факт, что в их следующей жизни его с ней ничто не связывало, теперь приносил облегчение; по крайней мере, ей не придется сталкиваться с агонией, узнав, что ее сын стал убийцей после ее смерти.
Сынмин уронил руки на колени, сжимая их в ослабевшие кулаки, когда волна одиночества захлестнула его. Объятия матери к настоящему моменту решили бы все его проблемы. Крепкие объятия, которые она обычно дарила ему, теплая смесь ванили и корицы, которая окутывала его, то, как она обычно шептала ему на ухо заверения, чтобы вытащить его из того, что тянуло его вниз. Тот факт, что он никогда не сможет испытать это снова, внезапно заставил все — каждую его мысль, каждое его действие, каждое его убеждение — почувствовать бессмысленность.
Когда все это должно было закончиться? Сможет ли он достичь такого же чувства покоя, когда это произойдет?
Его взгляд сам по себе переместился на Хенджина, как будто все ответы были там, но все, что он видел, был человек, такой же одинокий, как и он. Хван всегда носил свою уверенность как оружие, отношение «меня больше ничто не волнует», которое было единственной причиной разочарования Сынмина большую часть дней, но как только оно исчезло, Ким мог только пожалеть пустую оболочку, которую оно обнажало.
Жалко? Секача? С таким же успехом он мог бы просто взять зазубренное лезвие и самому убить случайного человека.
Игнорируя убеждения, за которые он держался, он повернулся к Хенджину. Какое это имело значение? Несмотря на всю кровь, покрывающую их руки, они оба все равно были грешниками, ничем не лучше друг друга.
— Я… я с…
— Оставь меня в покое, — прервал его Хенджин, его голос был мягким, как шепот, но все же достаточно твердым, чтобы довести дело до конца. Он крепче сжал бутылку в руках. — Если ты этого не сделаешь, — добавил он, — на этот раз я по-настоящему убью тебя.
Сынмин сглотнул и опустил взгляд в сторону бассейна, но не ушел. Даже не отодвинулся немного. Вместо этого он просто рассеянно почесал бинты, намотанные на костяшки пальцев, и сказал:
— Это мой дом. Я не уйду только потому, что ты мне так говоришь.
— Ладно, тогда хорошо, — Хенджин поднялся на ноги, немного спотыкаясь, когда волна головокружения столкнулась с онемением, охватившим все его тело. Несколько бутылок, которые он поставил на самый край, упали в бассейн с серией мелких брызг. Он даже не мог вспомнить, были они пустыми или нет. Неважно. По крайней мере, тот, что был у него в руке, был полон.
Он едва успел отойти на пару шагов от бассейна, подальше от этого приводящего в бешенство человека, из-за которого ему хотелось разорвать весь мир на части, когда чьи-то пальцы схватили его за руку и грубо дернули к себе.
— Подожди, — сказал Сынмин, в его карих глазах затеплился намек на отчаяние. Он снял те карие контактные линзы, рассеянно заметил Хенджин. — Подожди, я хочу… нет, нам нужно поговорить.
— Поговорить? — Хван нахмурился, как будто никогда раньше не слышал этого слова, но его взгляд, налитый кровью и водянистый, остался жестким, когда встретился со взглядом Сынмина. — О чем?
— О том, что произошло сегодня, — ответил Ким. Это был, пожалуй, единственный вопрос, на который у него был какой-то ответ. Крепче сжав руку Хенджина, он сделал шаг вперед и объяснил, — Насчет Сынджэ. Я знаю, что мы не планировали убивать его, и я знаю, что он значил для тебя, но ты не можешь просто… ты должен помочь мне…
— Я не должен ничего делать, — слова Хенджина, несмотря на то, что они невнятно перекликались, по-прежнему были неумолимо резкими. — И последнее, что я собираюсь делать, это помогать кому-то вроде тебя, — тяжело дыша, он помолчал пару секунд, прежде чем продолжить гораздо более мягким голосом, — Знаешь, я почти начал думать, что ты другой, что, возможно, я был неправ, сравнивая тебя с твоим дедушкой, несмотря на то, что ничего о тебе не знал. Я… я хотел понять тебя, понимаешь, — его зрение то прояснялось, то расплывалось, когда он моргал.
Хван почувствовал, как что-то влажное стекает по его щеке, но он проигнорировал это. Мускул на его челюсти дрогнул, когда Хенджин сделал шаг к Сынмину, заставляя его отступить назад, и он не упустил из виду, как напряглись пальцы, все еще сжимавшие его руку.
— Но ты, — сказал он, и его голос утратил всю свою прежнюю мягкость, — ты худший человек на свете.
Слова задели. Это разрушило все подобие облегчения, которое Джисону и Феликсу удалось подарить Сынмину, вонзив занозу так глубоко в его сердце, что ничто другое никогда не могло до нее добраться, не говоря уже о том, чтобы вытащить. Он пришел сюда, чтобы затеять драку, вступить в спор, который позволил бы ему выпустить весь свой гнев за один раз, но теперь, когда Хенджин дал ему это, теперь, когда Хван смотрел на него с обвинением и яростью в темных глазах, Сынмин обнаружил, что у него нет ответа. Он был настолько измотан во всех отношениях, что даже не мог подумать об этом.
Поэтому он просто слушал — и принимал все, что в него бросали.
— Как… как ты можешь быть таким гребаным эгоистом, что даже на одну ночь не можешь забыть о своих собственных интересах, о своих желаниях и оставить меня, блять, в покое? — Хенджин продолжил, его голос становился все громче и больше с каждым словом. Молчание Сынмина только еще больше раздражало его. — Тебе нужна моя помощь, не так ли? Ты хочешь знать, что сейчас произойдет, верно? — он прошептал, — Я скажу тебе, что произойдет.
— Как только он узнает, что Сынджэ мертв, был убит агентом SPS, он больше не собирается прятаться. Хен собирается отомстить, и поверь мне, когда он покончит с тобой, ты даже не сможешь молить о смерти, которой так отчаянно желаешь. Ты хотел встретить свою вторую половинку, верно, вытащить его из логова? Поздравляю. Ты только что обрек всех, кто тебе дорог.
Когда-то было бы слишком легко заявить, что ему больше не о ком заботиться. Но сейчас все, о чем мог думать Сынмин, это о Джисоне и Феликсе, мирно спящих в его доме, о Минхо, работающем в больнице, поскольку по выходным у него ночные смены, и о Чане, который, надеюсь, тоже сейчас спит. И в результате все, что Сынмин мог сделать, это проглотить свою гордость и ответить:
— Я знаю, я знаю, что подверг всех опасности, но именно поэтому мне нужна твоя помощь, чтобы…
Бутылка в руке Хенджина упала на землю, разбившись на миллион осколков на подстриженной траве, и Сынмин вздрогнул, остальная часть его отчаянной мольбы перешла в тихий вздох, когда Хенджин грубо схватил его за руки.
— Ты что, потерял свой гребаный разум? — спросил Хенджин, его дикие, налитые кровью глаза шарили по лицу Сынмина.
Расстояние между ними, уже не такое большое, как им хотелось бы, пропахло алкоголем, отчаянием и горем, и Хенджин непреднамеренно сильно впился пальцами в плоть рук Сынмина.
— Почему ты просишь меня о помощи? — он продолжил шепотом, — Ты… ты был тем, кто сказал мне, что не будешь выпрашивать у меня обрывки информации, так почему… «Почему ты заставляешь меня сходить с ума еще больше?» На случай, если ты забыл, я тот, кто убил твоего дедушку. Знаешь, мне понравилось убивать твоего дедушку, мне нравилось смотреть, как он молит о пощаде так же, как он заставил меня молить о пощаде, как он заставил умолять мою семью. Мне нравилось этим заниматься, ты понимаешь? И я бы сделал это снова, если бы у меня был шанс, так что не проси меня о помощи… потому что я не собираюсь тебе ее давать.
Этого должно хватить. Это должно убрать все, что засоряло рациональную часть мозга Сынмина и превратить его в эту жалкую версию самого себя, которую Хенджин едва узнавал. Прямо сейчас, после всего, что произошло, все, чего хотел Хван, это чтобы его оставили в покое. Все, чего он хотел, это чтобы Сынмин ушел. Ушел, потому что, учитывая то, как его собственные руки отказывались освободить того, он был явно неспособен отпустить Сынмина сам.
Жалко.
Вопреки ожиданиям Хенджина, Сынмин не вырвался из его объятий и не попытался отступить, как он обычно делал, когда они подходили слишком близко. Вместо этого все лицо Кима сморщилось, беспомощность проступила в каждой черточке, и Хенджин почувствовал, как что-то сдавило у него в груди, когда слезы неудержимо потекли из стеклянных карих глаз Сынмина.
— Перестань плакать, — процедил Хенджин сквозь стиснутые зубы, сопротивляясь желанию грубо встряхнуть Кима. — Ты… ты самый жалкий человек, которого я когда-либо видел, знай. Ты ведешь себя так высокомерно, как будто знаешь все на свете, но всякий раз, когда что-то идет не так, все, что ты делаешь, это плачешь, как какой-нибудь жалкий маленький ублю…
— Что же мне тогда делать? — гнев снова всплыл на поверхность разума Сынмина, когда он вытирал слезы, текущие по его лицу. — Я знаю, что я жалок, — сказал он, устремив на Хенджина водянистый взгляд, в котором, казалось, тлел огонь, — Я знаю, что не должен стоять здесь и просить твоей помощи, я знаю, что должен ненавидеть тебя, но… но я не могу.
Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, Сынмин сжал пальцы в кулаки и прошептал:
— Я не забыл, что ты Секач, что ты тот, кто убил моего дедушку, и поверь мне, когда я говорю, что никогда не прощу тебя за это. Для меня он по-прежнему тот человек, который дал мне новую жизнь, и пока у меня нет доказательств, я отказываюсь сомневаться в нем. Но прямо сейчас ненависть к тебе не вернет его, ничто не вернет его, и я не хочу тратить свое время на ссоры с тобой, когда люди, о которых я забочусь, в опасности.
— Люди, о которых ты заботишься, убили единственного человека, о котором я заботился, — указал Хенджин, комок в его горле сжимался с каждым словом, — Назови мне хоть одну вескую причину, почему я должен помочь тебе сохранить их безопасность, когда все, чего я хочу, это вышибить мозг Феликсу из его собственного гребаного пистолета.
— Не смей прикасаться к нему, — предупредил Сынмин. — Он пытался защитить меня, ему пришлось убить Сынджэ, потому что, если бы он этого не сделал, Сынджэ убил бы меня. Он бы убил нас обоих, — игнорируя боль, вспыхивающую под крепким захватом его рук, он позволил своему пристальному взгляду пронестись по лицу Хенджина, ища любой след рациональности под всей этой яростью. — Я могу помочь тебе, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, как будто он пытался приручить дикое животное, — Я могу помочь тебе выбраться из всей этой передряги.
— Помочь мне?
— Да, — Сынмин кивнул, поспешно вытирая последние слезы, чтобы казаться контролирующим эмоции, которые он явно потерял, и не выглядеть более жалким, чем он уже был. — Я могу… я помогу тебе, — ответил он. — Я знаю, тебе не нравится работать на мою вторую половинку, Минджэ, или Хенджэ, или как там его, блять, зовут, и я знаю, чего ты на самом деле хочешь, так это начать новую жизнь со своей второй половинкой.
Не дожидаясь никакого ответа на свои заявления, которые были просто отчаянными домыслами с его стороны, он добавил:
— Если ты поможешь мне защитить всех, я клянусь, что буду защищать тебя в ответ. Я… я помогу тебе обрести ту жизнь, которую ты хочешь, я помогу тебе уехать из страны с твоей второй половинкой, я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь. Бери все, что захочешь. Просто сделай что-нибудь, просто… просто отвлеки его внимание от них, и я клянусь, я обещаю, что сделаю что угодно взамен.
Несмотря на то, что он все еще был на ногах, с таким отчаянием, с каким звучал его голос, Сынмин с таким же успехом мог умолять на коленях. Но каким бы слабым или уязвимым он из-за этого не казался, он имел в виду все, что говорил. После того, что случилось с Соён, он не собирался рисковать. Ким бы убил, он бы умолял, он бы пожертвовал своей жизнью, если бы это означало, что Сынмин сможет уберечь их всех. Если бы это означало, что ему больше не придется видеть, как кто-то умирает.
— Что угодно? — спросил Хенджин шепотом, и его взгляд немного смягчился, когда он скользнул по лицу Кима, заметив явное отчаяние, отразившееся на нем. Его хватка на руках Сынмина немного ослабла, но не ослабла, и Ким почувствовал, как дыхание застряло у него в горле, когда большие пальцы Хенджина прошлись по ткани его рубашки, круговыми движениями обводя синяки, расцветающие под ними. — Ты сделаешь что угодно? — Хван спросил снова.
Сохраняя твердую решимость, Сынмин кивнул.
— Все, что угодно. Все, что тебе нужно, это твое. Деньги, новая личность, новое место для жизни, просто скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю…
— Переспи со мной.
Сынмин замолчал, его голос оборвался, как пластинка, внезапно остановившаяся на полпути, и все, что он мог делать, это смотреть широко раскрытыми глазами и в замешательстве, когда Хенджин наклонился ближе.
— Переспи со мной, — прошептал он в губы Сынмину, его голос был мягким, как будто Хван умолял самого себя. — Если тебе удастся отбросить свое отвращение и переспать со мной, на одну-единственную ночь, я забуду, кто ты, с кем ты связан. Если тебе удастся добиться этого, Ким Сынмин, ты станешь моим новым хозяином, и твои слова… твои слова будут единственной командой, которой я когда-либо последую.
***
Хенджин не ожидал, что Сынмин примет его предложение. На самом деле, он вообще не ожидал, что сам предложит что-то подобное. Из-за горя, давящего на его разум, и алкоголя, парализующего тело, Хван, очевидно, потерял способность переводить свои запутанные мысли в связные, рациональные слова и действия. Он собирался пожалеть об этом, часть его знала, что он пожалеет об этом, но это не помешало ему схватить Сынмина за запястье и увести его обратно в дом, как только тот сказал: — Хорошо. Было странно, возможно, достойно изучения, как легко Хенджин потерял контроль над своими чувствами после принятия Сынмина, как будто в сочетании со смертью Сынджэ это стало последним катализатором, который освободил что-то глубоко внутри него. Теперь у него не было никого, кому он был бы предан — ни Сынмина, ни своей второй половинки — и ему больше нечего было бояться. Даже смерть была бы гораздо предпочтительнее, чем мучительная боль, которую ему пришлось вынести. Когда они вошли, в доме было совершенно тихо, если не считать мягкого щелчка датчиков движения, которые одна за другой включались над их головами, когда они проходили по просторному и излишне длинному коридору. Перед глазами у Хенджина все расплывалось, из-за чего он несколько раз слегка спотыкался, пока шел к лестнице, и рефлекторно он крепче сжал запястье Сынмина. Она была тонкой, рассеянно осознал он. Даже не потребовалось бы большой силы, чтобы сломать ее одним поворотом. Но в тот момент, когда алкоголь и отчаяние овладели его разумом, все, что Хенджин хотел сделать, это провести рукой по ладони Сынмина и переплести их пальцы вместе, почувствовать чье-то тепло, проникающее в его собственную кожу, почувствовать… что-то. Подъем по лестнице был еще более сложным, ступени внезапно удваивались, утраивались и снова удваивались, и Хенджин разбил бы себе лицо на первой площадке, если бы в последнюю секунду не схватился за перила. К счастью, ему удалось найти свою комнату и добраться до нее без каких-либо происшествий. Он втащил Сынмина внутрь, пинком захлопнул дверь, а затем повернулся к нему лицом. Пустое, отрешенное выражение, которое он обнаружил на лице Сынмина, отправило его разум на новый уровень отчаяния, которого раньше даже не существовало. — Тебе так противна идея переспать со мной? — прошептал Хенджин, положив руку на дверь рядом с головой Сынмина, чтобы в конечном итоге не упасть на него. — Ты не думал дважды, ни о чем, прежде чем просить меня о помощи, но сейчас у тебя такой вид, будто ты скорее покончишь с собой, чем позволишь мне держать тебя за руку еще мгновение, — чтобы подчеркнуть свою точку зрения, он опустил взгляд на свои пальцы, которые все еще были обернуты вокруг запястья Сынмина, и на то, как Ким в ответ сжал свою руку в крепкий кулак. Сынмин тяжело сглотнул. — Просто покончи с этим, — сказал он, не отрывая взгляда от полоски лунного света на полу. — Ты хотел переспать со мной в обмен на свою помощь, я принял твое предложение. Делай сейчас все, что хочешь, мне все равно. «Это не ответ на мой вопрос», — хотел сказать Хенджин, но промолчал. В конце концов, он знал, что не получит другого ответа, даже если бы и тот ответил. Сделав неуверенный шаг в сторону от Сынмина, он обеими руками откинул назад свои длинные волосы, немного моргнул, чтобы сфокусировать зрение, а затем махнул рукой в сторону одинокой кровати в центре своей комнаты. — Иди сядь. Сынмин взглянул на Хенджина и пару секунд удерживал его взгляд, прежде чем медленно выполнить данную ему команду. Кровать, которую он купил всего за несколько дней до того, как Хенджин ворвался в его относительно мирную жизнь, могла похвастаться богато украшенными стойками по всем четырем углам, затейливо украшенными вьющимся плющом и пятилепестковыми цветами, которые, казалось, распускались из эбеново–темного дерева. Изогнутое изголовье кровати было столь же впечатляющим, его полированная поверхность напоминала гобелен с реалистичными мотивами, и когда Сынмин присел на край кровати, сцепив пальцы на коленях, часть его чесалась прикоснуться к мягким простыням, которыми он заменил предыдущие атласные. Это была самая дешевая кровать из всех в особняке, но по какой-то причине именно ею он гордился больше всего. Еще один осколок его гордости, теперь раздавленный. Сынмин смотрел прямо перед собой, его взгляд скользил по шаткой грани между готовностью и неповиновением, и отказался отводить глаза, когда Хенджин подошел к нему, пальцы перебирали пуговицы его рубашки с той же неуклюжестью, которая подчеркивала остальные его действия. Он казался полностью вышедшим из-под контроля, расстроенным, как хищник, впервые вышедший из клетки, и хотя ему удавалось сохранять безразличный вид, кровь громко стучала в ушах Сынмина, когда Хенджин уронил футболку на пол и остановился прямо перед ним. Тогда Киму пришлось отвести взгляд. Не то чтобы он раньше не видел Хенджина без рубашки. На самом деле, Хван в рубашке в доме, вероятно, был более редким зрелищем из них двоих. Но в тот момент вид обнаженной кожи Хенджина так близко от него заставил Сынмина захотеть убраться подальше, подальше от неизбежного, подальше от всего. Он не хотел этого. Ким совсем этого не хотел, и на этот раз его мыслями руководило не отвращение. Это было что-то более глубокое, что-то более интуитивное, страх, о существовании которого он даже не подозревал. Холодный пот выступил у него на лбу крошечными капельками, по рукам пробежала цепочка мурашек, вызывая мурашки по коже и заставляя его пальцы немного дрожать, несмотря на то, как сильно он их сжимал, и когда Хенджин положил руку ему на плечо, Сынмину просто захотелось умереть на месте. «Сделай это ради них», — заговорила крошечная часть его, «Сделай это для них. Это всего лишь одна ночь, и когда наступит рассвет, тебе больше не придется умолять. Ты будешь контролировать ситуацию. Сделай это ради них. Спаси их» — Ложись, — давление руки Хенджина на его плечо было на удивление нежным, но достаточно твердым, чтобы уложить его на кровать. Несмотря на то, что Сынмин был на грани откровенной панической атаки, он заставил себя сохранять спокойствие, прижимаясь спиной к мягкому матрасу, но ощущение большого пальца Хенджина на своей ключице, выглядывающего из-под ткани рубашки, сделало это невозможным. Они действительно собирались это сделать. Он видел это по тому, как Хенджин смотрел на него, его глаза с красными ободками были темными и наполненными глубоким, необузданным желанием. В том, как пальцы Хвана прошлись по его плечу и скользнули по горлу, тепло его прикосновения было таким сильным, что Сынмину показалось, что его кожа горит. В том, как его собственное сердце колотилось о грудную клетку, в том, как адреналин пульсировал в его венах вместе с кровью, в том, как его разум отказался от разработки плана побега. Даже они знали, что на этот раз победы не будет. Хенджин приподнял лицо Сынмина большим пальцем за подбородок и мгновение изучал его. Желание одолевало его, побуждая взять то, что предлагалось, поскольку терять ему все равно было нечего, но независимо от того, как сильно он хотел уступить, Хенджин понял, что не может. Он хотел переспать с Сынмином, в этом не было сомнений, и Хван солгал бы, если бы сказал, что не фантазировал о поцелуе младшего, о том, чтобы присвоить эти губы себе, о том, чтобы затащить Сынмина в свою постель и превратить его в месиво, которое только он мог собрать воедино. Но не так. Это сделало бы его ничем не лучше Чжона, который использовал людей для удовлетворения своих собственных потребностей и все это время бесплодно желал чего-то большего. Хенджин отпустил Сынмина. Ошеломляющий кайф от алкоголя несколько покинул его организм, и когда Хван убрал руку от лица младшего и отошел на другую сторону кровати, все, чего он хотел, это проспать остаток своей жизни. Больше не было ничего, ради чего стоило бы просыпаться. — Что ты делаешь? — Сынмин выдохнул, с трудом принимая сидячее положение и явно не в состоянии скрыть свое удивление от того, что внезапно лишился обжигающего жара, охватившего его тело. — Ты не собираешься… — он не смог заставить себя закончить остаток своего вопроса. Хенджин повернулся к нему, подперев голову локтем, и пробежал взглядом по телу Сынмина, прежде чем снова найти его лицо. — А ты думал, что я собираюсь делать? — спросил он, но прежде чем Сынмин смог ответить, Хенджин с тихим вздохом откинул голову на подушку и добавил немного более мягким, усталым голосом, — Я не монстр, знаешь ли. Ким понятия не имел, как реагировать на что-то подобное. Должен ли он был выразить свою благодарность за оказанную ему небольшую милость? Должен ли он был извиниться, поскольку не ожидал ее получить? Или он должен был злиться, поскольку элементарные акты человеческой порядочности — это не то, за что следует быть благодарным или извиняться в любом случае? В конце концов, он ничего не сказал и только наблюдал за Хенджином настороженным взглядом, когда тот натянул одеяло на свое тело и снова повернулся к нему лицом. — Ложись и спи, — сказал Хенджин. Сынмин этого не сделал. Когда секунды превратились в минуты, а младший не отходил от изголовья кровати, за которым, по-видимому, пытался исчезнуть, Хенджин вздохнул и устремил взгляд на жемчужно-белый потолок над головой. — Я знал, что ты не сможешь этого сделать, — сказал он. — Ты… ненавидишь меня так сильно, что даже спать со мной в одной кровати, должно быть, вызывает у тебя желание блевать, верно? — не дав ему времени ответить, Хенджин повернулся в другую сторону и добавил, — Теперь ты можешь идти. Мы поговорим о том, что делать дальше утром. Просто оставь меня сегодня вечером в покое. Дай мне эту одну ночь, чтобы погоревать как следует, и, клянусь, я снова превращусь в машину, которую все от меня ожидают. Хенджин даже не знал, к кому была обращена его безмолвная просьба — к Сынмину, Судьбам или к самому миру. Он натянул на себя пуховое одеяло, надеясь, что его тепло хоть немного развеет полное опустошение, которое он чувствовал, и устремил затуманенный взгляд на край тяжелых штор, занавешивающих окна. Он не заснул сразу, а вместо этого ждал. Ждал, чтобы услышать слабый шелест простыней и тихий щелчок двери — звуки, которые могли бы сигнализировать об уходе определенного человека. Ждал, когда, наконец, останется по-настоящему один, чтобы позволить остаткам своих слез пролиться — если, конечно, они еще остались. Вместо этого он почувствовал, как прогнулся матрас рядом с ним. И ему всегда было бы стыдно за то, как он переметнулся на другую сторону, чуть не свернув себе шею в процессе. Вид Сынмина, лежащего рядом с ним, рассеял все вопросы, которые были у Хенджина. Несмотря на то, что Ким держался на самом краю, его взгляд был устремлен в потолок, а одеяло натянуто до груди, одного факта, что он не ушел, несмотря на то, что ему предоставили выбор, было достаточно, чтобы в сердце Хенджина зажглась искра надежды. В этот момент он был в отчаянии, возможно, не лучше самого Сынмина, но пока последний пытался спасти людей, которые были ему небезразличны, Хенджин в кои-то веки пытался спасти себя. Найти веревку, за которую он мог бы ухватиться, найти что-то, что снова привязало бы его к этому миру. Несколько минут они сидели в тишине, их тела были как можно дальше друг от друга на огромной кровати, в то время как их умы были заняты только мыслями друг о друге. Рассвет только показался на горизонте, обозначенный слабым свечением, просачивающимся из-за занавесок, и рассеянным щебетом нескольких птиц, которые уже начали беспокоиться о том, как пережить этот день. Учитывая, насколько они оба устали, предрассветного затишья должно было хватить им, чтобы уснуть, но вместо этого оказалось, что сон был последним, о чем они думали — по крайней мере, для Сынмина. Он поерзал под одеялом, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, как будто один скрип мог оповестить весь мир о том, что он сейчас делает, с кем он лежит рядом. Инстинктивно Ким бросил быстрый взгляд в сторону Хенджина — только для того, чтобы снова поднять взгляд к потолку, когда обнаружил, что тот уже пялится. — Ты можешь перестать так на меня смотреть? — сказал Сынмин, стараясь говорить ровным голосом. — Ты меня пугаешь. Хенджин не ответил. Вместо этого он просто смотрел на него еще пару минут, прежде чем, наконец, спросить голосом мягким, как шепот: — Что ты делаешь, Сынмин? — его глаза, полные безмолвной мольбы, которую не могли передать его сонные слова, пробежали по лицу Кима. — Зачем ты это делаешь? — Ты сказал, что поможешь мне, если я пересплю с тобой одну ночь, — ответил Сынмин. — Вот почему я это делаю. — Это единственная причина? Младший сглотнул. То, что должно было быть достаточно простым ответом, казалось, застряло у него в горле, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы выдавить это. — Да, — сказал он, часть его остро осознавала, что это ложь. После этого Хенджин долгое время ничего не говорил, его затянувшееся молчание заставляло Сынмина украдкой бросать на него быстрые взгляды в надежде, что он, возможно, заснул. Может быть, тогда ему стало бы легче дышать. Но Хван продолжал смотреть на него, моргая так медленно, что иногда почти казалось, что он. Он немедленно снова повернулся лицом к потолку, как только вспомнил, что всегда говорил его дед: Никогда не поворачивайся спиной к своим врагам. Враги? Так вот кем они были? «Да», — сказала часть его, и тут же другая часть спросила, «Тогда зачем ты здесь, Сынмин?» — Знаешь, — сказал Хенджин, привлекая внимание Кима к своему голосу, прежде чем он смог сосредоточиться на тех, кто спорил у него в голове, — моя мама рассказывала мне историю. Давным-давно. Сынмин взглянул на него с озадаченным выражением лица. К счастью, на этот раз Хенджин не пялился на него. Его глаза были закрыты, черты лица разгладились, и Сынмин мог поклясться, что увидел легкую улыбку, промелькнувшую в уголках рта Хенджина. Насколько он был пьян прямо сейчас? Тихо прочистив горло, Ким снова обратил свое внимание на неинтересный потолок. Матрас изгибался точно по контурам его тела, пуховое одеяло давало ему именно то количество тепла, в котором он нуждался, и вскоре глаза Сынмина тоже начали тяжелеть, его тело медленно сдавалось от физических и умственных нагрузок, которые ему приходилось терпеть. Он бы почти заснул, рядом с Секачем, если бы не Хенджин, чьи пьяные привычки, очевидно, включали рассказывание сказок на ночь. — Моя мама часто говорила мне, — сказал Хенджин, рассеянно поворачиваясь к Сынмину, хотя его глаза оставались закрытыми, — День… и Ночь… они родственные души. Множество мифов и историй было построено вокруг идеи родственных душ, почти во всех из них столько же правды, сколько миража на горизонте, и хотя он провел почти все детство за чтением — конечно, когда не играл с Минхо и Чаном, — Сынмин не слышал эту конкретную историю раньше. Он молча ждал продолжения Хенджина и приказал своему разуму оставаться бодрым, чтобы он мог обработать каждое слово. — День была предвестником жизни, — сказал Хенджин, его голос был таким монотонным, а слова произносились так неравномерно, что это заставило бы разъяренного быка уснуть, — У нее… у нее были карие глаза — нет, золотистые глаза — карие глаза с янтарными крапинками, да, и ее прикосновения были теплыми и мягкими, и она была — она была хорошенькой. Потрясающе… красивой. Но ей было одиноко и нужен был компаньон, кто-то — кто-то, кто понял бы ее и снова сделал бы счастливой. — Ночь, с другой стороны, — продолжил он, — был темным. У него были темные глаза, что пугало большинство людей, поскольку люди ненавидят долго смотреть в темноту — и он носил темную одежду, и люди думали, что Ночь-монстр. Никто не любил Ночь. Но он тоже был одинок и хотел, чтобы кто-нибудь полюбил его. Он встретил День на вечеринке, организованной Судьбами, и они влюбились друг в друга. — Что случилось… потом? — спросил Сынмин, когда Хенджин замолчал дольше, чем было необходимо для драматической паузы. — Судьбе это не понравилось, — ответил Хенджин, сдвинув брови в небольшую морщинку. Было неясно, пытался ли он вспомнить точные детали истории или был недоволен теми, которые он сделал. — Они знали, что День и Ночь — родственные души, но если бы они собрались вместе, это изменило бы порядок в мире. Поэтому они заставляли их держаться порознь каждый день. Но День и Ночь они… они любили друг друга слишком сильно, — голос Хенджина стал мягче, чуть громче шепота. — Они решили встречаться друг с другом каждый день, дважды, когда Ночь ложится спать, а День просыпается, и когда День ложится спать, а Ночь просыпается. — Рассвет и закат? Хенджин кивнул в полусне, улыбка на его лице стала немного шире. Его мать тоже улыбнулась ему, когда он все понял, ее улыбка была такой снисходительной и теплой, что холодная зима внезапно показалась намного более терпимой. — Рассвет и закат, — сказал он, его мысли отвлеклись, чтобы догнать воспоминание о лице его матери. — Вот так они… После этого Хенджин замолчал и молчал так долго, что Сынмин пришел к выводу, что время рассказов закончилось. — Это была… это была хорошая история, — пробормотал он себе под нос и через несколько секунд, прежде чем смог даже остановить себя, спросил, — У тебя есть еще? Затем Сынмин повернулся к Хенджину, на кончике его языка вертелись оправдания. Он спросил только потому, что не мог заснуть рядом с Секачем, и поэтому ему нужно было что-нибудь, чтобы скоротать время. Он спрашивал только потому, что ему нравились истории, какими бы ненадежными ни были источники или рассказчик. Ким спрашивал только потому, что из всех вопросов, которые крутились у него в голове, этот казался самым безопасным. Он понял, что ему не стоило так волноваться. Потому что Хенджин уже заснул. И на этот раз Сынмин был единственным, кто не мог не пялиться. «Что я вообще делаю?» спросил он себя, когда его взгляд задержался на лице Хенджина, отмечая слабые розовые пятна, разбросанные по щекам и носу Хвана — верные признаки сильного опьянения — и отечность вокруг его обычно острых глаз — верный признак глубокого страдания. Часть его осознавала, что именно Хенджин убил его дедушку, возможно, ему даже нравилось делать это, как он утверждал ранее, но по какой-то необъяснимой, разочаровывающей причине сдерживать ненависть становилось все труднее, тем более что он не мог стереть память о Секаче, тихо плачущем на заднем сиденье рядом с ним. Несмотря на то, что Хван пытался заглушить свое горе алкоголем, учитывая то, как у Сынмина немного кружилась голова от одного только вида Хенджина, спящего рядом с ним, не было бы слишком надуманным предположить, что он тоже был пьян. Не от алкоголя, конечно, а от чего-то другого. Чего-то, что заставляло его придвинуться немного ближе к Хенджину, что-то, из-за чего было невозможно оторвать взгляд от лица Хвана, что-то, что заставляло его сердце колотиться где-то в центре горла, хотя он ничего не делал, только лежал. Должно быть, он сошел с ума. Нет, Ким сошел с ума, потому что вместо того, чтобы уйти, Сынмин обнаружил, что его тянет к Хенджину, его дергают за ниточки любопытства, замешательства и разделяемого горя. Его пальцы медленно потянулись к рукам Хвана, одна из которых покоилась между ними, и по его лицу пробежала хмурая гримаса, как только он заметил красновато-фиолетовые синяки на бледном запястье Хенджина. Должно быть, из «наручников». Несмотря на то, что он, казалось, потерял всякий контроль над своей рациональностью, Сынмин все же сумел остановить себя, прежде чем он на самом деле прикоснулся к Хенджину или сделал что-то столь же нелепое. Он положил свою руку рядом с рукой старшего, белизна его собственных забинтованных костяшек и пальцев резко контрастировала с красным оттенком синяков Хенджина, в то время как смертельный блеск Кровавых колец связывал их вместе. — Прости, — неожиданно для себя прошептал Сынмин, и хотя часть его отшатнулась в крайнем отвращении, другая крошечная часть его вырвалась вперед. — Я никогда не хотел, чтобы что-то из этого произошло. Я действительно не хотел разрушать чью-то жизнь, чтобы спасти свою. Он остро осознавал, насколько лицемерным было его заявление. Как однажды заметил Хенджин, Сынмину понравилась идея превратить Секача в своего собственного сторожевого пса, и он солгал бы, если бы сказал, что испытывал хоть какую-то жалость к Секачам, которых он убивал на протяжении последних шести лет. Акт убийства был для него не более чем сделкой, в которой он заплатил за свое выживание кусочками своей души. Отдал свой рассудок только для того, чтобы Ким мог прожить еще один день и желать смерти. Но затем в его жизнь ворвался Хенджин, такой же Секач, как и все остальные, но настолько непохожий, что в равной степени вызвал гнев и любопытство Сынмина. Чувство неправильности, которое когда-то заставляло его колебаться, казалось, отошло на второй план, и теперь, каждый раз, когда он был с Хенджином, Ким просто разрывался между желанием узнать больше и желанием не знать ничего. «Что там вообще было знать?» — его дедушка сказал бы ему, будь он здесь: «Все тесаки одинаковые. Бесчувственные монстры.» Сынмин верил этим словам шесть лет. Но монстры ведь не плачут, не так ли? У монстров не было людей, о которых они заботились, монстры не испытывали никаких эмоций, монстры не истекали кровью. Но человек, лежащий рядом с ним, казалось бы, крепко спящий, с опухшими глазами и ушибленными запястьями, не соответствовал ни одному из этих критериев, и Сынмин не мог понять, означало ли это, что что-то не так с ним конкретно или что-то не так с миром. — Что мне теперь делать? — Сынмин прошептал и едва слышным голосом, как будто признавался в постыдном грехе у алтаря, добавил, — Я не думаю, что ненавижу тебя. Через несколько минут над горизонтом забрезжил рассвет, постепенно заливая пейзаж мягким градиентом цветов — глубокий синий, переходящий в нежные оттенки золотого и оранжевого. К тому времени, когда солнце начало выглядывать из-за горизонта, теплое золотистое сияние просачивалось сквозь щели между тяжелыми шторами, Сынмин уже заснул рядом с Хенджином. Их груди поднимались и опускались в устойчивом ритме, синхронно друг с другом, на их гладких чертах было написано абсолютное спокойствие, а в пространстве между ними — которое сокращалось каждый раз, когда кто-то из них шевелился во сне — покоились их руки. Пальцы едва соприкасались, но именно так.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!