Вернутся к фанфику

21. Забери меня домой.

11 сентября 2024, 21:25
Сынмин снова был на заднем дворе. Не на излишне большом, расположенном за его нынешним домом, а на относительно меньшем и гораздо более уютном, где он проводил выходные в детстве, играя. По причинам, которые никто не мог до конца понять, его отец, несмотря на то, что был единственным сыном директора SPS, отказывался брать ни пенни у дедушки Сынмина и вместо этого неустанно работал на скромной офисной должности, чтобы прокормить свою семью. В результате Ким вырос в двух совершенно разных мирах — мирах, которые кто-то другой создал для него. В одном из них ему пришлось ждать до Рождества эксклюзивного издания книг, от которых он начал пускать слюни летом, а в другом Ким развалился в огромном кресле с книгой в золотом переплете, подписанной самим автором, в окружении бесчисленного множества других бесценных томов. В одной из них он вернулся из школы в пустой дом, разогрел еду, которую приготовила для него мать, прежде чем уйти в свой офис, и сделал всю домашнюю работу перед телевизором, потому что тишина заставляла его сердце биться чаще — не то чтобы Сынмин кому-нибудь признавался в этом. В другом мире тишина была непостижима, и ему нужно было сказать всего одно слово, чтобы все сделали за него; в этом мире он был принцем. Сынмину больше нравилась второй мир. Несмотря на то, что это заставляло его чувствовать себя немного пристыженным и намного более виноватым, он тосковал по каникулам и продолжительным выходным, когда мог оставить свой маленький дом, своих любящих, но отсутствующих родителей и переночевать в особняке своего дедушки. В те дни он также втайне завидовал Минхо, высокомерному сыну экономки, который жил в особняке, хотя и в «помещениях для прислуги». Эта зависть постепенно переросла в восхищение, и в сочетании с непогрешимым терпением Чана по отношению к нему, Сынмин был твердо убежден, что нашел место — и людей — которым он действительно принадлежал. Большая часть его души в те дни была зла на своего отца за то, что он отказался от роскоши, которой они могли бы наслаждаться с самого начала. Часто Сынмин не спал по ночам и перечислял плюсы и минусы того, чтобы раз и навсегда уйти от родителей и принять предложение дедушки жить с ним. Конечно, плюсы перевешивали минусы, но была одна вещь, один крошечный недостаток, который он просто не мог заставить себя игнорировать. Его задний двор. В частности, утро выходных он проводил со своей матерью на заднем дворе, одетый в комбинезон и широкополую шляпу, и пытался заставить свои растения расти силой одних только своих отчаянных просьб. — Дай ему немного времени, — обычно говорила его мать, и теплая, снисходительная улыбка появлялась на ее губах, когда она это делала, — Ты пытаешься создать здесь жизнь, Минни. Ты должен быть терпеливым и доверять процессу. — Ну, я был терпелив, — ответил он, — я ждал целую неделю. Сколько еще этому нужно времени? — Подожди еще немного. Оно того стоит, поверь мне. Спустя более десяти лет Сынмин не мог вспомнить, стоило оно того или нет, не мог даже вспомнить, что он пытался вырастить в первую очередь. Наверное, какие-то многолетние цветы. Все, что он мог вспомнить, это землистый запах свежевспаханной земли у его ног и свежий зеленый запах мяты и базилика. То, как пряди волнистых волос выбились из-под шарфа, которым его мать повязала голову, то, как солнечный свет падал в ее карие глаза и превращал их в жидкий янтарь — жидкое тепло — то, как ее умиротворяющая улыбка всегда приносила ему чувство спокойствия. Пока на ее лице была эта улыбка, ничего не могло пойти не так. Сынмин снова был на заднем дворе своего дома. И хотя зрелище перед ним имело сюрреалистический, фантастический характер, который можно было приписать только сну, он не хотел уходить. Если бы Ким это сделал, у него было бы гнетущее предчувствие, что он никогда не сможет вернуться снова. Итак, в двадцать четыре года Сынмин опустился на колени рядом со своей матерью на землю, вдавливая семечко во влажную землю и гоняясь за воспоминанием, которое было не более чем тоскливым сном. Время от времени он украдкой поглядывал на свою мать, желая что-то сказать, но почему-то не имея ничего сказать вообще. Как он вообще должен был начать? Где он вообще должен был закончить? Он молчал, потому что у него не было ответов. Его мать, казалось, не возражала против его молчания. Она просто сидела на корточках рядом с ним, обрезая опавшие листья и стебли своих любимых маргариток, розовый цвет которых заливал ее лицо слабым сиянием, и одаривала его легкой понимающей улыбкой каждый раз, когда их взгляды встречались. Эта улыбка была такой до боли знакомой, такой искренне теплой, что на мимолетный миг этот задний двор стал для Сынмина реальностью. С ним пока ничего ужасного не случилось. В следующий момент его взгляд переместился на собственные руки, которые все еще были прижаты к влажной земле, и вместо грязи, покрывающей его кожу, он увидел кровь. Густую, темную и липкую, стекающую по его пальцам тонкими ручейками и собирающийся в лужицу на том месте, куда он посадил свое семечко. Отчаянные попытки стереть это только привели к тому, что оно распространилось еще дальше, пока не окрасило его руки и локти в малиновый цвет, и в панике Сынмин повернулся к своей матери. — Мам, я… — выдохнул он, держа окровавленные руки перед собой, — Я… что-то не так, мам. Его мать не повернулась, чтобы посмотреть на него, не говоря уже о том, чтобы попытаться успокоить его своей обычной успокаивающей улыбкой или словами ободрения. Цвета поплыли перед ним, вспышка зеленого, розового и желтого на заднем дворе растворилась в темноте в одно мгновение и вновь появилась в следующее, а пот выступил у него на лбу и над верхней губой, когда он вцепился в ворот рубашки, хватая ртом воздух при каждом вдохе. — Мама, — снова взмолился он, слезы текли из его глаз, а кровь пропитала рубашку, — Мама, помоги мне. Та не ответила, а он был не в состоянии даже поднять голову, чтобы проверить, там ли она еще. Хотя Ким все еще слышал щелканье ее ножниц, мягкое и хрустящее, и, возможно, единственный признак ее присутствия, но вскоре и оно исчезло, смешавшись с щебетом птиц, которых он не мог видеть, и слабым глухим звуком, источник которого он не мог точно определить. Он хотел снова позвать свою мать, отвлечь ее внимание от цветов и переключить его на себя, но прежде чем Сынмин смог хотя бы открыть рот, он снова моргнул, и в глазах у него снова потемнело. Все исчезло, но запах заднего двора его родителей остался, и инстинктивно Сынмин крепче вцепился в гладкую, слегка теплую поверхность, на которой лежала его рука, как будто надеясь обрести некое подобие прочности, чтобы кошмар снова не утащил его вниз. Его дыхание стало относительно ровнее, чем раньше, и он медленно открыл глаза. Сынмину потребовалось несколько долгих секунд, он растерянно хмурился и был близок к потере сознания, чтобы осознать, что он больше не на заднем дворе и не со своей матерью. Он был в постели с Хенджином. Кровать. Хенджин. Кровать. Хенджин. Если бы этих двух слов было недостаточно, чтобы заставить Сынмина кричать во все горло, его нынешнее положение — которое стало очевидно для него действительно быстро — привело бы к необратимому разрушению голосовых связок, если бы его тело вместо этого не решило замереть. Внезапно каждый мускул в его теле словно налился свинцом, слишком тяжелый, чтобы двигаться, и внезапно он остро ощутил каждое место, через которое тепло Хенджина просачивалось в его собственную кожу. Рука обвилась вокруг его талии, хватка была такой крепкой, что Сынмин мог почувствовать легкую шероховатость ладони через ткань рубашки. Сквозь пальцы, лежащие прямо над подолом, прямо над тем самым местом, где рубашка Кима немного задралась, обнажив полоску гладкой кожи. Через его собственную руку, которая была обернута вокруг живота Хенджина. Через его лицо, которое находилось прямо в центре обнаженной груди Хвана. Через то, как он спал, растянувшись на Хенджине, как будто последний был его личным матрасом. Месяц назад от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к Секачу, к горлу Сынмина подступила бы желчь, но сейчас на его щеках выступил румянец — то ли от гнева, то ли от смущения, то ли от чего-то еще, — когда он попытался высвободиться из объятий Хенджина, не разбудив его от глубокого сна. Последнее, что ему было нужно, это быть пойманным на совершении такого позорного поступка самим Секачем. Медленно, осторожно он оторвался от тела, к которому прижимался бог знает сколько времени. В процессе Хенджин немного хмурился, заставляя Сынмина замирать посреди его дерзкого побега, но, к счастью, он не проснулся, и спустя мучительно долгое время Ким обнаружил, что прижался к изголовью кровати, колени подтянуты к груди, а сердцебиение стучит в ушах, как будто он был всего в нескольких секундах от публичной казни. Какого хрена он делал прошлой ночью? Воспоминания нахлынули на него, яркие и безудержные, каждое из них более унизительное, чем предыдущее. Его спор с Хенджином в бассейне, то, как он отчаянно умолял старшего о помощи, требование Хенджина и то, как он его принял. Принял это, даже когда ему был предоставлен выбор отказаться. Именно поэтому его родители всегда говорили ему хорошенько подумать, взвесить все за и против каждого решения и действия, прежде чем предпринимать их. Когда прошлой ночью он решил лечь рядом с Хенджином, Сынмин вообще не думал, не говоря уже о том, чтобы взвесить все «за» и «против» всей ситуации. Все, что он знал тогда, все, что Ким чувствовал, было непреодолимое желание остаться. И теперь ему придется столкнуться с последствиями еще одного своего безрассудного решения. Каким бы безрассудным это ни было, когда Сынмин украдкой взглянул на Хенджина, его решение остаться не казалось неправильным. Возможно, это было из-за того, что он спал один в течение долгих шести лет, или, возможно, это было потому, что тепло тела Хенджина все еще ощущалось на его собственном, как светящийся шар света, прогоняющий тьму, которая обычно нависала над ним. Но на какой-то мимолетный момент Сынмин поймал себя на том, что снова жаждет этого чувства, быть в чьих-то объятиях, слышать эхо биения чьего-то сердца в своих ушах, чувствовать свои руки на чьем-то теле. Он крепче обхватил колени, как только у него зачесались пальцы снова прикоснуться к Хенджину. Что я вообще делаю? Беззвучный крик застрял у него в горле, когда он уткнулся лицом в колени. Хенджин убил твоего дедушку! Возьми себя в руки! Но сколько бы его разум ни кричал и ни критиковал его, тело отказывалось слушать. Казалось, что все его физические импульсы ждали, когда он признает, что, несмотря на все причины обратного, Ким не находил Хенджина отталкивающим. Раздражает? Да. Разочаровывает? Сильно. Но отвращение? Сынмин давно этого не чувствовал. С ним определенно было что-то не так. Прижавшись щекой к коленям, он повернулся, чтобы снова посмотреть на Хенджина. Единственной причиной пятидесяти процентов его проблем был беспечный сон, его лицо, которое всего несколько часов назад было искажено яростью и горем, теперь безмятежно и, казалось, без всякого напряжения. Грудь Хвана поднималась и опускалась в ритмичных вдохах, длинные пряди его волос время от времени слегка падали на лицо, и он выглядел таким умиротворенным, когда одна его рука была подложена под голову, а другая покоилась на животе, что Сынмин не мог вызвать ни капли своего обычного раздражения. Со своего наблюдательного пункта у изголовья кровати Ким несколько минут наблюдал за спящим Хенджином, как будто он мог внезапно найти способ разрешить все свои запутанные мысли, если бы смотрел — и хмурился — достаточно пристально. Он не знал, который час, но, судя по непрекращающемуся щебету птиц снаружи и яркому солнечному свету, заливающему комнату золотистым сиянием, Сынмин мог понять, что время его обычного пробуждения значительно, намного превысилось. Ему нужно было уйти. Ему нужно было пойти в SPS, собрать всех своих агентов и разработать план устранения последствий вчерашнего фиаско (он понятия не имел, как он должен был это сделать, одновременно утаивая важные детали прошлой ночи), и ему нужно было поговорить с Чаном. Его друг детства был, пожалуй, единственным голосом разума, на который он мог положиться среди всего этого хаоса, который сам навлек на себя. Если бы этот голос уже не был заглушен ненавистью. Бросив последний долгий взгляд на Хенджина, Сынмин вздохнул и молча выбрался из кровати. Он почти вышел из комнаты, когда остановился, положив пальцы на дверную ручку, а затем медленно, на цыпочках вернулся к кровати. Ему не нравилось видеть, как его свежевыстиранные одеяла пылятся на полу, рассуждал Ким, поднимая одеяло с изножья кровати и набрасывая его на Хенджина. А хранение пустых стаканов на комоде привлекает негативную энергию. Он налил стакан воды, поставил его в безопасное место, чтобы Хенджин не опрокинул его во сне, и вышел из комнаты с видом завершенности. Через несколько секунд он ворвался обратно, вылил всю воду обратно в кувшин, а затем снова покинул комнату. Раз и навсегда. — Доброе утро, босс! — Феликс повернулся к нему, как только Сынмин вошел на кухню полчаса спустя, все еще пребывая в растерянном оцепенении, в котором он проснулся. — Доброе утро, Сынмин, — сказал Джисон, слегка помахав ему рукой. — Э… — брови Кима нахмурились, когда он увидел, как Феликс стоит у плиты в фартуке, повязанном вокруг талии, и с лопаткой в руке. Его взгляд переместился на Джисона, который сидел за прилавком и пытался запихнуть в рот три яйца вкрутую, прежде чем снова найти Феликса. — Что. что вы, ребята, делаете? — Завтракаем? — ответил Джисон. Он махнул палочками в сторону почти пустой тарелки перед собой и добавил, — Попробуй яйца. Не помешало бы побольше соли и специй, но это съедобно. Попробуй. Феликс усмехнулся. — Классно слышать такое от того, кто даже не знает разницы между чесночными специями и перцем. — Я знаю разницу, ясно? Мне просто тогда немного хотелось спать, поэтому я… — Босс, — Феликс снова повернулся к Сынмину, по сути игнорируя остальные протесты Джисона. — Что ты хочешь съесть? Я приготовил на завтрак яйца вкрутую и блинчики, но, если хочешь, я могу сделать тебе овсянку. И еще есть кофе, — он указал на круглый кувшин на стойке, доверху наполненный густой коричневой жидкостью. — О, э… — беспокойство нахлынуло на Сынмина внезапной волной, заставив его остановиться в нерешительности, пока его разум прокручивал свой обычный цикл «что, если» и «может быть». Но затем он посмотрел на двух своих коллег, по-настоящему посмотрел на них, на выжидательные улыбки на их лицах и чистую теплоту в их глазах, и вспомнил, что обещал им прошлой ночью. Он бы попытался. Ким бы старался изо всех сил, возможно, даже больше. Со вздохом Сынмин позволил напряжению на своем лице немного ослабнуть, сменившись легкой улыбкой, и направился к стойке. — Я возьму яйца, Феликс, спасибо, — сказал он, выдвигая стул, чтобы сесть рядом с Джисоном, — Хотя тебе следовало меня разбудить, я мог бы тебе немного помочь. — Не беспокойся, босс, — ответил Феликс, выглядя взволнованным без видимой причины, когда ставил перед Сынмином тарелку с дымящимися яйцами вкрутую, разложенными в два аккуратных ряда. — Ты действительно устал прошлой ночью, я не хотел тебя беспокоить. — Он хотел сказать, — Джисон взял две булочки с тарелки Сынмина и положил их себе, прежде чем с ухмылкой повернуться к своему боссу, — мы поднялись наверх, чтобы разбудить тебя, увидели, как ты обнимаешься с Хенджином, и решили, что будет лучше, если мы вас не побеспокоим, ребята. В конце концов, вы оба выглядели действительно уставшими. В сочетании с тем, как Джисон ухмылялся ему, его намекающего тона было достаточно, чтобы Сынмин понял, на что намекали эти слова. Однако, только что пережив приступ паники, от которой волосы захватывало, на этот раз его тело не застыло в шоке, хотя сердце немного учащенно забилось при мысли о том, что его вот так обнаружат — с Секачем. — Мы не обнимались, — Сынмин старался, чтобы его голос звучал ровно, пристальный взгляд был прикован к яйцам перед ним. — Мы просто… спали. — В объятиях друг друга, — указал Джисон с набитым ртом. — Это обнимашки. — О, да ладно, Джисон, прекрати это, — сказал Феликс, немного раздраженный тем, как его коллега поглощал все яичные рулетики и бесстыдно ухмылялся без малейшего следа приличия. После прошлой ночи они должны были работать над завоеванием доверия Сынмина и помогать ему чувствовать себя достаточно комфортно, чтобы открыться, но полагаться на Джисона в выполнении такой продуманной, рациональной задачи было явно невозможно. — Мне жаль, босс, — Феликс вздохнул, пододвигая чашку кофе Сынмину. — Я… мы не должны были заходить в вашу комнату вот так, я просто беспокоился, что вы, ребята, могли проголодаться, так как вы почти ничего не ели прошлой ночью, а дверь была открыта и… — Все в порядке, Феликс, — солгал Сынмин, хотя бы для того, чтобы заверить своего коллегу, прежде чем тот разрыдается от чувства вины. — Это? Правда? Сынмин открыл рот, очередная ложь вертелась у него на кончике языка, но снова закрыл его, как только увидел слегка разочарованное выражение лица Феликса. Столкнувшись с отголосками собственного обещания, Ким прочистил горло и медленно исправил свои слова. — Я имею в виду, что это не совсем в порядке вещей, — сказал он, переводя взгляд на чашку перед собой. Кофе выглядел слишком темным, как будто в его глубине бурлило что-то еще. — На самом деле мне не нравится, когда люди входят в мою комнату без стука, и прямо сейчас я чувствую себя немного неловко из-за того, что вы, ребята, увидели меня — нас — в таком состоянии. Но вам не за что извиняться. Если уж на то пошло, извиняться должен я. Я ваш босс, мне следовало быть осторожнее. Мне не следовало всего этого говорить. Это была первая мысль, которая промелькнула в голове Сынмина в тот момент, когда он закончил свое небольшое объяснение. Ким медленно поднял взгляд, неуверенный в реакции, с которой столкнется, но уверенный, что это будет что-то неприятное, но его брови в замешательстве нахмурились, когда он увидел, что Феликс кусает губы, чтобы сдержать улыбку, которая, тем не менее, расползалась по его лицу. — Что? — спросил Сынмин, переводя взгляд с Феликса на Джисона, у которого было похожее выражение лица, он подпирал его рукой. — Почему вы, ребята, так на меня смотрите? — Ничего, — все еще улыбаясь, Феликс слегка покачал головой и обменялся быстрым взглядом с Джисоном, прежде чем занять место за стойкой. — Извини, что ворвался без стука, босс, — добавил он, его голос был полон предельной искренности, — - В следующий раз я постараюсь быть осторожным. — Э, хорошо, — Сынмин все еще был в замешательстве. Правильно ли он поступил? Неужели он совершил что-то настолько неправильное, что это стало поводом для веселья? Он не знал. Но ни один из его коллег не выглядел недовольным, ни один из них не был настроен покинуть его, так что, возможно… быть честным — это хорошо. — Сынмин, могу я спросить тебя кое о чем? — Джисон встал рядом с ним, и, не дожидаясь ответа Сынмина, добавил, — Как ты понял, что влюблен в Хенджина? Я имею в виду, я хочу знать, как ты понял, что ты действительно влюблен в кого-то, а не испытываешь к нему физическое влечение или что-то в этом роде. Сынмин уже начал кашлять при первом упоминании слов «влюблен» и «Хенджин» в одном предложении. К тому времени, как Джисон закончил, Ким зашелся в сильном приступе кашля, часть его испытывала облегчение от того, что он еще не сделал глоток кофе, иначе бы сразу же отхлебнул горячую жидкость. Он поблагодарил Феликса за стакан воды, который ему пододвинули, кивнул в ответ на обеспокоенное «Ты в порядке, босс?», которое последовало, и сделал глубокий глоток, чтобы успокоить горящее горло, прежде чем повернуться к Джисону. — Какого черта ты говоришь такие отвратительные вещи? — спросил он, слегка вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я не влюблен в Хенджина, ясно, это просто невозможно. Сынмин понял, что совершил ошибку, когда все, что он получил, это растерянное молчание в ответ на его заявление. — Ты не влюблен в Хенджина? — спросил Феликс, его эльфийские черты исказились в хмурой гримасе, — Но… но ты сказал нам прошлой ночью, что вы, ребята, обменялись кольцами-обещаниями. Что ты встречаешься с ним. — Почему ты думаешь, что это отвратительно любить Хенджина? — добавил Джисон, его брови нахмурились так сильно, как будто он пытался решить сложную математическую задачу. — Я имею в виду, я знаю, что он информатор, но нет правил SPS, запрещающих встречаться с информатором! Называть его отвратительным немного грубо, тебе не кажется? — Босс, — Феликс наклонился вперед над столом, и его тон стал немного серьезным, когда он спросил, — Хенджин тебя не преследует или что-то в этом роде, верно? Я имею в виду, я знаю, что он ценный информатор, но мы до сих пор не имеем ни малейшего представления о его прошлом. Может быть, он один из тех людей, которые вымогают у богатых людей их деньги. Недавно об этом говорили в новостях. — Нет, нет, не поймите меня неправильно. Хенджин не преследует меня или что-то в этом роде, — Сынмин дал себе быстрый ментальный пинок, пытаясь исправить ситуацию, пока она не вышла из-под контроля. — И это не отвратительно — любить его. Я просто имел в виду, что я никогда ни с кем раньше не встречался, поэтому идея влюбиться в кого-то, разделить свое личное пространство, немного огорчает меня. Огорчительно, да. Это… это было то, что я хотел сказать. Огорчительно. — О, — Джисон еще пару секунд хмурился на Кима, замечая явно огорченный взгляд своего босса, прежде чем сквозь напряжение пробилась легкая улыбка. — О, все в порядке, Сынмин, — сказал он, каким-то образом умудрившись произнести это с еще большим облегчением, чем чувствовал Сынмин. — Быть сбитым с толку поначалу нормально, ты знаешь, все мы сбиты с толку. Кроме Феликса, конечно, — Хан бросил понимающую ухмылку в сторону своего коллеги. — Он начал писать слезливые стихи о Чанбине, как только встретил его. — Я не писал стихов о Чанбине! — ответил Феликс, явно возмущенный. — Это ты начинаешь воображать свою свадьбу с каждым парнем, с которым ты спишь. — Пожалуйста, — Джисон усмехнулся. — Не начинай лгать сейчас, агент Ли. У меня все еще есть фотография стихотворения, которое ты написал для Чанбина после того, как вернулся со своего первого свидания. Оно прямо там, на третьей странице твоего дневника. — Зачем ты просматривал мой дневник, ты, гребаный… — Осторожнее со словами, агент Ли. Ты сидишь прямо перед боссом. Феликс, казалось, был на грани того, чтобы ударить Джисона его собственными палочками для еды, и Сынмин с легким удивлением наблюдал, как его чопорный и корректный сотрудник пробормотал себе под нос несколько отчетливо слышимых ругательств. Джисон ответил чем-то, что только подлило масла в растущее раздражение Феликса, и вскоре они оба были вовлечены в жаркие дебаты о чем-то, что вообще не имело отношения к первоначальной теме разговора. Ким не мог относиться ни к чему из того, о чем они спорили — за исключением того факта, что любое место можно привести в порядок с помощью надлежащей краски и мебели — но по какой-то причине он не чувствовал себя таким одиноким, как раньше. Возможно, Сынмин все еще наслаждался тем, что хоть раз был честен и его за это не наказали, но он обнаружил, что ему это действительно нравится. Нравилось просыпаться в доме с людьми, смехом и любовью, с ароматом хорошей еды, шипящей на плите, и звуками возбужденных, хотя и слегка раздраженных голосов, эхом отражающихся от стен, которые так долго видели только пустоту. Покачав головой в ответ на что-то сказанное Джисоном, Феликс подтолкнул тарелку с яичными рулетиками к Сынмину. — Попробуй, босс. В противном случае агент Хан собирается завладеть всем этим. — Я съел всего пять булочек, понятно? — Джисон ответил, отложив палочки для еды, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, — Перестань говорить так, будто я съел две тарелки или что-то в этом роде. — Ты действительно съел больше одной тарелки! Я видел это собственными глазами. — Ну, тогда тебе явно нужно проверить зрение. — Ты, блять… Сынмин опустил взгляд на тарелку с яичницей, стоящую перед ним. Они выглядели совершенно соблазнительно, каждый кусочек был приправлен солью и перцем и капелькой соевого соуса, и в животе у него тихо заурчало, когда он провел кончиком палочки по пышной поверхности рулета. Он хотел это съесть. Сынмин действительно, действительно хотел это съесть. Он снова бросил быстрый взгляд в сторону Феликса, почти ожидая увидеть кого-то еще, сидящего на его месте, кого-то, кто мог бы причинить ему вред, но все, что он увидел, была теплая улыбка его коллеги, адресованная ему. — Все в порядке, босс? — спросил Феликс, — Я могу приготовить для тебя что-нибудь еще, если ты не любишь яйца. — Нет, все в порядке, я люблю яйца, — ответил Сынмин. Сделав глубокий вдох, он взял кусочек рулета, пристально посмотрел на него, как будто ожидая, что в нем обнаружится яд, которого, как Ким знал, в нем нет, и медленно наклонил голову и отправил кусочек в рот. Желчь подступила к его горлу, его тело и разум яростно протестовали против возможности проглотить что-то, приготовленное кем-то другим, но он оттолкнулся и прожевал. Сынмин позволил аромату разразиться у него во рту, позволил всей заботливости, с которой Феликс готовил это блюдо, наполнить его чувства, и когда его постоянное беспокойство отошло на второй план, все еще оставаясь там, но подавленное, он посмотрел на Джисона и Феликса. Ким не мог сказать им — по крайней мере, не сейчас, — как трудно ему было сделать эту простую вещь, поэтому он прошептал первые слова, которые пришли ему на ум, о том, что он на самом деле чувствовал прямо сейчас. — Доброе утро.

***

Было почти шесть вечера, когда Хенджин наконец проснулся — по-настоящему, то есть. До этого он несколько раз открывал глаза в течение дня, один или два раза даже умудрялся сесть, но каждый раз, когда ему удавалось совершить этот невероятный подвиг, его зрение расплывалось, а голова сжималась так сильно, что в конце концов он снова засыпал. Даже сейчас, когда тупая боль пульсировала за глазами, а череп давил на мозг, было трудно выбраться из тумана и посмотреть правде в глаза, которая обрушилась на него, как только в голове немного прояснилось. Сынджэ. Сынджэ-хен. Хенджин даже не мог заставить себя произнести это имя вслух. Чувство вины, охватившее его, было таким ошеломляющим, таким осязаемым, что он мог почувствовать его острое жало, как петлю на шее, которая немного затягивалась по мере того, как воспоминания и ошибки проносились в его голове. Что он собирался делать теперь? Должен ли он был жить с этой болью? Должен ли Хенджин жить? Он не плакал и не вопил, хотя и то, и другое хотел сделать с такой интенсивностью, которая разорвала бы мир на части и вытащила ответы из самых его глубин. Хван просто сидел на краю кровати, твердо поставив ноги на клетчатый пол, и рассеянно теребил кольцо на пальце, наблюдая, как мягко колышутся занавески на окне, позволяя ему заглянуть в мир за его пределами. Это казалось бессмысленным. Суть горя в том, понял он, что оно проявляется в стольких разных формах, проникает в самую суть существа человека столькими разными способами, что человек никогда не сможет хорошо с ним справиться. Горе никогда не было легким. Когда он узнал, что его родители мертвы, убиты дедушкой Сынмина только потому, что они якобы были родственниками Секачей, Хенджин не тратил много времени на оплакивание их. Поправка: у него не было дано много времени, чтобы оплакивать их. Подпитываемая жаждой мести, вся его печаль превратилась в раскаленный гнев, острие которого было направлено прямо на дедушку Сынмина, но когда он наконец увидел, как жизнь покидает эти полные ненависти глаза, он не почувствовал никакой разницы. Это не вернуло его семью. В этом отношении ничего не изменилось. Все, что оно сделало, это оставило на нем черную метку, которую Хенджин будет прятать всю оставшуюся жизнь, и запятнало его руки кровью, которую он всю оставшуюся жизнь будет пытаться смыть. Хван плакал тогда, после того, как вернулся в дом, который делил с несколькими Секачами и соулмейтом Сынмина. Плакал, пока его не вырвало в фойе, плакал, пока у него не поднялась температура, плакал, пока у него больше не осталось сил плакать. Сынджэ все это время был рядом с ним, заставляя его переодеваться, запихивая лекарства ему в рот, вытирая кровь с его кожи и порезов. Соулмейт Сынмина — Хен — тоже пришел, чтобы «поздравить» его с достижением, но выражение его лица омрачилось в тот момент, когда он увидел Хенджина в таком состоянии. — Я не знал, что ты такой слабый, Хенджин, — сказал он. — Если ты собираешься так себя вести после убийства человека — нет, монстра — тогда ты мне больше не нужен. Ты можешь уходить. — Уходить? — спросил Хенджин с растущей паникой. — Куда я вообще пойду? Часто он возвращался к тому моменту и жалел, что не воспользовался этим вариантом. Но прямо тогда простая мысль о расставании с Сынджэ, человеком, который неохотно вжился в роль своего отца, и Хеном, которого он действительно считал своим старшим братом, была настолько разрушительной, что все, что он мог сделать, это умолять о втором шансе. Хван был бы осторожен в будущем, он скрывал бы все свои эмоции, Хенджин не был бы слабым — если бы только у него был шанс остаться. Ему разрешили остаться. Но Сынджэ посмотрел на него так, как будто он уходил, эти серые глаза выдавали эмоции, которые Хенджин не смог расшифровать. Он никогда не сможет узнать, что это было сейчас. Каждый раз, когда Хван закрывал свои глаза, он видел те же самые серые, но на этот раз они были безжизненными, уставленными в никуда. Грохот этого единственного выстрела звенел у него в ушах, пока эта сцена проигрывалась в его голове снова, и снова, и снова, пока не показалось, что его мозг вот-вот разорвется на части. Хенджин прижал ладони к глазам, когда безнадежность снова обрушилась на него, угрожая утопить в отчаянии. Смерть его родителей превратила его в оружие; смерть Сынджэ только что показала ему, что это не так. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, Хенджин уронил руки обратно на кровать и моргнул, открыв глаза, по-детски надеясь обнаружить, что его перенесли в какое-то другое место, в другое время, где все было в порядке. Туда, где ему все еще было ради чего жить. Словно в ответ на его безмолвную мольбу, его взгляд переместился на комод у кровати. Это был впечатляющий предмет мебели, сплошь из резного дерева и полированных поверхностей, но помимо использования его время от времени для хранения телефона, Хенджин не нашел особого смысла в его многочисленных выдвижных ящиках и просторной столешнице. У него все равно было не так уж много вещей, не говоря уже о вещах, которые он хотел бы выставить на всеобщее обозрение. Комод теперь не был пуст. И Хенджин едва смог найти свой телефон среди бесчисленного количества вещей, разложенных на деревянной поверхности. Прозрачный хрустальный кувшин, до краев наполненный водой. Пустой стакан рядом с ним. Тарелка с какой-то мутной жидкостью, закрытая крышкой. Пара бутылок, в которых Хенджин, прищурившись, узнал напитки от похмелья. Упаковка таблеток ибупрофена, коробка салфеток, тарелка овсяных крекеров. И в довершение всего, на каждом из этих предметов была нанесена персональная пометка. То, что прилипло к поверхности стекла, развеяло все недоразумения, которые его разум, все еще находящийся в состоянии оцепенения, даже не начал вынашивать. «Феликс настоял, чтобы я оставил все эти вещи тебе», — говорилось в записке. «Не пойми неправильно.» Если бы. Несмотря на то, что он выпил гораздо больше, чем могло выдержать его тело — тошнота в животе и пульсирующая боль в глазах были явным свидетельством этого — Хенджин все еще помнил все, что произошло прошлой ночью. Он все еще помнил, как Сынмин пришел к нему умолять, все еще помнил, что Ким остался, несмотря на то, что у него не было причин для этого, все еще помнил, что он заснул, рядом с Сынмином. Все эти воспоминания рисовали относительно обнадеживающую картину. Хенджин почти позволил искре надежды зажечься в его собственном сердце, если бы он давным-давно не утратил способность смотреть на мир сквозь розовые очки. Он помнил хорошее… и он помнил плохое. Отстраненное выражение лица Сынмина, страх в карих глазах, когда Хенджин прикоснулся к нему, явный дискомфорт в теле младшего, когда он лег рядом с ним. Хенджину не нужна была записка, чтобы отличить вынужденные акты элементарной вежливости от восторженных актов подлинной доброты. Ему не нужны были слова, чтобы понять, что чувствовал к нему Сынмин. Он бегло просмотрел остальные предметы и примечания к ним, которые варьировались от инструкций по разогреванию похмельного супа до напоминаний выбрасывать салфетки после использования (как будто он был каким-то дикарем без элементарных манер), прежде чем, наконец, забрать свой телефон со склада. Инстинктивно он обнаружил, что набирает номер Сынджэ, как часто делал в прошлом, когда заходил в тупик, и он почти нажал на кнопку набора, прежде чем понял. Сморгнув выступившие слезы, Хенджин набрал другой номер, по которому он не звонил и не писал смс почти неделю, и прижал телефон к уху, когда зазвонил номеронабиратель. Никто не ответил. Он попробовал снова. Ответа не последовало. Хван попробовал еще пару раз, но безрезультатно. Он отправил сообщение, надеясь объяснить всю ситуацию своими словами, прежде чем она превратится во что-то неразрешимое, но удалил весь абзац, прежде чем позвонить ему снова. Ответа нет. Хенджин отправил еще одно сообщение, на этот раз просто короткое «позвони мне, пожалуйста», но сообщение не было доставлено, и вскоре номер, до которого он пытался дозвониться, стал недоступен. Ужас медленно растекался по его венам, когда он смотрел на экран — что было иронично, учитывая, что прошлой ночью Хван твердо решил, что ему больше нечего бояться. Он по-прежнему не боялся за свою жизнь, но мысли о невозможности связаться с родственной душой Сынмина и узнать — или, по крайней мере, попытаться узнать — что он задумал, было достаточно, чтобы заставить разум Хенджина бурлить от беспокойства и раздражения. Новости о смерти Сынджэ, должно быть, уже дошли до него, и однажды Хенджин смог бы с некоторой точностью предсказать, как отреагирует его хен. Когда его жестокий отец умер от передозировки алкоголя — и забрал с собой его мать — соулмейт Сынмина взял на себя командование всеми «Секачами» с такой безжалостной эффективностью, что усмирил даже самых непослушных среди них. Ему было четырнадцать, всего на четыре года старше Хенджина, когда они впервые встретились, но его взгляд был таким жестким и непреклонным, что это сделало его самым страшным из них всех. Но со временем Хенджин обнаружил, что под этой стальной маской скрывался маленький ребенок, который был просто зол на весь мир, который был таким же, как он. И постепенно, привязанные друг к другу нитями своих прошлых горестей, они выросли как братья и сестры, и Сынджэ… Сынджэ стал их опекуном. Как отец, которого потерял один из них, как отец, о котором всегда мечтали другие. Теперь, после всего, что произошло между ними, с убийством Соен и угрозой, которую он получил по последнему звонку, Хенджин понятия не имел, что происходит в голове у его хена прямо сейчас. Он даже не мог понять, беспокоится ли он за него или из-за него. Возможно, и то и другое. Прижав пальцы к узлу, образовавшемуся на виске, Хенджин набрал другой номер и позвонил, прежде чем его разум успел вмешаться и указать, какая это была плохая идея. Особенно после прошлой ночи. Сынмин взял трубку после второго звонка. — Что? — голос Кима был таким хриплым, как будто он не пил ни капли воды последние пару дней, и он немного откашлялся, прежде чем добавить, — Чего ты хочешь? — Где ты? Сынмин закатил глаза, открывая двери в свой кабинет. После катастрофы, произошедшей в Nightshade, встреча со всеми агентами SPS была обязательной, и прямо сейчас последнее, чего Ким хотел, это отвечать на еще один вопрос — после того, как его засыпали сотней разных вопросов, и половину из них он преодолел с ложью. — Почему ты хочешь знать? — спросил он, подавляя удовлетворенный вздох и устраиваясь на диване в своем кабинете. — Потому что мы заключили сделку, — ответил Хенджин. — Я сказал тебе, если ты исполнишь мое желание, я помогу тебе. Ты внес свою лепту, теперь моя очередь внести свою. Сынмин сглотнул, его хватка на телефоне рефлекторно усилилась. Часть его надеялась, что Хенджин, будучи таким пьяным, как он был, ничего не вспомнит, но по тому, как были произнесены эти слова, с непоколебимой убежденностью, стало ясно, что его надежда так и осталась всего лишь надеждой, выдаваемой за действительное. — Я в офисе, — наконец ответил он, пальцы его свободной руки сжались в кулак, а кожу покалывало от призрака тепла Хенджина. Уходи. — Чего ты хочешь? Я не знаю. Взгляд Хенджина скользнул по комоду, скользнул по желтым запискам, приклеенным ко всем предметам, которые Сынмин неохотно оставил для него, прежде чем вернуться к трепещущим перед ним занавескам. — Вернись, — сказал он после долгой паузы, стараясь, чтобы в его голосе не было никаких эмоций. — Я пытался дозвониться до него, — продолжил он, — но он не берет трубку и не отвечает ни на одно из моих сообщений. Он что-то задумал. Я не знаю, что это, но это определенно будет что-то опасное, так что… возвращайся. Я помогу тебе. — Ты действительно собираешься мне помочь? — Да. — Ты только что сказал, что понятия не имеешь, что он собирается делать, — указал Сынмин, — так как ты собираешься мне помочь? — Я что-нибудь придумаю, ладно? — боль в голове Хенджина, пульсирующая в такт его сердцебиению, обостряла все его слова, даже когда он изо всех сил пытался держать свои эмоции под контролем. — Перестань сомневаться во мне хоть раз и просто… просто, блять, вернись сюда. Несколько долгих секунд Сынмин не отвечал, слабый гул помех был единственным звуком, нарушавшим тишину между ними. Хенджин задумался, не был ли он слишком резок, а затем завел свой разум в бесконечную спираль, задаваясь вопросом, почему он вообще задумался о чем-то подобном. Хван мог быть настолько суров с Сынмином, насколько хотел; он не был обязан проявлять к нему нежность. У него больше не было желания быть нежным с кем-либо. Эта часть Хенджина умерла вместе с его матерью. — Я не могу вернуться прямо сейчас, — ответил Сынмин пару минут спустя, его голос был нейтральным и ничего не выдавал, — Я должен встретиться с Чан-и-хеном прямо сейчас. — Чан-и-хен? — спросил Хенджин. Интенсивность его головной боли достигла новых, астрономических высот. — Почему? — Тебе-то что? — Только потому, что он офицер полиции, не означает, что он может помочь тебе в этом деле, — вместо этого сказал Хенджин. — Он такой же невежественный, как и все остальные, кого ты знаешь, возможно, даже больше. Так что просто возвращайся сюда. Я — лучший вариант, который у тебя сейчас есть. «И самая приводящая в бешенство», — хотел добавить Сынмин. Единственное, что ему не нравилось — наряду с бесчисленным множеством других вещей — это когда им командовали. Он ответил на звонок из легкого сочувствия, из необходимости оценить психическое состояние Хенджина после прошлой ночи, но прямо сейчас у него было почти искушение разбить свой телефон о кафельный пол своего офиса, пока он не разобьется на миллион кусочков. — Я вернусь, когда закончу со всей своей работой, — в тоне Сынмина звучала решительность, которой, как он надеялся, будет достаточно, чтобы заставить замолчать все дальнейшие вопросы. — Если тебе так скучно, иди еще раз выпей четыре бутылки соджу и проспи до следующего вечера. Не дожидаясь ответа, он решительно повесил трубку. Рациональная часть его мозга убеждала его сохранять спокойствие, признать правду, стоящую за словами Хенджина, тщательно продумать стратегию относительно нескольких способов, которыми он мог бы его использовать, — и отомстить за убийство своего дедушки после того, как Ким покончит с этим. Это было тем, что он должен был делать, как послушный внук. Но вместо этого эмоциональная, наивная часть его, казалось, была зациклена на том, что Хенджин заставлял его чувствовать в последнее время, весь сбитый с толку, любопытный и очарованный, как будто Хенджин был загадочным произведением искусства, выставленным в центре галереи, и Сынмину было поручено раскрыть все секреты, которые скрывались за его темной внешностью. Что с ним происходило? Что происходило с его разумом? Неужели он наконец сошел с ума после того, как так долго держал себя в руках? Инстинктивно Сынмин взял свой телефон и набрал номер Чана, как он делал всегда — по крайней мере, до шестилетней давности, — когда его собственные мысли стали для него слишком громкими. К счастью, ему не пришлось беспокоиться о том, чтобы начать новый разговор после того, как он обошелся с Чаном в полицейском участке пару недель назад, и даже шепотом не извинился перед своим другом. Его уже ждало сообщение. Чан-и-хен: Выпивка? Нормальность. Так оно и было. И Сынмин, не теряя времени, ухватился за это обеими руками.

Сынмин:

Хорошо.

***

Когда кто-то так же опасался толпы, как Сынмин, найти место, где можно расслабиться и выпить в шумном городе, было редкой роскошью. Чаще всего он просто предпочитал оставаться дома, и его друзья, несмотря на явное любопытство, уважали его желания. Однако со временем, когда он заставил себя выйти из своего особняка, Ким начал открывать для себя места, которые позволяли его сердцу успокоиться, а разуму проясниться, и среди них пирс, расположенный на восточном берегу Хан, реки, разделяющей город на две примерно равные части, возможно, был его любимым. Было что-то удивительно волшебное в том, чтобы стоять на деревянных досках и смотреть, как река переливается золотым светом зари или насыщенными красноватыми оттенками сумерек, чувствовать, как свежий воздух ласкает волосы, и позволить городскому шуму — и своему собственному разуму — на мгновение исчезнуть. Это было похоже на обещание, на это огромное, кажущееся бесконечным водное пространство. Обещание, что какими бы буйными ни были штормы, в конце концов, вода всегда уляжется, и, возможно, однажды он тоже обретет покой — если ему удастся пережить все штормы. — По одному, — прошептал Сынмин сам себе, прижимая руку к бешено бьющемуся сердцу. — Пей это по одному и… с тобой все будет в порядке. С решительным вздохом он вышел на открытое место, подальше от тени ближайшего переулка, против которого он собирался с духом, но его решимость немного поколебалась, как только Чан повернулся, чтобы посмотреть на него, демонстрируя теплую улыбку, которой Сынмин определенно не заслуживал. — Ты рано, — заметил Чан, отходя от пирса и направляясь к Сынмину. Он был одет в повседневную одежду — поношенную куртку-бомбер времен учебы в колледже, с которой он отказался расстаться, и пару черных джинсов, которые Сынмин настоял на покупке, так как они ему шли, — и каким-то образом вид его друга в этом наряде, с его взъерошенными, слегка вьющимися волосами и мальчишеской улыбкой на лице, почти заставил его подумать, что инцидента в полицейском участке никогда не было. Это почти заставило Сынмина захотеть поверить, что не он был причиной опустошения, которое скомкало эти записи пару недель назад. Эгоистично. Несмотря на то, что он был на несколько дюймов выше Чана — факт, который всегда был для него предметом скрытого высокомерия, — Сынмин никогда не чувствовал себя таким маленьким, как тогда, когда его друг стоял перед ним. Он опустил взгляд в землю, не в силах больше выносить это тепло. — Я не думал, что ты… — начал Чан, но затем немного помолчал, прежде чем позволить остальной части этого заявления раствориться в мягком вздохе. Вместо этого он просто сказал, — Спасибо, что пришли. — За что ты меня благодаришь? — пробормотал Сынмин, уголок его рта приподнялся в слабой улыбке, прежде чем снова опуститься. — Ты мой друг, конечно, я бы пришел. Внезапная тишина, которую он получил в ответ, вызвала у него желание броситься с пирса и утонуть в реке. Он не имел права называть Чана своим «другом» после того, как обращался с ним как с незнакомцем, возможно, даже хуже, и внезапно ему просто захотелось развернуться и уйти. Жизнь все еще может продолжаться, верно? Ему не нужно было постоянно выталкивать себя из зоны комфорта и терпеть обстоятельства, которые вынуждали его смотреть правде в глаза. Жить не должно было быть так тяжело. Не так ли? — Сынмин, — голос Чана был мягким, пронизанным такой нежностью, что Сынмин обнаружил, что его взгляд снова инстинктивно прикован к нему. — Ты в порядке? Было так много вариантов, по которым могли пройти следующие несколько мгновений. Сынмин мог бы буркнуть «Да» и положить конец любым дальнейшим вопросам. Он мог бы наброситься на Чана, как в прошлый раз, и полностью разрушить их дружбу. Ким мог бы отшутиться от этого вопроса шуткой, которую он понятия не имел, как сейчас отыграть. Прошло много времени с тех пор, как он отпускал шутки, не говоря уже о том, чтобы сказать что-то, что могло бы кого-то рассмешить. Но в этой вселенной, где он стоял, подавленный безнадежностью и сгорающий от стыда и вины, перед человеком, который видел его со всех сторон — хорошего, плохого и уродливого, — Сынмин мог только прошептать: — Нет. Я не знаю. Не думаю, что я в порядке. Сынмин не дал никаких дальнейших объяснений, да ему и не нужно было. Для Чана было достаточно этих нескольких слов. Этого достаточно, чтобы он преодолел нервозность, которая всегда охватывала его в присутствии Сынмина, шагнул вперед и обхватил его руками, заключая в крепкие объятия. Сынмин на долю секунды напрягся, но постепенно расслабился, уловив слабый мятный аромат любимого геля для душа Чана и почувствовав эти руки, сильные и в то же время очень нежные, на своем теле. «Это нормально, — сказал себе Сынмин, «Это где — и с кем — он должен находить утешение.» Он начал поднимать свои руки, почти позволил своим пальцам коснуться спины Чана, но затем снова опустил их. Чан, казалось, ничего не заметил, а даже если и заметил, то, похоже, не возражал. Он просто крепче обнял Сынмина, как будто пытаясь удержать все его части, которые, как он видел, ломались, и сказал: — Ты же знаешь, что можешь говорить со мной о чем угодно, верно? — Я знаю. — Ты хочешь поговорить о том, что происходит? — Я хотел бы, — ответил Сынмин, решив хоть раз быть честным, — но я не могу. Чан-и-хен, — он протянул руку, чтобы слегка сжать полы куртки Чана, — Чан-и-хен, я… я сожалею о том дне. Я действительно не хотел говорить тебе все эти вещи, я не знаю, что на меня нашло, и прости, что не извинялся все это время, даже когда знал, что должен. Я просто… — Сынмин, — Чан высвободился из объятий и нежно взял Сынмина за руки, глядя на него. Мягкая, нежная улыбка тронула уголок его рта, отчего у глаз появились едва заметные морщинки. — Ты не должен извиняться передо мной за это. Если бы мы начали извиняться за каждую обидную вещь, которую наговорили друг другу, мы бы стояли здесь и извинялись остаток ночи. И я позвал тебя не для этого. Сынмин покачал головой. Легкость в тоне Чана только усилила тяжесть на сердце. — Это не одно и то же, хен, — сказал он. — То, что я тебе наговорил, то, как я себя вел, я… я даже себя больше не узнаю. Я не знаю, кто я сейчас и что мне делать дальше. — Я знаю, кто ты, Сынмин, — прошептал Чан, его взгляд блуждал по лицу Сынмина. — Ты мой друг. Ты тот парень, который подошел ко мне в мой первый день в школе и предложил разделить с тобой обед, потому что я ничего не принес. Ты тот мальчик, который подрался с теми тупыми хулиганами, которые не оставляли меня в покое. Ты… ты тот человек, который заставил меня почувствовать, что я где-то свой. Ты мой друг — наш друг —Сынмин, и даже если ты разозлишься на меня, даже если ты не скажешь мне, что происходит, я все равно помогу тебе любым способом, который тебе понадобится. Сынмину пришлось сильно прикусить губу и быстро моргать, чтобы сдержать слезы и рыдания. Он не заслуживал такого понимания. Ким не заслуживал такой безоговорочной веры, когда не мог доверять людям даже после того, как они снова и снова проявляли себя. — Чан-и-хен, — сказал он, выдавливая слова из комка в центре его горла. — Мне жаль. — Все в порядке, Сынмин, — сказал Чан, в его голосе не было ни капли разочарования, которое Сынмин ожидал услышать, — Все будет хорошо. С тобой все будет в порядке, я обещаю. Было достаточно легко поверить в эти слова на несколько драгоценных мгновений, когда Сынмин поднял взгляд и увидел абсолютную убежденность, сияющую в карих глазах Чана, купался в тепле легкой улыбки, расплывшейся по лицу Чана, позволил себе почувствовать твердую, но нежную хватку пальцев на своих руках. Был ли Чан действительно влюблен в него? Сынмин не мог не задуматься над этой идеей, которая когда-то казалась абсурдной, но теперь казалась правдоподобной. Было ли это тем, что любовь делала с людьми, наполняла их безоговорочным доверием к другому человеку, заставляла их хотеть пожертвовать собственным счастьем ради другого? Если это было так, то Сынмин был совершенно уверен, что не влюблен в Хенджина, и он быстро прогнал мысль, которая крутилась в его голове с тех пор, как Джисон произнес эти два слова вместе в нелепом предложении. Но Чан. Он мог любить Чана, не так ли? Они были друзьями почти двадцать лет, Чан был рядом с ним на всех этапах его жизни, Чан был, пожалуй, единственным — не считая Минхо — кто знал его лучше всех. Со временем Сынмин почувствовал, что сможет постепенно открыться Чану, рассказать ему все о тьме, которая так долго преследовала его жизнь, и надеяться, что Чан не отвернется от него… Нет. Сынмин был уверен, что Чан не отвернется от него. Сынмин крепко сжал пальцами ткань куртки Чана. — Чан-и-хен, — сказал он, его пристальный взгляд встретился с взглядом Чана, как будто он пытался общаться без слов. Брови Чана слегка нахмурились, его губы слегка приоткрылись, но Сынмин продолжал настаивать. — Чан-и-хен, — продолжил Ким и, проглотив свою гордость, вину и стыд, спросил, — Ты отвезешь меня домой? Глаза Чана расширились вдвое. — Что? — Пожалуйста, забери меня к себе домой, — ответил Сынмин и опустил взгляд в землю, прежде чем добавить шепотом, — Помоги мне… пожалуйста. Помоги мне, пока я окончательно не потерял себя.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!