Вернутся к фанфику
22. Мой.
12 сентября 2024, 09:26Дом, по мнению Сынмина, был, пожалуй, одним из самых ясных окон в душу человека. Его собственный особняк с постоянно меняющимся внешним видом отражал его настроения, желания и мысли — большую часть времени темный и мрачный, с редкими проблесками света между ними. Кроме кабинета своего дедушки, который он оставил как есть, Сынмин едва мог вспомнить, как выглядела остальная часть его дома когда-то, когда он не принадлежал ему, но, тем не менее, это был дом.
Квартира Чана, с другой стороны, была точно такой, какой она была два года назад. На обратной стороне двери все еще висел ловец снов, который Сынмин подарил ему на выпускной — красивая маленькая вещица с вплетенной в центр луной и голубовато-белыми перьями, свисающими с круглой рамки. На полке для обуви, примостившейся у стены сбоку от входа, все еще оставался пустой третий ряд — тот самый ряд, где по какой-то необъяснимой причине Сынмин и Минхо всегда боролись за то, чтобы не снимать обувь, когда приходили. Чан даже не поменял коврик, который Ли подарил ему на новоселье. Это было бельмом на глазу, еще одной из чрезмерно дорогих, но крайне неприятных покупок Минхо, но когда Сынмин снял обувь и ступил на ковер, проведя босыми пальцами по плюшевой шерсти, все, чего он хотел, это вернуться в прошлое и раскритиковать кусок ткани.
Все это время Сынмин думал только о себе и погружался в собственные страдания, не подозревая и откровенно безразличный к тому, что происходило в жизни людей, которые видели его в трудную минуту. От него не ускользнула ирония того факта, что он превратился в одного из тех эгоистичных людей, которые не способны ни на какое сочувствие к другим, которых он всегда недолюбливал. Стоя там, как вкопанный в фойе, несмотря на то, что его тело чесалось от желания окунуться поглубже в знакомый уют дома своего друга, Сынмин не мог отделаться от ощущения, что из них троих Чан, пожалуй, единственный, кто прилагает какие-либо усилия, чтобы спасти осколки их разрушенной дружбы. Его дом, наполненный затяжными отголосками хорошо проведенных ими времен, был тому доказательством.
— Сынмин.
Ким моргнул, возвращаясь к настоящему, его внимание переключилось на звук голоса Чана, и инстинктивно легкая улыбка тронула уголок его рта в ответ на широкий взгляд старшего, которым он одарил его, выглядывая из кухни чуть впереди.
— Чего ты все еще там стоишь? — спросил Чан легким и приветливым тоном, резко контрастирующим с неловкостью, которая висела на плечах Сынмина, как плохо сидящий плащ. — Проходи, — еще раз улыбнувшись, Чан снова исчез на кухне, непреднамеренно предоставив Сынмину достаточно времени, чтобы прийти в себя наедине, прежде чем покинуть прихожую.
Несмотря на все это, Сынмин поймал себя на том, что снова слегка улыбается, когда вошел в скромное кухонное пространство и увидел, как Чан суетится от холодильника к плите и рисоварке в углу, как будто он участник конкурса «Мастер-Шеф», готовящий блюдо, которое спасет его от исключения.
— Извини за беспорядок, — сказал Чан, смущенный румянец выступил на его щеках, когда он локтем закрыл дверцу холодильника, удерживая в руках банку кимчи, контейнер и несколько луковиц. — Я не ожидал… Я имею в виду, я действительно планировал прибраться сегодня вечером после работы, но…
— Но появился я, — добавил Сынмин, и вместе с его словами проскользнул легкий вздох. Более мягким голосом он добавил, — Мне жаль, — он не уточнил, за что именно извиняется, но, судя по тому, как слегка дрогнула улыбка Чана, как Бан тоже вздохнул и не стал добавлять ингредиенты, Сынмин понял, что его друг понял.
Еще раз вздохнув, Чан прислонился к стойке, слегка взявшись за край обеими руками.
— Ты не должен извиняться, Сынмин, — сказал он, — особенно передо мной.
— Что мне тогда делать, хен? Как мне снова все наладить? — спросил Сынмин, отчаяние изливалось из глубин его разума. — Я не могу повернуть время вспять и стереть все, что я сказал тебе, все… все, что я сказал Минхо-хену, то, как я относился к вам обоим. Я… я хочу, чтобы все вернулось к тому, что было, я хочу, чтобы мы стали такими, какими были, но я не знаю, как это сделать, когда все, что я могу сделать, это попросить прощения сейчас.
— Извинения не изменят прошлого, Сынмин, — внезапно Чан выглядел уставшим, когда его взгляд оторвался от лица Кима и опустился на пол. Когда его глаза снова встретились с глазами Сынмина, жидкая теплота в них, казалось, немного затвердела. — Могу я быть с тобой полностью честен кое в чем?
— Да, конечно, — выдохнул Сынмин. — Тебе не обязательно спрашивать.
— В тот день… — начал Чан, рефлекторно сжимая край стойки, пытаясь связать свои бурлящие эмоции в связные предложения. — В тот день, после того, как ты сказал, что больше не доверяешь мне, и ушел, не выслушав меня, я… я почти решил сдаться, знаешь.
Несмотря на то, что от этих слов на сердце у него стало намного тяжелее, чем раньше, Сынмин ничего не сказал в ответ и не попытался сделать шаг вперед. Он просто стоял там, и на этот раз, вместо того, чтобы делать или говорить все, что ему хотелось, он промолчал. На этот раз он послушал.
Чан, не в силах поднять взгляд от пола, тоже выглядел пристыженным собственным признанием.
— Я устал, Сынмин, — продолжил он. — Я знал, что как твой друг, я должен был приложить больше усилий, чтобы выяснить, что с тобой происходит, и помочь тебе любым возможным способом, но… Я просто не знал, что еще я мог сделать, когда даже мелочи, которые я делал, имели неприятные последствия, которых я не ожидал.
— Мне жаль.
Чан покачал головой.
— Мне тоже жаль, — сказал он, слегка вздохнув, и отошел от столешницы. — Я просто… — он провел рукой по волосам, издав тихий смешок, который перешел в слабую улыбку, когда он, наконец, снова посмотрел на Сынмина. — Ты и Минхо — вы оба такие трудные, ведете себя как дети, не разговариваете друг с другом и храните все эти секреты, что иногда мне просто хочется убежать и оставить вас, ребята, позади.
На этот раз Сынмин даже не смог заставить себя пробормотать извинения. Явное раздражение в голосе Чана перенесло его в те времена, когда они все трое стояли, перепачканные и в синяках, перед его отцом, когда последний выражал свое разочарование по поводу получения очередной жалобы от соседей. Это было странно; Чан всегда начинал плакать еще до того, как отец Сынмина открывал рот. Казалось, что годы немного ожесточили и его.
— Сынмин, — Чан подошел ближе, и краем глаза Сынмин увидел тапочки на его ногах. — Ты действительно хочешь, чтобы все снова стало хорошо?
Сынмин хотел. Конечно, он хотел. Поэтому он кивнул, на самом деле довольно энергично.
Улыбка пробилась сквозь тень на лице Чана, как луч солнца после ночной грозы, как обещание чего-то нового, и Сынмин обнаружил, что тоже немного расслабился. Все наладится. Он понятия не имел, как и когда, но они наладят. Сынмин наладит.
— Если ты хочешь, чтобы все было хорошо, — сказал Чан, его тон был значительно легче, чем раньше, — есть две вещи, которые ты должен сделать в первую очередь. Сможешь?
— Две вещи? — спросил Сынмин, растерянно нахмурившись. — Э… что… что я должен сделать?
— Сначала ты должен пообещать, что сделаешь это, — сказал Чан, и в его карих глазах вспыхнул озорной огонек, — а потом я скажу тебе, что это.
— Это несправедливо.
Чан пожал плечами.
— Если ты хочешь, чтобы все вернулось на круги своя, тебе придется начать с доверия ко мне, как ты когда-то доверял.
Справедливо. И, кроме того, когда Сынмин уже начал открываться Феликсу и Джисону — людям, которых он знал всего три года, — насколько сложно было доверять тому, в кого он когда-то так слепо верил? Тихим глотком он отогнал все беспокойство в самые глубины своего мозга и одарил Чана единственным решительным кивком.
— Хорошо, я обещаю.
Сынмин пожалел, что вообще произнес эти слова, как только Чан дал ему первое задание.
— Ты… ты хочешь, чтобы я сделал что? — спросил Сынмин, высота его голоса взлетела на ступеньку выше из-за недоверия, хотя в требовании его друга не было места двусмысленности.
Чан на секунду прикусил губу, пытаясь — и безуспешно — сдержать широкую улыбку от такой чрезмерно драматичной реакции. Кивнув в сторону кармана Сынмина, он повторил:
— Достань свой телефон, позвони Минхо и договорись встретиться за ужином или выпивкой, что захочешь.
— Ну, я… — Сынмин быстро оглядел кухню, как будто ища путь к отступлению, прежде чем его взгляд снова нашел Чана. — Я не могу просто… я не могу просто позвонить ему, Чан-и-хен.
— Почему нет?
Чан определенно намеренно вел себя невежественно. В конце концов, хотя он и не знал точной причины, он был осведомлен о вопиющем факте, что Минхо и Сынмин не общались более двух лет. И прямо сейчас, последнее, чего хотел Ким, это столкнуться с еще одним физическим проявлением своих ошибок, уже борясь с одной из них. По одному за раз. Он решил действовать по очереди, но, судя по твердому, выжидающему выражению лица Чана, казалось, что его друг был полон решимости исправить ситуацию за одну ночь.
— Я… — начал Сынмин, но затем, что-то поняв, быстро выудил свой телефон, включил его и сунул перед лицом Чана. — Сейчас ночь! Уже больше десяти, Минхо-хен, должно быть, спит. Я не хочу беспокоить его прямо сейчас, я… я просто позвоню ему позже.
Чан положил телефон обратно.
— Сейчас только десять, Сынмин, — сказал он, — Минхо так рано не ложится спать, а сегодня понедельник — у него нет ночной смены в больнице. Он сейчас дома. Позвони ему.
— Я… я имею в виду, я не могу просто позвонить ему вот так. Это…
Неловко. Стыдно. Ужасно. Сынмин позволил тишине заполнить оставшуюся часть своего заявления, когда его взгляд упал на телефон в его руках, на четкие цифры, отображаемые на пустых темных обоях. 10:13 вечера.
— Я не думаю, что он возьмет трубку, если я ему позвоню, — прошептал он. Его последняя встреча с Минхо в больнице только увеличила пропасть между ними, поскольку, верный своей натуре, Сынмин сбежал, как только Минхо снова начал клеветать на его дедушку. — Должно быть, он заблокировал мой номер после… после всего, что случилось.
— Он не заблокировал твой номер, Сынмин, — сказал Чан, — и он возьмет трубку, если ты ему позвонишь. Он всегда возьмет трубку, если ты ему позвонишь.
Голос Чана, его лицо, даже его глаза были полны абсолютной убежденности, и на какой-то мимолетный миг Сынмин поймал себя на том, что начинает немного завидовать этому взгляду. Быть настолько уверенным в вещах, иметь способность принимать решения и придерживаться их, должно быть, это такой дар. Постепенно Ким позволил этой уверенности немного рассеять его сомнения, набрал номер Минхо на своем телефоне и позвонил.
Он почти повесил трубку и выбросил телефон прямо в окно позади Чана за те пять секунд, которые потребовались Минхо, чтобы поднять трубку.
«Алло?» — Минхо каким-то образом умудрялся казаться усталым и настороженным одновременно — черта, которой, как подозревал Ким, должны обладать все врачи. — «Сынмин?»
— Да, — Сынмин внутренне съежился от того, как пискляво звучал его голос, и, демонстративно отводя взгляд от Чана, он мягко откашлялся и спросил, — Минхо-хен, ты занят?
На мгновение воцаряется тишина. И затем:
«Не совсем. А что?»
Сынмин бросил быстрый взгляд на Чана, как будто ответ на вопрос Минхо был написан на лице его друга. Его лицо смутилось, когда старший всего лишь взял телефон у него из рук, перевел вызов на громкую связь и подтолкнул его обратно к нему.
— Ответь ему, — одними губами произнес Чан.
— Что мне сказать?
— Скажи ему, чтобы приехал.
— Прямо сейчас? — одними губами произнес Сынмин, его глаза немного расширились. Конечно, Чан на самом деле не предлагал пригласить Минхо на ужин сегодня… не так ли?
«Сынмин?» — голос Минхо с оттенком раздражения прервал их тихий разговор, снова привлекая их внимание к телефону в руке Сынмина. «Ты хотел позвонить мне или это была ошибка? Потому что я сейчас устал и у меня нет сил сидеть здесь и ждать, пока ты заговоришь. Если тебе есть что сказать, то говори прямо сейчас, иначе я вешаю трубку.»
— Нет, подожди! — Ким вздохнул, сопротивляясь желанию провести рукой по волосам в отчаянии, когда он поспешил облечь свои мысли в подходящие слова. — Минхо-хен, у тебя есть немного времени… завтра?
Он ни за что не смог бы встретиться с Минхо сегодня вечером и распутать все неровности и узлы в их дружбе, но, возможно, возможно, потратив целую ночь на составление идеального извинения — такого, которое не смогли бы испортить его глупый ум и импульсивный характер, — он смог бы добиться некоторого прогресса.
«Завтра?» — Минхо сделал паузу на несколько секунд, и Сынмин воспользовался этой возможностью, чтобы украдкой бросить быстрый взгляд на Чана, который так пристально смотрел на телефон, как будто пытался разглядеть его насквозь. — «Э, для чего это?»
Когда они были детьми — и даже когда стали «зрелыми» взрослыми — Сынмин всегда испытывал тихое чувство гордости за тот факт, что в отличие от Чана, который всегда пытался оторвать их от любых конфликтов, у него хватило смелости противостоять Минхо, критиковать и подвергать сомнению все его жесткие убеждения и догматические взгляды. Сколько бы они ни спорили, Минхо так и не смог расколоть самоуверенный фасад Сынмина. Стыд и вина были эмоциями, которые не могли затронуть его даже тогда, когда он был со своими друзьями.
И теперь, когда Ким пробормотал едва слышный ответ на вопрос Минхо, все, чего хотел Сынмин, это вырыть яму прямо в линолеуме на кухне Чана и спрятаться там навсегда.
«Э… что ты сказал?» — спросил Минхо. — «Я не расслышал.»
Смущение обожгло шею Сынмина сзади, отчего воротник его рубашки на пуговицах стал неудобно тесным.
— Я бы… я хотел спросить, не захочешь ли ты прийти завтра на ужин вечером… ко мне домой.
Последовавшее молчание, должно быть, длилось едва ли две секунды, но для Сынмина оно растянулось на вечность.
«О», — наконец сказал Минхо и после еще одной короткой паузы добавил, — «Э, Сынмин, ты… Я имею в виду, я не знаю, как сказать тебе об этом, не будучи резким, но на самом деле ты мне не интересен в этом смысле, понимаешь, я…»
Чан расхохотался так сильно, что этот звук заглушил все возмущенные возгласы Сынмина.
— Я не приглашаю тебя на свидание! — воскликнул Сынмин. Если бы он мог, он бы полез в телефон и задушил Минхо на месте даже за то, что он намекал на что-то подобное. — И к твоему сведению, ты меня тоже не интересуешь в этом смысле! Я просто прошу тебя прийти на ужин, как друг!
Сынмин мог бы поклясться, что услышал тихий смешок на другом конце провода, но прежде чем он смог снова начать кричать, звук исчез, и голосом, теперь с оттенком серьезности, Минхо спросил:
«Друг?»
Раздражение, охватившее Сынмина, исчезло так же быстро, как он бросил взгляд в сторону Чана, прежде чем снова переключить свое внимание на телефон.
— Да, — сказал он через некоторое время. Ким решил больше ничего не добавлять; если у него хватит смелости разорвать их отношения лично, он также найдет в себе смелость наладить их лицом к лицу. Поэтому вместо этого Сынмин просто спросил, — Итак, ты придешь завтра?
«Завтра может быть немного трудным», — ответил Минхо. — «Завтра мне нужно идти на свидание.»
— Ты идешь на свидание? — спросил Чан, его удивление заявлением Минхо побудило его тоже включиться в разговор. — Ты? Почему? Я думал, ты отказался от попыток найти кого-нибудь.
«Я действительно отказался от попыток найти кого-то, я просто… я думаю, что он нашел меня. Или что-то в этом роде, я не знаю», — сказал Минхо, его тон стал немного задумчивым, когда он это сделал, но быстро сменился замешательством, когда он понял, немного слишком поздно, — «Подождите минутку, вы, ребята, прямо сейчас вместе?»
— Да, — подтвердил Чан, одарив Сынмина легкой, но теплой улыбкой и придвинувшись к нему чуть ближе. — Мы встретились, чтобы выпить возле клуба, но потом решили просто поужинать у меня дома.
«О… так… теперь между вами двумя все в порядке?»
— Да, — Чан осмелился еще раз взглянуть на Сынмина, молча надеясь, что тот ответит ему взглядом. Ким этого не сделал. Но это не помешало Чану добавить, — Да, все в порядке.
«Отлично. Послушайте… э… мне нужно поспать. Завтра у меня ранняя утренняя смена, так что… Я поговорю с вами позже, хорошо?»
— Да, конечно.
«И Сынмин…» — Минхо сделал паузу на мгновение, как будто намеренно пытался заставить сердце Сынмина учащенно биться от предвкушения, — «…Я дам тебе знать, когда освобожусь для этого ужина, хорошо?»
Голос Минхо приобрел мягкость, которой Сынмин никогда не ожидал от своего высокомерного, самоуверенного друга, и поэтому все, что он смог сделать, это прошептать «Хорошо», прежде чем линия оборвалась со слабым звуковым сигналом.
— Это было не так уж плохо, правда? — спросил Чан. Улыбка на его лице, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы зажечь надежду в ком угодно, стала шире до такой степени, что у него, должно быть, заболели щеки, и даже несмотря на то, что часть его мозга уже была направлена на обдумывание разговора с Минхо, Сынмин не мог не согласиться со своим другом.
— Да, это было не так уж плохо, — он кивнул и сунул телефон обратно в карман рабочих штанов. Позже Ким проведет часы, беспокоясь о приглашении, которое он только что прислал, о том, в каком именно образе ему следует предстать перед человеком, который, возможно, знал его лучше всех, но прямо сейчас, казалось, что груз упал с плеч Сынмина, сделав его разум немного яснее, а сердце немного легче.
Улыбка, которой он одарил Чана на этот раз, была гораздо более искренней, гораздо больше похожей на него самого.
— Итак. Что еще ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Сынмин.
Чан ответил не сразу. Вместо этого он просто зашел Киму за спину, мягко взял его за плечи и повел к стойке прямо перед ними.
— Второе, чего я хочу, — сказал он, прерывая вопрос Сынмина, прежде чем он успел полностью сформироваться, — это чтобы ты приготовил для меня.
— Что? — в то время как первое задание едва не повергло Сынмина в неизбежную пучину паники, второму удалось немного рассмешить его. Звук казался незнакомым даже для его собственных ушей, заставляя его рассеянно задуматься, сколько времени прошло с тех пор, как он смеялся — или хотя бы улыбался — над чем-то подобным.
Должно быть, прошло слишком много времени, потому что Чан смотрел на него с неподдельным удивлением в глазах, как будто он наконец наткнулся на редкий драгоценный камень, который он долго искал, и внезапно, когда он посмотрел на свет на лице Чана, Сынмин вспомнил о своей собственной темноте. О мыслях, которые бушевали в его голове, когда он лежал ночью без сна, о густой, темной крови, запятнавшей его руки, невидимой, но все еще тяжелой, о том, какие чувства он испытывал в последнее время к определенному человеку.
Чан заслуживал влюбиться в кого-то, кто мог подарить ему мир, в кого-то, кто понимал его и заботился о нем, в кого-то, кто был нормальным. Сынмин, с другой стороны, был кем угодно, но только не нормальным.
Чего он вообще надеялся достичь, придя сюда? Любви? Заслуживал ли он вообще чего-то такого чистого, когда сама его душа была запятнана?
Натянув улыбку на лицо, Сынмин закатал рукава, повернулся к Чану и спросил:
— Итак. Что мой старший хен желает сегодня съесть на ужин?
Просто попробуй. Постарайся продержаться в этот раз.
Последующий час, в течение которого Сынмин полностью сосредоточился на приготовлении лучшего в мире рагу кимчи, был, пожалуй, самым близким к возвращению в прошлое, к притворству, что он просто другой человек, готовящий для своего друга и размышляющий, должны ли они быть чем-то большим. Он никогда особо не задумывался об этом раньше, когда съедал все блинчики, которые испекла его мать, или брауни, которые Феликс принес для него, но приготовить для кого-то еду было больше, чем просто готовить — это был акт любви. И хотя он не мог заставить себя любить Чана так, как он хотел, Сынмин все еще мог любить его так, как это имело значение, так, как он все еще был способен.
Возможно, этого было бы достаточно. И, судя по тому, как просветлело лицо Чана, когда Сынмин поставил перед ним дымящуюся тарелку с тушеным кимчи в комплекте с парой гарниров, которые он нашел в холодильнике, похоже, так оно и было.
— Вау! — выпалил Чан, как только осторожно откусил от рагу. Он откинулся на спинку стула, благоговейно качая головой, когда его взгляд метался между чашей перед ним и лицом Сынмина, и ему пришлось прикусить губы, чтобы сдержать улыбку, когда Чан начал медленно хлопать ему в ладоши. — Твое рагу кимчи действительно лучшее!
— Не надо меня поощрять, — сказал Сынмин, закатывая глаза. Он сам откусил небольшой кусочек рагу, задумчиво прожевал кимчи, а затем откинулся на спинку стула с явным разочарованием в глазах. — Это даже не настолько вкусно, хен, — заявил он с раздражением, — Оно водянистое… и я думаю, что перепутал одну из специй.
— Ты просто слишком скромен для своего же блага, Сынмин, — сказал Чан, подув на ложку тушеного мяса, прежде чем отправить его в рот. — Если бы готовил Минхо, он бы подал нам всем подгоревшее рагу и заявил, что это величайшее блюдо во всем мире. «У нас просто недостаточно развитый вкус, чтобы оценить это».
Это вызвало взрыв смеха у Сынмина.
— Он бы так и сделал, не так ли? И он бы сказал нам, что не голоден, или что-нибудь в этом роде, чтобы ему не пришлось есть свою стряпню.
— Верно, верно, — Чан покачал головой, на его губах заиграла нежная улыбка. — Надеюсь, на ком бы он в конечном итоге ни женился, он умеет готовить, иначе им обоим придется питаться едой на вынос.
— Минхо-хен не любит еду на вынос.
— О. Точно, — Чан наклонил голову, задумавшись на пару секунд, а затем, пожав плечами, добавил, — Что ж, я надеюсь, что он женится на своей второй половинке, кем бы он или она ни были. Я имею в виду, что Судьба определенно свела бы его с кем-то, кто умеет готовить, они не оставят его голодать. Она же не может быть настолько жестокой, верно?
— Верно, — кусочек кимчи, примостившийся в огненно-красном бульоне на изгибе ложки в его руке, внезапно потерял всю свою привлекательность, и Сынмин медленно опустил его обратно в миску. — Судьба не может быть настолько жестокой.
Но Судьбы были настолько жестоки, и их жестокость выходила далеко за рамки чего-то простого, например, не дать кому-то вторую половинку, умеющую готовить. В очередной раз, когда он попытался изобразить улыбку на лице, когда Чан бросил на него обеспокоенный взгляд, Сынмин вспомнил, насколько его жизнь отличалась, насколько трудной была практически у всех остальных, кого он знал. (Ну, не всех остальных, если он включил Хенджина в этот список, но он не хотел включать Хвана ни в какую часть своей жизни. Секач в любом случае уже вторгся в каждый аспект этого.)
Мечтать о своей второй половинке, фантазировать о том, как встретишь его в первый раз и просто узнаешь, построить идеальную жизнь с ним — эти идеи были настолько глубоко вплетены в ткань их общества, что для таких людей, как Чан, Джисон и Феликс, и, возможно, даже Минхо, завести вторую половинку, которая буквально хочет тебя убить, было понятием, столь же далеким от реальности, как идея о том, что завтра на западе взойдет солнце. Для них, даже при том, что все они знали о существовании Секачей и людях, которые их нанимали, зазубренные клинки и кровожадные соулмейты были за пределами круга их жизни, за пределами круга, в который входили они и люди, которых они знали.
И Сынмин, несмотря на то, что осознавал тот факт, что в этом не было его вины, не мог избавиться от чувства, что подвел всех, не войдя в этот круг. Должно быть, он сделал что-то не так в своей прошлой жизни, ибо почему, черт возьми, его заставляют страдать в этой?
Когда Сынмин попросил Чана отвезти его домой, он не знал, что повлечет за собой эта ночь. Ким мечтал только о месте, где он мог бы быть самим собой, где он мог бы разрушить все свои стены, нисколько не заботясь о своей безопасности. Часть его знала, что для того, чтобы дойти до этого момента, потребуется выполнить трудную задачу — сначала во всем признаться, но когда после ужина Чан подошел к дивану, балансируя двумя бокалами вина в одной руке и бутылкой в другой, Сынмин понял, что не сможет этого сделать. Ему было невыносимо видеть отвращение или разочарование на лице своего друга, даже на мимолетный миг.
— О чем ты думаешь? — спросил Чан, садясь на диван рядом с Сынмином и аккуратно ставя бокалы на кофейный столик перед ними. Находиться в присутствии Чана было все равно что закутываться в теплое, уютное одеяло, пока снаружи бушевала буря, но все, чего хотел Сынмин, это уйти. Уйти, пока его решимость не сломила и он не стал никем иным, как убийцей на глазах у своего друга.
— Ничего особенного, — сказал он вместо этого, одарив его собственной улыбкой. — Просто интересно, будешь ли ты когда-нибудь делать ремонт в этой комнате, — Сынмин игриво толкнул Чана своим плечом, но напрягся, когда Чан придвинулся немного ближе к нему, его бок слегка прижался к боку Кима. Сынмин не мог понять, было ли это намеренно или случайно, потому что тон Чана ничего не выдавал.
— Никогда, — ответил Чан с легким смешком, наклоняясь вперед, чтобы откупорить бутылку вина. — Ты был тем, кто настоял, чтобы я покрасил гостиную в «цвет океана», а Минхо был тем, кто купил все эти нелепые фигурки, — он махнул рукой в сторону стеклянного шкафа под телевизором, который был битком набит крошечными фигурками, которые, должно быть, когда-то были частью декораций, но теперь их нужно сложить вместе, чтобы они сами нашли дорогу назад. — Если я сделаю ремонт, как я буду продолжать дразнить вас обоих по поводу ваших странностей всякий раз, когда вы приходите?
— Любовь к океану — это не странность, — Сынмин определенно мог бы написать целое эссе о том, насколько неуместны эти фигурки с остальным декором гостиной, но, окинув взглядом комнату, он не мог не гордиться своим выбором цвета еще раз. Текстурированная стена, выкрашенная слоями синего и зеленого, изображала застывшую во времени волну со всеми ее волнообразными движениями, и, завороженный этим зрелищем, Сынмин добавил тихим шепотом, — Мне все еще нравится океан.
— Хочешь как-нибудь сходить на пляж?
Сынмин повернулся, чтобы посмотреть на Чана, а затем опустил взгляд на стакан в своей руке, прежде чем ответить:
— Да, я действительно хочу когда-нибудь сходить на пляж.
— Тогда поехали. Что нам мешает? Мы можем отправиться завтра утром, это всего в часе езды отсюда.
Сынмин покачал головой, слабая улыбка тронула его губы. Он был не из тех, кто соглашается с такими импровизированными планами — ему нужно было спланировать подробный маршрут за несколько недель вперед — и тот факт, что Чан знал это, только усиливал причудливость слов его друга. Сынмин, тем не менее, решил согласиться с этим.
— Минхо-хен никогда не сможет выписаться из больницы на ночь, и он все время будет только жаловаться на то, сколько денег он теряет.
— Нет, я… я не… я не собирался брать Минхо с собой, — Чан внезапно занервничал. Он отставил бокал, мягко откашлялся, а затем, сделав глубокий вдох, повернулся, посмотрел на Сынмина и сказал, — Я просто хочу, чтобы мы были вдвоем.
О. После идеи, которую Хенджин вложил в его разум, и благодаря его собственным наблюдениям, Ким пришел к выводу, что Чан действительно думал о нем больше, чем друг, но, услышав эти слова из уст Чана — и увидев сопровождавший их румянец — Сынмин все же потерял дар речи на мгновение или два.
— О, э… — сказал Ким, как только к нему вернулся голос — или его часть — обратно. — Я… э…
Так сильно он вздрогнул, что Сынмин чуть не расплескал половину вина на себя, когда Чан нежно протянул руку, чтобы взять его за руку, его теплые и слегка мозолистые пальцы обхватили запястье младшего. Его прикосновение было теплым, твердым, в котором отражалась тихая сила, по которой Чан стал определяться, и инстинктивно Сынмин вспомнил подобное прикосновение и то, как участился его пульс под большим пальцем, скользящим по его коже.
— Сынмин, — прошептал Чан, и нотка настойчивости в его голосе заставила Кима посмотреть на него, хотя все, чего он хотел, это исчезнуть на месте с позором. Какого черта он думал о Хенджине сейчас? — Сынмин, я знаю, что сказал, что почти разочаровался в тебе, — продолжил он, — что я устал от всех этих секретов, которые ты хранишь, и разочарован тем, что не смог сделать больше, чтобы помочь тебе. Я все еще чувствую себя беспомощным, поскольку ты отказываешься мне что-либо рассказывать, но… Я не могу отказаться от тебя, Сынмин. Мне стыдно думать, что я пытался сделать что-то подобное, но я понял, что не могу. Эти последние несколько недель, когда ты злился на меня и мы не разговаривали друг с другом, как раньше, когда ты не командовал мной, а я не пытался заставить тебя улыбнуться, я… я просто… это было невыносимо.
— Чан-и-хен, — Сынмин закусил губы, на его лице отразилось страдание, — я… я не думаю, что смогу…
— Я не могу потерять тебя, Сынмин, я полон решимости не потерять тебя снова в этот раз, — настаивал Чан, придвигаясь ближе к нему. Знакомый аромат мяты и ванили действовал бы успокаивающе, если бы каждое его слово не заставляло сердце Сынмина тяжелеть. — Послушай, что бы тебя ни беспокоило, мы можем разобраться с этим вместе. Я знаю, что у меня не очень высокая должность или большое влияние, но я все еще офицер полиции, и если тебя что-то беспокоит, я разберусь с этим, обещаю. Я обещаю, что всегда буду заботиться о тебе, — нежно потянув Сынмина за руку, Чан побудил его поднять взгляд от земли и повернуться к нему. Тихим шепотом он спросил, — Ты пойдешь со мной на пляж, Сынмин?
Все предыдущие представления Кима о том, что он недостоин чьей-либо любви, отошли на задний план, когда он посмотрел на лицо своего друга, на котором было столько отчаяния, которое Сынмин мог развеять одним словом. Он всегда хотел спасти мир, сделать его лучше, но иногда в мире мог быть только один человек, нуждающийся в спасении, и, цепляясь за эту идею, которую он давно отбросил, Сынмин поймал себя на том, что говорит:
— Хорошо.
Чан глубоко вздохнул с облегчением, широкая улыбка озарила его лицо и прогнала страдание, но на этот раз это завораживающее зрелище не заставило Сынмина выдавить собственную улыбку. Он посмотрел вниз на пальцы, все еще обхватившие его запястье, и только подумал, не будет ли слишком грубо, если он попытается убрать руку, а затем задался вопросом, не чувствует ли он себя так потому, что нервничает из-за того, что кто-то вот так прикасается к нему.
Он решил придерживаться самого простого объяснения, которое ему пришло в голову. К нему никогда раньше так не прикасались (опять же, он не включал ни одного прикосновения Хенджина в свой мысленный список), и ему просто нужно было время и опыт, чтобы привыкнуть ко всему этому. Чан не был его второй половинкой, но, возможно, Чан мог бы быть тем единственным — тем, кого Сынмин выбрал для себя. Ему просто нужно было делать это почаще, и чувство неправильности, которого он не испытывал уже долгое время, исчезло бы.
Вопреки его ожиданиям, это лишь эхом отозвалось в его мозгу с возрастающей интенсивностью в тот момент, когда пальцы Чана скользнули между его собственными. Неправильно, неправильно, неправильно, неправильно.
Сынмин почувствовал, что его мозг вот-вот разорвется на части, когда другая рука Чана скользнула по его щеке, пальцы коснулись ушной раковины. Сынмин пытался расслабиться, пытался дышать, но это почему-то казалось неправильным. То, что на тебя смотрят с такой любовью и благоговением, не должно вызывать у человека приступ паники, ради бога. Что происходило с ним?
Сынмин молниеносно вскочил с дивана в тот момент, когда это стало слишком.
— Чан-и-хен, я… сожалею, я не думаю, что смогу это сделать, — Сынмин сглотнул, убирая со лба потную челку. Когда он начал потеть? — Мне очень жаль, я… я думал, что смогу, но не могу. Мне жаль.
Судя по тому, как исказилось выражение лица Чана, как исчезла его улыбка, как будто ее там никогда и не было, Сынмин с таким же успехом мог бы взять свой охотничий нож и вонзить его своему другу в грудь.
— Я… я не понимаю, — Бан медленно выпрямился с дивана и, несмотря на только что нанесенный ему удар, его пальцы снова потянулись, чтобы обнять Сынмина, хотя бы для того, чтобы успокоить его. — С тобой все в порядке? Сынмин, что происходит?
— Я в порядке, я просто… — как он должен был объяснить причину желания убежать от единственной вещи, которая гарантировала ему счастье? — Мне нужно вернуться домой.
— О… Э… — Чан окинул комнату грубым, обволакивающим взглядом, пытаясь перенести боль отказа и снова поставить потребности Сынмина выше своих собственных. — Хорошо, — через несколько секунд он кивнул. — Хорошо, хорошо, все в порядке… э… я подвезу тебя, пошли.
— Нет, нет, — Ким замахал обеими руками в знак отрицания, шагнув к открытой двери гостиной, — …ты не обязан меня подвозить, хен. Я имею в виду, я не ребенок. Я могу доехать домой на такси.
— Сынмин, это небезопасно. Уже больше десяти и…
— Хен, просто… — Ким вздохнул и провел рукой по волосам, пытаясь справиться с разочарованием, захлестнувшим его собственное тело. У него все было так хорошо. Он делал некоторый прогресс. Почему его разум все время капризничает и все портит? Почему он отодвигался от Чана вместо того, чтобы крепко обнять его, как нормальный человек? Эти и многие другие вопросы заполнили глаза Сынмина, когда они встретились с глазами Чана, молчаливо умоляя дать ответы, которые он не мог найти сам.
— Хен, просто… просто отпусти меня, — прошептал Сынмин.
— Сынмин. Что происходит? Что произошло?
— Ничего не случилось, хен, — ответил Сынмин с предельной искренностью. — Я просто хочу вернуться домой.
***
Вопреки тому, на что указывают его действия прошлой ночью, Хенджин не особо любил выпивку. В отличие от своего хена, который утверждал, что его разум лучше всего работает под воздействием алкоголя, Хван предпочитал контролировать свои чувства и мысли, предпочитал осознавать все, что происходит вокруг него, и свои собственные реакции на это, психические или иные. Однако, когда он сидел на стуле в домашнем баре особняка Сынмина, щурясь на глубину янтарной жидкости в своем бокале, он не мог не согласиться с тем, что медленный яд в его руке обладал определенной привлекательностью. С незапамятных времен алкоголь доказал свою полезность в одном: он снимает вину за иррациональные мысли, которые не поддаются логическому объяснению. Тихо вздохнув, Хенджин поставил бокал с вином обратно на стойку, не сделав ни глотка, немного откинулся назад и бросил еще один взгляд в сторону коридора, который вел к парадным дверям. Было немного за полночь, он весь день ничего не ел, кроме похмельного супа, который остался на его комоде, Хван не смог связаться со своим хеном, он не смог узнать никаких подробностей о похоронах Сынджэ — если они и где проходили, отметина, скрытая под кольцом на его пальце, зудела как сумасшедшая, и Хенджин не мог понять, где он был… Сынмин еще не вернулся домой. Хенджин взял стакан в тот момент, когда его мысли снова обратились к Киму. Он почти сделал глоток, соблазнившись сладковатым, слегка мускусным запахом, но затем снова поставил бокал на изогнутую стойку, прежде чем провести руками по лицу, словно очищая разум от мыслей, которые преследовали его весь день. Нет, целую неделю. Возможно, целый месяц. Сынмин. Сынмин. Сынмин. То, как Сынмин всегда смотрел на него, эти карие глаза были похожи на жидкий огонь, угрожающий поглотить его целиком. То, как Сынмин всегда разговаривал с ним, все его слова были полны высокомерия и неприкрытого презрения, когда они срывались с этих губ, которые, как знал Хенджин, были такими же мягкими, какими казались. То, как Сынмину всегда удавалось завладеть всем его вниманием, когда он был рядом, как будто ничто другое не имело значения — должно иметь значение. Сынмин когда-то был целью Хенджина, кем-то, кого ему было поручено убить. Ким по-прежнему был целью Хенджина, но теперь убийство было последним, о чем думал Хенджин, даже несмотря на то, что его «хозяин» иногда вызывал у него желание покончить с собой. Несмотря на то, что прошлой ночью он был пьян в стельку, Хенджин все еще помнил обещание, которое он дал Сынмину. Он забудет, что Ким был связан с монстром, даже боготворил его, судя по всему, и с этого момента он будет делать все, что Сынмин ему скажет. Легче сказать, чем сделать. Если бы обещаний было достаточно, чтобы гарантировать верность, слова были бы в этом мире сильнее оружия. Он не мог предать своего хена — не вот так, не раньше, чем у них появится шанс поговорить. После смерти Сынджэ они могли опереться только друг на друга, и хотя Хенджину не удалось спасти всех, кого он любил до настоящего времени, он спасет своего брата. От себя, если понадобится. Но он также не мог предать Сынмина — и не из-за заключенного им Контракта или Кольца, которое он носил. Хенджин, вне всякого сомнения, знал, что, когда придет время, он не сможет нажать на курок или вонзить клинок в Сынмина и наблюдать, как жизнь покидает его глаза. Как Хван мог, когда даже сейчас его собственный взгляд снова блуждал по темному коридору, а разум продолжал тосковать по Сынмину, который материализовался бы из воздуха и прогнал все тревоги, овладевшие им? Казалось, что горе сдвинуло что-то в его сознании, заставив его зацепиться за первого человека, который проявил хотя бы намек на понимание — независимо от того, насколько корыстным мог быть сам этот поступок. «Директор SPS? Правда? Это тот, о ком ты беспокоишься прямо сейчас?» Старый Хенджин, тот, чей взгляд был затуманен огненной дымкой гнева и мести, спросил, и новый Хенджин, который ждал в темном доме, как сторожевой пес возвращения своего хозяина, ответил: «Да. К сожалению.» Прежний Хенджин откровенно отрекся от своего нового, чужого «я» в тот момент, когда последний вскочил со стула при звуке слабого звукового сигнала от входной двери. «Жалкий», его прежний облик выдавил из себя разочарование. «С таким же успехом можно просто надеть ошейник и начать вилять хвостом». К счастью, к тому времени, когда Сынмин вышел из тени коридора в относительно хорошо освещенное жилое пространство, Хенджину удалось снова надеть маску безразличия. Янтарное вино, казалось, полностью поглотило его интерес, и он лишь бросил отсутствующий взгляд в сторону Сынмина, когда тот бросил куртку на кофейный столик и с тяжелым вздохом опустился на диван. Чем Ким занимался последние пять часов с Чаном, что могло его так утомить? Новое раздражение вспыхнуло внутри Хенджина, еще больше подрывая его и без того слабеющую рациональность, и, прежде чем он смог остановить себя, сорвались слова: — Кажется, твой Чан-и-хен не так хорош в постели, не так ли? Я думал, ты проведешь ночь с ним. Резкий взгляд и разочарованное «Заткнись», которые он получил в ответ, были вполне заслуженными. Хенджину следовало оставить все как есть. Сынмин вернулся, Ким был в безопасности, и, судя по тому, насколько измученным он выглядел, вероятность того, что он снова выйдет из дома на остаток ночи, была бесконечно мала — практически равна нулю. Хенджин мог — должен — вернуться в свою комнату, подальше от Сынмина, и попытаться разобраться в том беспорядке, в который превратился его разум. Самое разумное, что можно было сделать прямо сейчас, — это разложить по полочкам все части игры, которую он начал, просчитать их следующие действия и быстро спланировать новый курс действий. Вместо этого, как будто сам его разум пытался саботировать сам себя, Хенджин обнаружил, что поднимается со стула и движется к Сынмину, который рухнул на диван и уткнулся лицом в подушку с тихим стоном. — Ты планируешь спать здесь? — спросил Хенджин, засовывая руки глубоко в карманы шорт, чтобы они не блуждали, когда он присел на кофейный столик перед диваном. — Ты был тем, кто сказал мне, что… — Заткнись. Я не хочу с тобой сейчас разговаривать, — донесся приглушенный голос Сынмина. Если раздражения, сквозившего в этих словах, было недостаточно, чтобы отбить у Хенджина охоту продолжать разговор, то то, как Сынмин отвернулся от него и глубже зарылся лицом в подушку, действительно заставило Хенджина захотеть встать и уйти. Он этого не сделал. Не мог, на самом деле. В том, что Сынмин расстраивался в его присутствии, не было ничего нового. На самом деле, в этот момент Хенджин был разочарован собственным присутствием. Но на этот раз, по какой-то необъяснимой причине, раздражение Сынмина не вызвало подобных эмоций у Хвана. Вместо этого его рот изогнулся в веселой ухмылке, когда он посмотрел на Сынмина, растянувшегося на диване, делая ту вещь, за которую он всегда кричал на Хенджина. В течение неопределенного периода времени, отмеченного лишь слабым тиканьем часов на тумбочке перед телевизором, Хенджин просто сидел там, с непреодолимым, иррациональным желанием, пробегающим по его коже подобно зуду, и смотрел на Сынмина. Кристаллы, свисающие с люстры наверху, казалось, танцевали на спине рубашки Сынмина, превращая простой белый цвет в золотую мозаику, напоминающую звезды, которые ослепили их обоих в Nightshade. Какими наивными они оба были тогда, какими высокомерными. Вооруженные грубым планом, сформированным из аргументов и недоверия, и убежденные, что они могут расправиться с людьми гораздо более опытными, чем они сами, — только для того, чтобы оказаться втянутыми в еще большую переделку, чем они начали. Nightshade был местом, где людям не нужно было беспокоиться о судьбах, где люди уступали своим желаниям, не обращая внимания на Метки на своих пальцах. Но Хенджину казалось, что с тех пор, как он вернулся, он еще больше запутался в Судьбах, особенно потому, что его разум, саму его душу тянуло к Сынмину с силой, которая потрясла даже его самого. Сынмин, у которого уже была родственная душа. Сынмин, из всех людей, последний человек, которого Хенджин должен хотеть в качестве своей второй половинки. Медленно, неуверенно, с колотящимся сердцем до такой степени, что казалось, будто он совершает преступление, Хенджин опустился на колени на ковер перед Сынмином и протянул руку, чтобы мягко потрясти его за плечо. — Хэй, — сказал он. — Иди спать в свою комнату, если ты так устал. Ты простудишься здесь, и тогда я умру за то, что не «защитил» тебя. Все, что он получил в ответ на свою доброту, был еще один тихий стон и слабая попытка оттолкнуть его руку. Он опустил руку, его разум уже был занят придумыванием другого предлога, который позволил бы ему снова прикоснуться к Сынмину. Посмотреть на него. Испытывая вожделение к кому-то, кто, вероятно, не колеблясь, отрубил бы руки Хенджину, будь проклят Душевный Контракт, если он когда-нибудь узнает обо всех местах, где Хенджин представлял, как их надевает. Слабый запах алкоголя привлек его внимание, прежде чем этот ужасный образ смог воплотиться в реальность, и он наклонился вперед, чтобы вдохнуть еще раз, как раз в тот момент, когда Сынмин повернулся, чтобы посмотреть на него, одна сторона его лица все еще была прижата к подушке под головой. Когда их глаза встретились, карие глаза смотрели в темные тени, Хенджину потребовалось всего мгновение, чтобы осознать простой факт: Сынмин был пьян. Не настолько пьян, чтобы забыть, кто такой Хенджин, или позволить своим лицевым мышцам расслабиться в его присутствии, но просто достаточно пьян, чтобы терпеть их близость. Просто достаточно пьян, чтобы его взгляд немного расфокусировался, когда он блуждал по лицу Хенджина, просто достаточно пьян, чтобы на его щеках появился румянец опьянения, просто достаточно пьян, чтобы не возражать, когда Хенджин обхватил его щеку. — Тебе нужно снять контактные линзы перед сном, — пробормотал Хенджин, его большой палец нежно касался нежной кожи под глазом Сынмина. — Я собираюсь снять их сейчас, хорошо? На лице Сынмина отразилось искреннее замешательство, как будто он никогда в жизни не слышал ни одного из этих слов, но на этот раз Ким не оттолкнул его. Восприняв это как знак согласия, Хенджин придвинулся ближе к дивану. Он выполнил задачу, которую поставил перед собой, с предельной точностью и заботой, и Сынмин, к его чести, не дрогнул и не вырвался из его объятий, но оставался неподвижным в течение всего процесса снятия контактных линз. Спокойный, расслабленный человек — вот в кого Сынмин превратился от пары шотов. Хенджин отложил эту информацию в памяти, хотя понятия не имел, какая от нее может быть польза. Со вздохом Хван положил контактные линзы на кофейный столик позади себя, прежде чем снова повернуться к Сынмину. Инстинктивно его рука снова потянулась к Киму, и, поскольку его жизнь висела на волоске, Хенджин запустил пальцы в волосы Сынмина, мягко убирая их с его лица. Пожалуйста, не отстраняйся от меня. Пожалуйста, не отстраняйся от меня. Пожалуйста, не отстраняйся от меня. Пожалуйста. Сынмин этого не сделал. Он просто смотрел на Хенджина, моргая так медленно, что казалось, что он очень скоро заснет. В золотистом сиянии люстры наверху карие глаза приобрели цвет меда, теплый и совершенно притягательный. Из-за розового румянца на его щеках и мягкости его волос зрелище, представшее перед Хенджином, было настолько захватывающим, что он почти не расслышал, когда Сынмин прошептал: — Знаешь, Чан-и-хен попросил меня пойти с ним сегодня на пляж. Эти слова заставили Хенджина замереть. — О, — он сглотнул, подавляя внезапный всплеск гнева, который захлестнул его, и продолжил запускать пальцы в волосы Сынмина. Ему была предоставлена эта редкая возможность; он не собирался упускать ее только потому, что его разум переживал второе половое созревание. — Что ты ему сказал? Сынмин покачал головой, немного сжавшись, когда его хватка на подушке усилилась. — Я сказал ему… я сказал ему, что не могу. Хенджин не смог даже на унцию почувствовать облегчения от этого признания, не тогда, когда лицо Сынмина исказилось в выражении такого глубокого страдания, что Хенджин почувствовал, как его собственное сердце сжимается от боли. — Знаешь, я хотел любить его, — продолжил Сынмин шепотом, и к этому времени стало совершенно ясно, что алкоголь разрушил слой баррикады, которую он возвел вокруг себя. — Я так сильно хотел бы любить его. Он так добр ко мне, у него есть все, что я ищу в идеальном партнере, он мой… он мой друг. Я знаю, что он сделает меня самым счастливым человеком на свете, если я дам ему шанс, я знаю, что он позаботится обо всех моих проблемах, если я расскажу ему, в чем они заключаются, но когда он держал меня за руку, я… я просто хотел отстраниться, — со вздохом, за которым последовала небольшая заминка, Сынмин направил свой расфокусированный взгляд на Хенджина и спросил, — Со мной что-то не так, верно? На протяжении всего короткого монолога Хенджин запускал пальцы в волосы Сынмина и время от времени вставлял «хм», но этот вопрос, как только он был озвучен, заставил его снова сделать паузу. — Я не знаю, — ответил Хенджин, немного подумав. — Я думаю, что с нами обоими что-то не так. — Это все из-за тебя. Хенджин кивнул. Хван был не в настроении спорить с пьяным человеком, особенно из-за того, что, как он сам осознал, было правдой. — Я разрушил твою жизнь, не так ли? — спросил он, и слабая улыбка тронула его губы, — Особенно после прошлой ночи. Я думаю, что втянул тебя в еще большие неприятности, и я… я сожалею… — Я не могу перестать думать о тебе. Хенджин застыл на месте, остатки его полузадуманного извинения замерли на кончике языка, а рот так и остался открытым от шока. Он слышал что-то еще. Он должен был услышать что-то еще. Должно быть, Хван услышал что-то другое, и его глупый мозг переработал это в то, что он хотел услышать, потому что Сынмин никак не мог… — Что… что ты только что сказал? — спросил Хенджин, отчаяние просочилось в его голос и разрушило его беззаботный вид. Он убрал руку из волос Сынмина и провел ею по его щеке, тихо наслаждаясь теплом, которое просачивалось в его собственную кожу. — Не мог бы ты, пожалуйста, сказать это еще раз? — Ты, — мускул на челюсти Сынмина дрогнул, заставляя Хенджина рассеянно задуматься, не ударят ли его за все то, что он переступал за последние несколько минут. Сынмин не бил его, но Хенджину все еще казалось, что его мозг получил внезапный удар, когда Ким протянул руку, схватил его за затылок одной рукой и притянул к себе. Так близко, что Хенджин резко вдохнул и не осмелился сделать еще один вдох, чтобы не коснуться губ Сынмина раньше, чем это сделают его собственные. Так близко, что, хотя пальцы младшего крепко сжимали его волосы, боль даже не отразилась в мозгу Хенджина. Так близко, что он почти слышал, как колотятся их сердца, превышая нормальный уровень и становясь еще выше. — Это все из-за тебя, — слова Сынмина прозвучали шепотом в промежутке между их ртами, когда его взгляд, по какой-то причине, опустился на это место и остался зафиксированным там. — Ты, с твоими глупыми словами, твоими глупыми идеями и твоими глупыми обвинениями. Это все из-за тебя. Я… я не могу перестать думать о тебе, о том, что ты делаешь, о том, что ты говоришь, о том, чего ты не говоришь, о твоем тупом лице и твоих гребаных глазах… Знаешь, я ненавижу твои глаза. Я ненавижу их. Я ненавижу то, какие они темные, жуткие и пустые, и я ненавижу то, как ты смотришь на меня, как будто знаешь обо мне все. — Тебе это не нравится? — спросил Хенджин. Он понятия не имел, как все еще мог говорить, когда его разум был в полном беспорядке, а дыхание было таким прерывистым, что почти угрожало остановиться, когда взгляд Сынмина метнулся вверх, чтобы встретиться с ним взглядом. — Тебе не нравится, как я на тебя смотрю? — Почему ты делаешь это со мной? — Ким спросил вместо ответа, — Почему ты заставляешь меня сходить с ума? — Ты делаешь то же самое со мной. Легкая морщинка образовалась в центре лба Сынмина, когда его брови сошлись вместе, как будто рациональная часть его пыталась прорваться сквозь пьянящее оцепенение, которым она была покрыта. Он не ответил, но продолжал смотреть на Хенджина, его взгляд скользил от тех глаз, которые, как он утверждал, ненавидел, к губам всего в нескольких дюймах от прикосновения к его собственным. В тот момент Хенджин почувствовал, что готов сделать что угодно, предать и сразиться с кем угодно, лишь бы Сынмин продолжал смотреть на него вот так, со смущением вместо гнева, с возможностью чего-то большего, а не с пустотой небытия. Хенджин хотел поцеловать Сынмина. Он действительно хотел. Хван хотел, чтобы их губы соприкоснулись, хотя бы на секунду, просто чтобы он мог понять, было ли все это у него в голове или Сынмин действительно думал о нем так, как предполагали эти карие глаза. Просто чтобы он мог понять, осталось ли еще что-то, ради чего стоит жить. Желание пронзило все его тело подобно физической боли, заставляя мышцы напрячься от усилий сдержаться, но Хенджин не сдался. Он просто убрал руку со щеки Сынмина, протянул руку и нежно разжал пальцы, запутавшиеся в его волосах, а затем взял руку младшего в свою. Прежде чем он смог перестать думать об этом, Хенджин прижался губами к костяшкам пальцев Сынмина, молясь, чтобы алкоголь справился с этим, и прошептал всего одно слово, прежде чем выпрямиться и отвернуться от него. Это было неправильно. Это было совсем не правильно. Даже если каким-то чудом, по какому-то стечению обстоятельств, Сынмин начал испытывать к нему что-то помимо ненависти, Хенджин все равно был не тем человеком, в которого он мог влюбиться. Хван не был тем человеком, в которого кто-то мог влюбиться. Сынмин может быть высокомерным, с ним невозможно разговаривать или работать, он догматичен в своих взглядах на мир — почти все из которых были сформированы его дедом. Но он не был его дедушкой, и было трудно игнорировать этот факт. И Сынмин заслуживал кого-то лучшего, чем Хенджин, кого-то настолько уверенного в своем месте в мире, что они могли бы помочь ему снова обрести себя. Кого-то вроде Чана. Хенджин обнаружил, что его ноги сами направляются к дивану, как только мысль о том, что кто-то другой прикасается к Сынмину, промелькнула в его голове. Он наклонился, подхватил спящего, пьяного Кима на руки и начал подниматься по лестнице, ведущей в их комнаты. Сынмин принадлежал ему. Его одержимость, его споры, его… только его. Его шаги замедлились вместе с сердцем, когда Сынмин прижался к нему, зарываясь лицом глубже в изгиб шеи Хенджина во сне. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Хван, слегка поворачивая голову, чтобы посмотреть на лицо спящего Сынмина. Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Ответа нет. Сынмин продолжал крепко спать, его ровное дыхание трепетно касалось кожи Хенджина. Каждая секунда, проведенная так близко к младшему, когда Сынмин вот так держался за него, разрушала все части разума Хенджина, отправляя их всех дрейфовать далеко от берега, к которому они всегда были привязаны. Он взял Сынмина на руки, крепче прижимая его к себе, и продолжил подниматься по лестнице. «Возьми это «Чан-и-хен», — подумал Хенджин, возможно, немного по-детски. «В конце концов, он в моих объятиях. Он мой.»Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!