Вернутся к фанфику

25. Чувство правильности.

31 октября 2024, 16:48
Сынмин облизал губы, раз, другой, внутри все затрепетало от нервозности, которая гораздо больше подошла бы для признания в любви или экзамена, меняющего жизнь. Его взгляд был устремлен прямо перед собой, на неразличимую точку на лобовом стекле, и ему пришлось крепко стиснуть пальцы на руле, чтобы не перевести взгляд на пассажирское сиденье. Это было всего лишь простое заявление, предложение, сказал он себе. Сынмин не мог понять, почему он так чертовски нервничал, озвучивая это. — Мы что, так и будем сидеть здесь всю ночь? — спросил Хенджин через некоторое время, когда его вопрос, казалось, вот-вот станет реальностью, и наклонился вперед на своем сиденье, чтобы получше рассмотреть Сынмина. — Это ты говорил о том, как «неприлично» опаздывать на званый ужин, принцесса, а теперь из-за тебя мы оба опаздываем. Если хочешь, я могу повезти, — предложил Хван, несмотря на то, что прекрасно знал, что Сынмин скорее съест отвратительные остатки еды, чем позволит ему прикоснуться к своему седану пятидесятифутовым шестом. Ким повернулся и посмотрел на него, словно нарушив молчание между ними, Хенджин дал ему на это разрешение. Не то, чтобы ему нужно было разрешение Хенджина, чтобы что-то делать. Он позволил себе пару мгновений, пару моментов, в течение которых его мозг пришел к тревожному выводу, что Хван на удивление хорошо выглядит со своими волосами, зачесанными назад в хвост, прежде чем снова перевести взгляд на лобовое стекло. Более безопасное место. — Я думаю, — наконец сказал Сынмин, — было бы лучше, если бы ты… если бы ты остался. Хенджин вопросительно приподнял бровь. — Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — Я не думаю, что ты на самом деле хочешь присоединиться, — вместо этого ответил Сынмин. — Это Феликс и… — он замолчал, не зная, как сказать остальное, чтобы это не прозвучало чрезмерно подозрительно или обеспокоено. Но Хенджин уловил это, как он обычно делал, когда дело касалось незаконченных предложений Сынмина и беспорядочных мыслей, и с натянутой улыбкой на лице откинулся на спинку своего стула. — Не волнуйся, принцесса, — сказал он слегка резким тоном. — Я не собираюсь стрелять нашему хозяину в голову за убийство единственного человека в моей жизни, благодаря которому она казалась стоящим чего-то. Сынмин плотно сжал губы, сдерживая импульсивный, возможно, бессердечный ответ, который почти сорвался с его губ. Смерть Сынджэ ничего для него не значила. Пак Сынджэ был просто еще одним Секачем, и из того, что Ким знал о нем и испытал на собственном опыте, он также был очень опасным. Единственное, о чем сожалел Сынмин, это о том, что не был достаточно быстр, чтобы самому нажать на курок, не оставив Феликсу выбора, кроме как действовать вместо него. Но когда он осторожно взглянул на лицо Хенджина, тень горя, которая, как он обнаружил, отразилась на нем, смыла сожаления и желания, которые он таил, оставив после себя только одно: чтобы Сынджэ не умер. Чтобы Хенджин не потерял того, кого явно любил, чтобы взгляд Хвана, каким бы темным он ни был, не стал еще более мрачным и тяжелым за последние несколько дней. Этот Хенджин, который сейчас занимал центральную часть жизни, разума и тела Сынмина, не выглядел так, как будто он отказался от контроля над своей собственной жизнью после того, что произошло в Nightshade. Сынмин отвернулся, когда желание протянуть руку и хоть как-то утешить Хенджина стало слишком сильным. — Я не беспокоюсь о Феликсе, — сказал он вместо этого, — Я просто… я просто… — Беспокоишься обо мне? Сынмин сглотнул, рефлекторно крепче сжимая руль. Он решил не отвечать на вопрос Хенджина и вместо этого сказал: — Я знаю, что тебя совсем не волнует этот званый ужин, и я знаю, что ты идешь с нами только из-за Контракта, потому что ты должен защищать меня, но… Я более чем способен защитить себя сам. — Его слова, казалось, застряли у него в горле, заставив его сделать вдох и выдавить их, прежде чем продолжить гораздо более мягким голосом: — Я не думаю, что я когда-нибудь смогу понять, что заставило тебя встать на этот путь, стать Секачем, и я не думаю, что я когда-нибудь смогу простить тебя за все, что ты натворил, но я не собираюсь заставлять тебя приходить на эту вечеринку, разговаривать и смеяться с тем, кто отнял у тебя что-то ценное. Я… я не настолько жесток. Он полностью приготовился к насмешкам, его разум уже облачился в броню, чтобы защититься от презрительной насмешки или чего-то вроде «ты такой же жестокий, как твой дедушка» — заявление, которое до сих пор звучит у него в ушах. Но эти слова так и не прозвучали. Между ними загудел двигатель, и когда Хенджин, наконец, ответил, его голос был таким мягким, что его слова почти потерялись в этом ровном гуле. — Я не думаю, что ты жесток. — Нет? — Сынмину не понравилось, как обнадеживающе это прозвучало. — Нет, — подтвердил Хенджин. Ким чувствовал на себе его пристальный взгляд, но он продолжал смотреть прямо перед собой. — Если бы ты был действительно жесток, то никогда не дал мне выбора отступить. — Я предоставил тебе этот выбор только потому, что это казалось правильным поступком. Но не пойми неправильно, — добавил он. — Я все еще ненавижу тебя. — В этом весь смысл. Жестокие люди не заботятся о том, чтобы поступать правильно, особенно когда они с людьми, которых они предположительно ненавидят. Затем Сынмин повернулся, чтобы посмотреть на Хенджина, готовый со всей определенностью дать ему понять, что в ненависти, которую он питал к нему, не было ничего «предполагаемого», но его слова — само его дыхание — застряли у него в горле, когда Хенджин улыбнулся ему. Хенджин никогда так ему не улыбался. Сынмин даже не представлял, что Хенджин может так улыбаться. Это была не одна из тех высокомерных, непринужденных ухмылок, которые Хван носил на лице как аксессуар, а отблеск вызова в его темных глазах. Это была не одна из тех самодовольных ухмылок, которые предшествовали этим ухмылкам, скривившимся в уголке рта в ответ на какое-то заявление, которое мог бы сделать Сынмин, те ухмылки, которые заставляли Сынмина чувствовать себя ребенком и вызывали у него желание швырнуть что-нибудь прямо в лицо Хенджину. Нет. Эта улыбка была другой. В уголках глаз Хенджина появились морщинки, его щеки приподнялись так, что Сынмину захотелось протянуть руку и потрогать их — странно — и смягчили черты его лица, нигде не было видно жестких следов горя и печали. Эта улыбка тронула Сынмина, как будто тонкие нити света исходили от Хенджина и переплетались вокруг его собственной души, и тогда он почувствовал это, толчок, нежный толчок в сторону Хвана. Чувство правильности. Сынмин немедленно отвел взгляд. — Прекрати так мне улыбаться. — Почему? — Хенджин склонился над ручником. Его улыбка снова сменилась самодовольной ухмылкой, когда Сынмин напрягся, как только их плечи соприкоснулись. — Моя улыбка заставляет тебя нервничать, принцесса? Да. Это заставляет меня нервничать. Я чувствую себя странно, как будто моя душа отделяется от моего собственного тела и привязывается к твоему. Это заставляет меня чувствовать, что ты… — Нет, — ответил он вместо этого, его взгляд стал жестче, когда он встретился со взглядом Хенджина, — меня от нее тошнит. Он рассеянно подумал, умрет ли он, если прямо сейчас вытолкнет Хенджина из машины на мощеную подъездную дорожку к его особняку. Очевидно, он совершил большую ошибку, взяв с собой Хенджина. — Ну, если ты хочешь блевать, обязательно сделай это, когда будешь далеко-далеко от меня, — Хенджин откинулся на спинку сиденья, устраиваясь поудобнее, как и подобает пассажирской принцессе. Он бросил косой взгляд в сторону Сынмина, подмигнул и добавил: — Я не хочу испачкать свою одежду твоей… — он медленно окинул Кима взглядом, переводя его таким образом, что стало совершенно ясно, что он хотел сказать совсем другое слово, чем то, что сказал дальше, — рвотой. Большая ошибка. Район, в котором находилась квартира Феликса, находился всего в получасе езды, но из-за обычного вечернего движения, блокировавшего их со всех сторон, им потребовалось больше часа, чтобы, наконец, добраться до места назначения. К счастью, за исключением нескольких раздражающих колкостей и ненужных комментариев время от времени, Хенджин хранил относительное молчание большую часть поездки — редкое явление, за которое Сынмин был бы вечно благодарен. Пребывание вне своего особняка с одним только пистолетом, пристегнутым к поясу, уже привело к тому, что уровень его тревоги превысил рекомендуемый уровень. Прошло всего два дня с того, как Сынмин впервые услышал голос своей второй половинки — и зловещую угрозу, которая сопровождала его. Два дня, все из которых Сынмин провел в своем доме, изображая безразличие перед Хенджином, будучи внутри абсолютно уверенным, что в любую секунду его родственная душа ворвется через парадные двери и застрелит его на месте. Он ни на мгновение не поверил, когда соулмейт сказал ему, что не тронет его и пальцем. Какой еще может быть способ убить человека, где не требуют «пролития крови и столкновения клинков»? Нет. Сынмин был совершенно уверен, что эти слова были предназначены для того, чтобы сбить его с толку, заставить поверить, что ему не грозит никакой физический вред со стороны его второй половинки. Заставить его ослабить бдительность, чтобы, когда придет его вторая половинка, он был безоружен и беспомощен, как съежившаяся добыча, готовая быть съеденным. Итак, паранойя, которую ему едва удалось подавить, всплыла снова, заставляя Сынмина с подозрением коситься на охранника, пока он катил машину по узкой подъездной дорожке к парковке под многоквартирным домом. Тишина тускло освещенной парковки только усилила его растущее беспокойство, и инстинктивно он бросил взгляд в сторону Хенджина, возможно, чтобы убедиться, был ли он единственным, кто беспокоился о том, что машина может взорваться в любую секунду (он проверил наличие прослушки и потенциальных бомб, прежде чем сесть в машину), или это чувство было взаимным. Хенджин, к ужасу Сынмина, не выглядел ни в малейшей степени обеспокоенным. Он просто вылез из машины, как только Сынмин нашел хорошее, безопасное место для парковки, потянулся, как кошка после дневного сна, а затем легким, томным шагом направился к Сынмину. Ким распахнул дверцу со стороны водительского сиденья и выбрался наружу, прежде чем Хенджин успел открыть ее для него. — Не нужно начинать действовать прямо сейчас, — фыркнул он. — Мы еще не внутри. Хенджин убрал руку и сунул ее в карман пальто. — Достаточно справедливо. Стояния на пустой парковке с наемным убийцей в качестве спутника на званом ужине было бы достаточно для бывшего Сынмина, чтобы поддаться адреналину, бурлящему в его теле, и совершить что-нибудь безрассудное. Но сейчас, когда он стоял перед Хенджином, блуждая взглядом по безмолвным машинам и темным пространствам между ними, Сынмин, как ни странно, почувствовал, что все его тревоги уходят из головы, оставляя ощущение легкости, которого он никогда раньше не испытывал в такой ситуации. Он не чувствовал себя таким одиноким, как обычно, каким чувствовал себя последние шесть лет. И когда его взгляд вернулся к Хенджину, его карие глаза встретились с темными, Сынмин не испытывал такого страха, как всегда, этой унизительной эмоции, замаскированной слоями высокомерия и гнева. Он чувствовал себя в безопасности. Возможно, потому, что во всем этом огромном мире Хенджин был единственным, кто не мог причинить ему вреда, по крайней мере физически — благодаря рубиново-красным кольцам, поблескивающим на их пальцах. — Мы собираемся стоять здесь и смотреть в глаза друг другу всю ночь? — спросил Хенджин, выводя Сынмина из транса. — Если хочешь, я могу… — Просто заткнись, пожалуйста, — от смущения у него покраснел затылок — какого черт он так смотрел на Хенджина? — Сынмин подошел к заднему сиденью, открыл дверцу и взял подарок, который он подготовил для Чанбина. Это была бутылка Cabernet Sauvignon, красного вина, импортированного из французского поместья Chateau Lafite Rothschild, и одного из самых дорогих. Он не знал, понравится ли это Чанбину; в конце концов, они еще толком не знакомы, если не считать сердечных приветствий, которыми они обменялись, когда Сынмин подвез Феликса до его дома после работы. Но его дедушка всегда говорил ему, что нельзя ошибиться с красным вином в качестве подарка на праздник. Заглядывая внутрь подарочного пакета, который казался даже дороже самой бутылки, Сынмин не мог не задаться вопросом, говорил ли ему дедушка правду. В наши дни, когда действия его дедушки находятся под пристальным вниманием, даже такой безобидный совет, как этот, подверг сомнению его веру. — Можешь взять и мой подарок? Вроде из бардачка? Сынмин бросил на Хенджина растерянный взгляд через плечо. — Ты принес Чанбину подарок? — Да, почему бы и нет? — Хенджин пожал плечами. — Моя мама говорила мне, что ты никогда не должен приходить в чей-то дом с пустыми руками, особенно если ты идешь туда впервые. — Ну, — Сынмин мягко откашлялся. С тех пор, как Хенджин рассказал ему историю о Дне и Ночи, он поймал себя на желании узнать больше о жизни, которую Хенджин вел до того, как стал Секачем, и о людях, которые были тогда вокруг него, но он понятия не имел, как удовлетворить свое любопытство, не показав, что его заинтересовал Секач. Парадокс. Вся его жизнь была парадоксом. — Твоя мать не ошиблась, — заметил он мягким голосом, и прежде чем Хенджин смог ответить, Сынмин открыл водительскую дверь и перегнулся через консоль, чтобы добраться до бардачка. — Что ты подаришь Чанбину? — Увидишь, — высокомерие сочилось из голоса Хенджина. — Это намного лучше твоего. Сынмин раздраженно закатил глаза и с любопытством открыл отделение. Что такой человек, как Хенджин, может подарить кому-то? Он вообще знал, какие подарки уместны на праздничном ужине? Раздражающая череда пранкрозыгрышпранк в глубине его сознания исчезла в тот момент, когда пальцы Сынмина сомкнулись на чем-то коробчатой формы, и он выпрямился, хмуро глядя на предмет в своих руках. — Что это? — Это была идеальная коробочка кубической формы, темно-синего цвета, перевязанная белой лентой, образующей бант наверху. Если бы оно было немного меньше, это определенно выглядело бы как: — Ты не собираешься дарить Чанбину кольцо или что-то в этом роде, не так ли? Потому что это было бы… — Конечно я не собираюсь дарить ему кольцо, — Хенджин взял коробку из его рук, раздраженно покачав головой, и сунул ее в карман своего пальто. Взгляд Сынмина оставался прикованным к ней, как будто он пытался прожечь дыру прямо в ткани этого пальто и обертке этой коробки, чтобы выяснить, что за предмет спрятан за ними. — Ну тогда… — Сынмин скрестил руки на груди, ручка его собственного подарочного пакета болталась в его пальцах. — Что это? — Тебе действительно это интересно, не так ли? — Ну, конечно, мне любопытно! Я веду тебя на чей-то праздник в качестве своего спутника, и я не хочу, чтобы ты, я не знаю, устраивал им гребаный розыгрыш! Это такой ужасный подарок, который портит весь праздник. — Ты говоришь так, словно у тебя большой опыт в получении подобных подарков, — Хенджин склонил голову набок, в уголках его рта заплясала веселая ухмылка, когда Сынмин внезапно отвернулся и быстро зашагал к лифтам. Хенджин догнал его в несколько шагов. — Тебе кто-нибудь подарил чертика в коробке на день рождения, принцесса? Ты испугался? — Конечно, я не испугался! — выпалил в ответ Сынмин, немного замедляясь, чтобы посмотреть Хенджину прямо в глаза. — Этот клоун даже не заставил меня вздрогнуть, ясно? Это был просто чертовски глупый подарок, потому что у Минхо-хена нет чувства приличия, и, по моему честному мнению, его следует запретить посещать все праздники когда-либо. Кем он стал, к твоему сведению, после трюка, который он выкинул на мой восьмой день рождения. Щеки Сынмина слегка порозовели к тому времени, как он закончил, благодаря внезапному, непрерывному напряжению, и потребовалась пара мгновений, чтобы его раздражение из-за чего-то, что произошло более десяти лет назад, улеглось и пришло осознание. Как только это произошло, задняя часть его шеи обожгло. — Так ты действительно получил клоуна в коробке на свой день рождения, — заключил Хенджин, самодовольная ухмылка, приклеенная к его лицу, очевидна даже в его словах. Их плечи соприкоснулись, когда они вместе вошли в лифт, и у Сынмина немного перехватило дыхание, когда Хенджин наклонился ближе и прошептал: — И ты испугался. — Ну и что? — Двери лифта закрылись, на несколько секунд заперев их одних в крошечном отсеке, и напряжение другого рода, богатое, сочное и острое, пронеслось по нему, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Хенджина. — Разве это преступление — бояться сейчас? — Конечно, нет, — Хенджин выглядел так, словно уже забыл, о чем был вопрос. Его взгляд прошелся по лицу Сынмина, опустился к его губам, прежде чем снова встретиться с его глазами, и Ким мог поклясться, что внутри него что-то перевернулось, когда Хенджин добавил шепотом: — Тебе позволено чувствовать все, что ты хочешь, принцесса. Сынмин отвернулся и вздохнул, сжимая в пальцах пакет с вином. Что-то изменилось. С тех пор как он проснулся от сна, наполненного прикосновениями и словами, которых он не хотел, между ним и Хёнджином что-то изменилось, едва уловимое, но все же. Возможно, это было связано с той угрозой, которую он получил. Удивительно, но эти путаные, но зловещие слова заставили их обоих стать немного сердечнее друг к другу, словно все это время они считали суженого Сынмина просто пугалом, которого нужно бояться, но не принимать всерьез, а теперь, после одного телефонного звонка, он стал гораздо более реальным, а угроза, которую он представлял, — гораздо более правдоподобной и неотвратимой. Но перемена, произошедшая между ним и Хенджином, казалось, была вызвана чем-то более глубоким, чем-то непонятным. Сынмину становилось все труднее избавляться от снов, овладевающих его мозгом, и в некоторые ночи он прибегал к снотворному, а Хенджин иногда смотрел на него так, будто знал, о чем думает Сынмин, когда видит Хвана без рубашки, и только ждал, когда он это признает. Сынмин рассеянно, с легкой надеждой подумал, мог ли Хенджин тоже чувствовать этот сдвиг между ними или это все было только в его голове, побочный эффект одиночества, которое мучило его более шести лет. Почти инстинктивно он разомкнул руки и опустил их по бокам, согнув пальцы в попытке удержать их при себе. Он хотел держать Хенджина за руку, понял он с немалой долей стыда и замешательства, и потребность прикоснуться к Хенджину любым возможным способом была настолько подавляющей, что у него чуть не пошла кровь от того, как сильно он впивался ногтями в мягкую кожу его ладони. Он сходил с ума, Ким был уверен, потому что не было рационального объяснения этому — этому желанию. Он хотел Хенджина, хотя знал, что не должен. Он хотел, чтобы руки Хенджина были на нем — у него была необъяснимая интуиция, что его сны перестанут мучить его, если Хенджин обнимет его в реальности — и он хотел заснуть в объятиях Хенджина. «Он убийца», рациональная часть его разума шикнула на него. «На его руках кровь твоего дедушки». Но Сынмин не мог ненавидеть его, как бы ни старался. Это было мучительно, эта игра, в которую его разум играл с ним, и он просто хотел, чтобы Хенджин убаюкивал его новыми историями, о Дне и Ночи, о звездах и луне, о вещах, далеких от них обоих. Теперь, когда он однажды проснулся в тепле, уюте и безопасности в чьих-то объятиях, возвращаться ко сну в одиночестве на своей чересчур большой кровати казалось непостижимым. Внезапное прикосновение к его рукам заставило его душу почти выпрыгнуть из тела, его бушующие мысли сошли со своей оси и полностью исчезли, и Сынмин посмотрел вниз, широко раскрыв глаза, и обнаружил, что правая рука Хенджина скользнула по его левой. — Что ты делаешь? — инстинктивно, несмотря на все желания, бурлящие в его мозгу, Сынмин попытался отстраниться. — Отпусти, прямо сейчас. Хенджин не отстранился. Вместо этого он просто переплел свои пальцы с пальцами Сынмина, его твердая мозолистая ладонь прижалась прямо к удивительно мягким пальцам Сынмина. — Расслабься, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Все там верят, что мы встречаемся, что я твой парень, и если мы войдем как разведенная пара, которая не могла выносить вида друг друга, они только будут донимать нас новыми вопросами. Мы должны вести себя как пара. — Я не собираюсь тебя целовать! — выпалил Сынмин и густо покраснел в тот момент, когда понял, что это прозвучало, как будто поцелуй с Хенджином был единственным, что приходило ему в голову. — Если… если это то, о чем ты говоришь, — добавил он, надеясь, что это будет разумным оправданием его неразумных слов, но, судя по веселому, слегка смущенному взгляду, который Хенджин послал в его сторону, похоже, что это не так. — Не волнуйся, это не то, о чем я говорил, — ответил Хенджин, мягко прочистив горло и оторвав взгляд от Сынмина. Это был оттенок красного на кончиках его ушей? — Я тоже не хочу тебя целовать, — едва слышно пробормотав, он добавил: — не на глазах у стольких людей. Понятно, что Сынмин пропустил эти слова мимо ушей, и острая боль пронзила его сердце, когда остальные прозвучали в его голове, напоминая ему, каким идиотом он был, какими аморальными были его мысли. Конечно, Хенджин не хотел его целовать. Почему он хотел поцеловать Хенджина, тоже было за пределами его понимания. Но сейчас он пытался найти утешение в том факте, что они держались за руки и у них была очень правдоподобная, очень рациональная причина для этого. Они собирались на званый ужин, и им нужно было вести себя как пара. Действуй, Сынмин. Все это было притворством. Но это не было похоже на спектакль, ведь Хенджин слегка сжал его руку, когда они вышли из лифта и направились к двери квартиры Феликса. Это не было похоже на игру, когда большой палец Хенджина выводил круги по его коже, и это не было похоже на игру, когда Хенджин украдкой взглянул на него, с легкой, гораздо более нежной версией улыбки на его лице — той, которая заставила Сынмина почувствовать, что он немного парит. Ким опустил взгляд на их соединенные руки, поражаясь тому, как одна рука может так идеально умещаться в другой. Эти изгибы, эти пальцы, проскальзывающие в промежутки, образованные его собственными, точно так же, как Хенджину удалось проскользнуть в его жизнь и даже в его мечты. Как могла его собственная рука, запятнанная кровью, смертью и слезами, казаться такой теплой, покалывающей и правильной когда его держала другая рука, такая же окровавленная? Хенджин не отпускал. Сынмин не отстранился. Прямо сейчас он был совершенно уверен, что никогда больше не захочет отстраняться.

***

Это была ароматическая свеча. Приглушенно-сиреневый, гладкий воск, заполняющий стеклянную баночку в руках Чанбина, источал прохладный, слегка сладковатый аромат, смесь настолько успокаивающая, что Феликс вздохнул, наверное, в десятый раз, когда брал ее из рук своей второй половинки, чтобы помассировать их. — Это такое прекрасный подарок, мистер Хван, — заметил он, его взгляд был таким мягким и лучился благодарностью, как будто ему вручили саму луну. — Большое вам спасибо! Я… я не могу поверить, что ты вспомнил. — Да, мистер Хван, — добавил Чанбин, — большое вам спасибо. Вам не нужно было из кожи вон лезть, чтобы сделать мне подарок, в любом случае, это всего лишь скромный ужин. — Не нужно благодарить меня, мистер Со, мистер Ли. Мне очень приятно, — Хенджин улыбнулся, несмотря на боль, пронзившую его руку, благодаря тому, как Сынмин крепко сжимал его руку, намерение было ясным. Его домовладельцу действительно нужно было поработать над своими навыками общения. Пока боль была еще терпимой, Хенджин пытался завести светскую беседу со своими хозяевами на ночь, о долгой дороге до их дома, о том, как холодно стало в последнее время, о том, как усердно Феликс работал, чтобы успеть все приготовить к ужину, но когда Сынмин еще раз резко, настойчиво дернул его за руку, у Хенджина не было выбора, кроме как позволить оттащить себя, когда к Чанбину подбежал Феликс, чтобы помочь с первыми закусками. — Что? — спросил он, как только они остановились у телевизора в гостиной. — Что имел в виду Феликс? — О чем ты? — О подарке! — прошептал Сынмин, его слова были пропитаны чувством срочности, что заставило Хенджина немного нахмуриться в замешательстве. — Что он имел в виду, когда сказал «ты вспомнил»? Ты знал, что Чанбин хотел ароматическую свечу? Хенджин вздохнул, сопротивляясь желанию слегка закатить глаза. Если бы Сынмин сжимал пальцы чуть менее болезненно, он был бы намного менее раздражен и немного более терпим к этому вопросу. — Конечно, я не знал, что Чанбину нужна ароматическая свеча, — наконец объяснил он, — но Феликс однажды упомянул, что Чанбину трудно засыпать, потому что он переживает из-за своей книги, поэтому я поискал что-нибудь полезное, чтобы преподнести ему в подарок. Конечно, я не мог просто дать ему пузырек снотворного и послать историю нахер — это было бы довольно грубо, — поэтому я просто купил ему ароматическую свечу. Лаванда, по-видимому, помогает уснуть. — Ты мог бы рассказать мне об этом, — сказал Сынмин после минутной паузы, чувствуя себя обиженным по причинам, которые он не мог понять. Его собственная сумка с бутылкой импортного красного вина была принята с формальной любезностью, после чего он, к своему смущению, узнал, что врач проинструктировал Чанбина пока воздерживаться от алкоголя. Феликс, однако, заверил его, что попробует это и сообщит ему, что он думает, но… все же. — Я чувствую себя таким дураком. Было странно, даже немного примечательно, что Сынмин так расстраивался из-за того, что не подарил кому-то продуманный, полезный подарок. Судя по тому, что Хенджин узнал за последние три месяца, Сынмин на самом деле не беспокоился о других людях — если, конечно, не смотреть на них с подозрением и добавлять их в свой список «людей, которым он не доверял». Но Сынмин был одинок, и его желание вписаться, понравиться людям было ясно написано на его лице. Это было восхитительно, на самом деле, то, как он хмурился, слегка надув нижнюю губу и раздраженно нахмурив брови. Хенджин сглотнул, подавляя желание наклониться и чмокнуть Сынмина в губы. — Ты не дурак, — сказал он вместо этого. Естественная улыбка растянулась на его губах, когда Сынмин бросил на него неодобрительный взгляд в ответ. — Ты просто немного оторвался от обычных людей вроде нас. Совсем немного. — Отвали, — Сынмин закатил глаза, отводя их от легкой улыбки на губах Хенджина в сторону интерьера квартиры Феликса. Он никогда раньше не был ни здесь, ни в домах своих коллег, и простота, домашний уют всего этого вызывали у него легкую зависть. Ладно, сильную зависть. Кухня, выходящая в гостиную, состоящую из единственного дивана, была меньше его собственной на очень большую долю. Сынмин не мог не сравнивать, сколько всего не хватало в квартире Феликса, и в конце концов пришел к выводу, что, несмотря на то что у него было гораздо больше, именно у него не было ничего. Дом Феликса был домом, местом, где начиналась жизнь и никогда не заканчивалась любовь, в то время как его собственный особняк был скелетом, где любви не было места, и его собственная жизнь, вероятно, скоро закончится. Его личное надгробие. Рефлекторно его взгляд вернулся к Хенджину — тому, кто в настоящее время делил это надгробие. Прежде чем он смог остановиться, Сынмин поймал себя на том, что спрашивает: — Ты в порядке? — О… о чем? Сынмин пожал плечами и кивнул в сторону кухни, где Феликс наполнял стакан Чанбина какой-то шипучей газировкой. — Ты действительно беспокоишься обо мне, не так ли? — спросил Хенджин, когда понял и инстинктивно слегка сжал пальцы Сынмина, притягивая его немного ближе. Прошло, должно быть, больше двадцати минут с тех пор, как Хенджин осмелился положить свою руку на руку Сынмина, и, к его удивлению, Сынмин все еще держал его за руку. Не то чтобы он жаловался. Хенджин никогда бы не пожаловался на любую форму физического контакта с Сынмином, независимо от того, насколько он ничтожный, потому что, когда он не размышлял о смысле угрозы своего хена, прикосновения к Сынмину были всем, о чем он мог думать. — Я за тебя не беспокоюсь, — раздраженно ответил Сынмин. Было ясно, что он хотел скрестить руки на груди, как он обычно делал, чтобы продемонстрировать контроль, и это вызвало небольшой трепет, охвативший Хенджина, когда Сынмин вместо этого продолжал держать его за руку. — Я просто говорю, что если ты чувствуешь, что в ближайшее время начнешь колоть людей ножом для масла, тебе лучше уйти. — Как ты мог? — Хенджин драматично ахнул, прижимая свободную руку к сердцу. — Я не собираюсь протыкать хозяев моего ужина ножом для масла! Это так неподобающе. Сынмина не позабавило то, как Хенджин передразнил его тон и отвернулся, закатив глаза, бормоча: — Ты такой чертовски раздражающий, серьезно. Зачем я вообще с тобой разговариваю? Это был риторический вопрос, Хенджин знал. Тем не менее, он не мог не захотеть ответить на это чем-нибудь пошлым, каким-нибудь клише, которое заставило бы взгляд Сынмина вернуться к нему, что-нибудь, что заставило бы эти очаровательные карие глаза снова вспыхнуть огнем. Он был мазохистом? Ему почти так казалось, потому что за последние два дня, с тех пор как Сынмин вернулся от своего «Чан-и-хена» слегка пьяным, и признался, что не может перестать думать о Хенджине (Хван был совершенно уверен, что это было скорее в стиле «Я-не-могу-перестать-думать-о-твоем-убийстве», чем «Я-не-могу-перестать-думать-о-тебе-потому-что-я—хочу-тебя-поцеловать»), а затем свернулся калачиком в его объятиях — его руках, Хенджин, возможно, был в нескольких секундах от того, чтобы в любой данный момент сделать что-то, что привело бы к его немедленной смерти от рук Сынмина. Хенджин не был уверен, как чистая ненависть, которую он когда-то питал к Сынмину, внуку предыдущего директора SPS, переросла в это — что бы это ни было. Как он уже несколько раз замечал, Сынмин был объективно привлекательным парнем, но Хенджину было трудно поверить, что тонкие изменения, происходящие в его теле, разуме и самой душе, были вызваны чем-то таким грубым и примитивным, как похоть. По крайней мере, он не хотел верить, что он настолько поверхностен, что может потерять свои идеалы из-за желания кого-то поцеловать. Это было что-то другое, что-то более глубокое и интуитивное, что-то, что заставляло его хотеть провести всю свою жизнь, вращаясь вокруг Сынмина, как умирающая звезда вращается вокруг яркого, всепоглощающего солнца. На этот раз в его голове не звенели предупреждающие колокольчики, никакие голоса не шептали, что все это неправильно. Всего лишь небольшой толчок, просто нежный толчок в сторону единственного человека, которого он когда-то поклялся убить. — Ты в порядке? — вместо этого он спросил, и Сынмин одарил его своим фирменным подозрительным взглядом в ответ, нахмурив брови и прищурив глаза. Хенджин не сдержал легкой усмешки, которая расползлась по его губам. — Что ты имеешь в виду? Хенджин кивнул на пустую руку Сынмина, и второй посмотрел вниз, обнаружив, что его пальцы совершенно самостоятельно потянулись к пистолету, пристегнутому к поясу. Для него было настолько естественно позволить своей коже соприкоснуться с чем-то, что могло защитить его, что он даже не заметил этого. — Это очень неприлично приносить оружие на званый ужин, принцесса, — указал Хенджин с дразнящей ноткой в голосе, но прежде чем Сынмин смог снова закатить на него глаза, он добавил более серьезным тоном: — Ты собираешься рассказать им о том, что произошло? Сынмин бросил взгляд в сторону кухни, где Чанбин помогал Феликсу открывать бутылку красного вина. — Я не знаю, — сказал он, и вместе с его словами вырвался вздох. — Я не хочу. — Ты должен. — Я знаю, — Сынмин снова вздохнул. — Но прошло всего два дня с тех пор, как он… Я не хочу подвергать их опасности, пока не выясню, что с этим делать. — Феликс и Джисон — SPS агенты, — указал Хенджин, нахмурившись, как будто сбитый с толку словами Сынмина. — Они привыкли к опасности, и, честно говоря, нам нужна любая помощь, которую мы можем получить. Возможно, я провел с ним десять лет, но его мысли для меня такая же загадка, как и для тебя. Я едва могу предположить, какое влияние на него может оказать смерть Сынджэ, и я абсолютно понятия не имею, что он планирует сделать сейчас в отместку. — Так ты хочешь сказать, что ты бесполезен для меня? — Да, — ответил Хенджин, пожав плечами. — Максимум, что я могу сделать, это защитить тебя, когда придет время, но мы должны остановить его, пока не стало слишком поздно, а для этого нам нужны все ресурсы, которые мы смогли собрать. На самом деле, — его взгляд внезапно переместился в сторону, и он немного откашлялся, прежде чем добавить более мягким голосом, — тебе, возможно, стоит подумать о том, чтобы рассказать своему другу-полицейскому все о том, что с тобой происходит. Непрошеный совет был одной из десяти вещей, которые Сынмин не любил больше всего, но его разум все еще был сосредоточен на «мы», которое Хенджин неоднократно использовал, чтобы не разозлиться. Более того, Хенджин не ошибся. После того, как он принял признание Чана, а затем бросил его в течение нескольких секунд, а затем выбежал из его дома без каких-либо объяснений, Сынмину действительно нужно было поговорить с Чаном. И, возможно, на этот раз он сможет рассказать Чану все. В конце концов, однажды он смог признаться во всех своих слабостях перед Минхо, не так ли? Последний отнесся к этому с нетипичным для него терпением, зашивая рваную рану на ключице Сынмина со всей своей профессиональной эффективностью, в то время как Ким рыдал на диване и признавался, что больше не может этого делать. Он хотел сдаться. И Минхо, в своей обычной манере Минхо, пригвоздил его жестким взглядом «не шути со мной», которого было достаточно, чтобы Сынмин закрыл рот и послушно откусил маленький кусочек овсянки, которую Ли приготовил для него. Какое-то время было приятно снять броню, которую он всегда носил, и позволить кому-то позаботиться о нем. Но доверие не было чем-то абсолютным для Сынмина. Ее основы пошатнулись и рухнули, а затем восстановились снова, в зависимости от того, какое сильное давление было оказано, и в тот день, когда он застукал Минхо, роющегося в кабинете своего дедушки, просматривающего конфиденциальный список Секачей, доверие Сынмина к своему другу детства рухнуло до такой степени, что он пытался восстановить его последние два года. Он не хотел, чтобы это случилось и с Чаном. Он не хотел терять еще одного друга, не хотел, чтобы еще одно из его безопасных мест превратилось в пустую, бесплодную землю. Но у него не было выбора. Он пообещал своим коллегам — своим друзьям — что попытается снова доверять. Он пытался, и он будет пытаться, и, надеется, на этот раз у него получится. Феликс спас его от того, чтобы свести все эти сложные мысли в одно связное предложение для Хенджина, который пришел с двумя бокалами красного вина в обеих руках. — Держи, босс, — он протянул бокал Сынмину, сдерживая усмешку, когда увидел, как крепко Сынмин держит руку Хенджина. — Мне жаль, что тебе пришлось так долго ждать… — О, все в порядке, Феликс, — Сынмин прервал его, покачав головой, его затылок слегка покраснел. — И мне следовало быть более осторожным при выборе подходящего подарка. Обещаю, в следующий раз я куплю вам, ребята, что-нибудь получше. — Как пожелаешь, — ответил Феликс, серебристый смех пронизывал его слова, когда он вел Сынмина и Хенджина к единственному дивану в гостиной. — Если бы Джисон был здесь, он бы уже опустошил половину той бутылки. Помнишь тот случай, во время корпоративного ужина, когда он начал плакать из-за своего разрыва после того, как выпил три бокала вина? — Да, помню, — Сынмин покачал головой, улыбаясь. Часть его понимала, что, вероятно, сейчас ему следует отпустить руку Хенджина, но он этого не сделал. Он продолжал держаться за Хвана, таща его за собой, пока обходил кофейный столик, чтобы добраться до дивана. — Джисон не придет сегодня вечером? — спросил он, как только сел на диван, плечо Хенджина коснулось его собственного. — Он придет, но я не знаю… — Феликс оглянулся через плечо в сторону входной двери, и именно в этот момент раздался звонок в дверь. — Ах, вспомнишь чёрта. Он бросился открывать дверь, но Чанбин махнул ему рукой из кухни и пошел открывать сам. Феликс тоже подошел, и шквал возбужденных голосов заполнил его квартиру, когда открылась дверь, щебечущий голос, принадлежащий не кому иному, как Джисону, и более глубокий, спокойный и совершенно знакомый тот, который побудил Сынмина встать. — Что случилось? — прошептал Хенджин, слегка сжимая руку Сынмина, когда его охватило беспокойство. — Ты в порядке? — Да, я… — начал Сынмин, но затем остановился, открыв рот от удивления, когда Феликс отошел, чтобы повесить пальто новоприбывших. Это дало Сынмину четкое видение Джисона. Джисона, который стоял рядом с… — Минхо-хен? Что ты здесь делаешь?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!