Вернутся к фанфику

32. Мой, чтобы убивать, мой, чтобы любить.

21 декабря 2024, 00:56
Первое, что заметил Хенджин, когда пришел в себя, еще до того, как открыл глаза, было отсутствие знакомой тяжести на безымянном пальце его левой руки. Безжалостное, холодное давление металла на его кожу, изначально не более чем затягивающаяся петля, но теперь что-то сродни постоянной уверенности. Из чистого отчаяния, он время от времени тянулся к ней рефлекторно, как будто подсознательно пытался связать ее присутствие со своим собственным в жизни Сынмина. Пока кольцо оставалось у него на пальце, он оставался рядом с Сынмином. Пока оно оставалось. Хенджину не нужно было смотреть, чтобы понять, что Кровавого Кольца больше нет на его пальце. — Ты должен был сказать мне, что тебе нравится носить украшения, Хен, — произнес голос примерно в пяти шагах от него. — Хен осыпал бы тебя всеми драгоценностями, которые ты хотел. Почему ты пошел и порабощал себя ради такого простого кольца, как это? Знаешь, это разбило мне сердце. Хенджин стиснул челюсти, заставляя губы оставаться плотно сжатыми, и опустил взгляд, вместо того, чтобы резко посмотреть на источник этого голоса. Отличительной чертой этого человека было то, что ему нравилось смотреть, как люди умоляют. Как злобное мифическое существо, он процветал в этом, в слезах, которые капали перед ним, в том, как люди становились на колени и умоляли о чем бы то ни было, что стоило таких просьб, и Хенджин — Хенджин уже сотню раз видел, как перед ним разворачивалось это шоу. Никогда не был действующим лицом, но всегда помогал. Он никогда не чувствовал вины за то, что оставался рядом со своим хеном и ничего не делал, чтобы остановить его в такие моменты. Зачем ему это? Все люди, которые умоляли сохранить им жизнь или дать еще один шанс, были плохими людьми: Секачи, которые пытались покинуть свою организацию, но вместо этого были схвачены, клиенты, которые не смогли вовремя внести свои платежи, все, кто лгал. Несмотря на все не очень тихие жалобы от других Секачей, его хен никогда не заставлял его убивать кого-либо или участвовать в вещах, в которых ему было некомфортно. И Хенджин каждый раз клялся, что никогда не сделает ничего такого, из-за чего ему придется стоять на коленях на этом ледяном кафельном полу. В конце концов, его место рядом с хеном. Ирония его нынешней ситуации не ускользнула от внимания Хенджина, когда холод прижался к его щеке, когда кровь закапала на пол из пореза над бровью, когда грубый материал веревки, связывающей его руки за спиной, врезался в кожу. Обещание, которое он дал себе, было нарушено. Но, опять же, человек, которому Хван поклялся в своей верности, был не тот, кто сидел сейчас перед ним на диване и, без сомнения, смотрел на него любопытным, хищным взглядом. Хенджин не испытывал страха, когда поднял глаза, чтобы встретить этот взгляд. Единственный человек, сумевший вселить в него страх, был мертв уже месяц, и теперь в нем кипела лишь тихая злость, когда он спросил. — Почему ты убил Чон-хена? Его хен, казалось, не слышал его. Он продолжал смотреть на кольцо, которое держал в руке, на скудный свет, наполняющий комнату, щурясь, как ювелир, пытающийся оценить его стоимость. — Это такое замечательное украшение. Интересно, как к моей милой маленькой половинке попало в руки что-то подобное. Это невероятно редкая вещь, знаешь ли. Ты даже не сможешь продать ее кому-нибудь… — Я задал тебе вопрос, хен. — Он так сильно стиснул зубы, что боль пронзила затылок, но Хенджин все равно это сделал. — Почему ты убил его? Хорошо, что столкновение с ним лицом к лицу заставило его хена перестать притворяться совершенно спокойным и безразличным. Плохо то, что встреча с ним заставила его хена отказаться от игры, которую он разыгрывал. Кожа заскрипела, когда его хен встал с дивана, шаги громко застучали по кафельному полу, и Хенджин смог только судорожно выдохнуть, отчаянно пытаясь ослабить веревки, связывающие его руки за спиной, когда пальцы скользнули в его волосы, с предельной нежностью откидывая их назад. — Хен, — сказал тот, и на мгновение, когда их взгляды встретились, человек, присевший перед ним, стал похож на его хена. Те же глаза, которые окинули его беглым взглядом, когда Сынджэ-хен подтолкнул Хвана вперед и представил их друг другу. «Однажды тебе придется поработать на него», заявил Сынджэ, указывая на мальчика, который выглядел не старше десяти — возраста Хенджина на тот момент. «Что за работа?» Хенджин вспомнил, как спрашивал, не в силах оторвать взгляд от синяков, покрывающих руки мальчика под рубашкой и расцветающих на видимой коже ног. «Защити его», ответил Сынджэ. «Это единственное, что тебе нужно сделать, больше ничего». И Хенджин защищал его, и послушание было вызвано скорее тем фактом, что он боялся, что его снова вышвырнут на улицу, если сочтут бесполезным, чем какими-либо положительными чувствами, которые могли бы возникнуть между ними. Страх быть брошенным и потребность в одобрении заставили его принять на себя всю тяжесть словесных и физических оскорблений, которыми пьяный отец мальчика ежедневно осыпал их, это заставляло его каждый день тащиться на тренировочную площадку, чтобы стать сильнее и совершеннее, это заставляло его держаться рядом с мальчиком, как дополнительный придаток. Сначала он не понравился мальчику, и изначально, он был тем, от кого Хенджину нужна была защита. Но когда нет возможности сбежать, остается лишь смириться с положением, и хотя узы, возникшие из-за близости, были слабее, чем у других, любовь, которую Хенджин испытывал к своему приемному брату, оказалась не такой уж и слабой, как утверждали люди. Он мог только гадать, было ли то же самое с его хеном. На мгновение Хенджин почти повелся на то, как его хен смотрел на него, этот взгляд был таким мягким и наполненным чем-то сродни жалости, то, как эти пальцы перебирали его длинные волосы, напоминая ему обо всех тех случаях, когда он просыпался, задыхаясь от кошмара, и снова засыпал после подобной помощи. Но затем пальцы, ласкающие его голову, напряглись, сжимая его волосы в болезненной хватке, и Хенджин смог сдержать только болезненную гримасу, когда его голова откинулась назад, заставляя его встретиться с пустым взглядом своего хена лицом к лицу. Человек рядом с ним больше не был его хеном. — Ах, так не пойдет. — Его хен щелкает языком, глядя на него разочарованным взглядом. — Последние несколько месяцев я позволял тебе делать все, что ты хочешь. Я игнорировал тебя, я потакал тебе, я доверял тебе, но теперь… ты стал слишком смелым для своего же блага, Хен. — Он крепче сжал волосы Хенджина, отчего искра боли пронзила всю его кожу головы, и наклонился ближе, чтобы прошептать: — Я думаю, люди ошибаются, когда говорят, что преданность собаки непревзойденна, потому что мой пес, мой послушный маленький песик, явно не думал дважды, прежде чем вилять хвостом перед кем-то другим. Я прав, Хенджин? — Я не твоя собака. Взгляд его хена на секунду скользнул по его лицу, прежде чем он с усмешкой милосердно отпустил его волосы. — Однозначно, — он схватил Хенджина сзади за воротник и поднял его в сидячее — стоя на коленях — положение. — Ты больше не мой пес. Хенджин снова чуть не рухнул на землю, как только его отпустили. Его тело казалось неестественно тяжелым, конечности были словно свинцовые глыбы, прикрепленные к туловищу, а зрение то прояснялось, то расплывалось при каждом моргании. Он вывернул запястья, проверяя прочность связывающих его веревок, но через несколько секунд его дыхание стало затрудненным, что вынудило его сдаться и вместо этого сосредоточиться на приеме кислорода. — Лежи, — приказал его хен, как только он попытался подняться на ноги. — Не то чтобы ты все равно смог бы встать, даже если бы попытался. Мозгу Хенджина потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы включиться в действие и прийти к ужасному осознанию. — Ты накачал меня наркотиками? — Конечно. Ты думаешь, я дурак, который свяжет руки кому-то вроде тебя веревкой и покончит с этим? — Кожа снова заскрипела, когда его хен снова плюхнулся на диван, закидывая ноги одну на другую. — Не волнуйся, Хен, — добавил он, потянувшись за наполненным стаканом золотистой жидкости, который стоял на столике рядом. — Он не вызывает привыкания, эффект пройдет примерно через шесть часов. Не успеешь оглянуться, и будешь как новенький. Хенджин не поверил ни единому слову из этого. Паника медленно пробивалась сквозь его обычное самообладание, делая практически невозможным думать о чем-либо, кроме того, насколько он был беспомощен прямо сейчас, перед человеком, который наслаждался каждой секундой происходящего. У него даже не осталось мысленного пространства, чтобы винить себя сейчас. Он знал, что делал, когда выбегал из больницы из-за единственного телефонного звонка, и теперь все, что Хенджин мог сделать, это спланировать свой побег. Смерть, которая уже некоторое время не пугала его, в тот момент казалась его злейшим врагом. Он не хотел умирать, не тогда, не сейчас, когда он наконец нашел его. Его родственную душу. — Как ты… как ты узнал? — спросил он, поднимая взгляд, чтобы встретиться со своим хеном, как только ему удалось выровнять дыхание и стук в черепе немного утих. — Как ты узнал о моей второй половинке? Медленная улыбка, расплывшаяся по лицу хена, подсказала ему, что он не против, чтобы ему задали этот вопрос. — Как я мог не знать, Хенджин? — сказал он вместо ответа. Жидкость в стакане сверкнула золотом, когда он медленно, вдумчиво взбалтывал его. Его взгляд, когда он снова нашел Хенджина, казалось, горел огнем, который сжег бы все на своем пути, если бы ему позволили. — Как я могу не знать, Хенджин, когда ты пытаешься украсть мою вторую половинку и сделать ее своей? Долгое, длительное время Хенджин не понимал. Секунды тикали в тишине, каждая отмечалась часами, висящими на дальней стене, а Хенджин просто смотрел на своего хена с растерянной морщинкой в центре лба, даже когда его пульс постепенно поднимался выше нормального значения. Как он узнал, что происходит в его голове каждый раз, когда он смотрит на Сынмина в настоящее время? Были ли его чувства к Сынмину — или чем бы они ни были — такими очевидными? Так не должно быть. Он хранил каждую из этих мыслей глубоко в своем сознании, под замком, и он планировал оставить их такими, потому что из воплощения их в жизнь ничего не выйдет. Неважно, сколько раз Сынмин держал его за руку, плакал в его объятиях или прижимался к нему во сне пьяным, непреложных истин не изменить: Сынмин ему не нравился. У Сынмина уже была родственная душа. Меньше всего Хенджин надеялся, что они оба выберутся живыми из этой дерьмовой ситуации, а затем отпустит Сынмина, как он и обещал. — Хен, — сказал он, инстинктивно возвращаясь к этому прозвищу, — Я думаю, ты ошибаешься. Я не пытаюсь… Резкий металлический лязг прервал остальные его слова, заставив внимание Хенджина переключиться на предмет, который был брошен перед ним. Искатель. Открылся, две красные точки мигают на зеленой карте, зигзагообразно бегущей по экрану. Хенджин нахмурился в замешательстве, на мгновение взглянул на своего хена, прежде чем его взгляд снова опустился. — Это… — Да, это местонахождение моей второй половинки. Текущее местонахождение Ким Сынмина. — Но это… — Не очень конкретно, не так ли? — подсказал его хен, и Хенджин, подняв глаза, увидел, что он медленно отпивает из своего бокала. Часть его хотела протянуть руку и выбить этот стакан, позволить этому медленному яду покрасить полы вместо того, чтобы разъедать рассудок его хена. Как будто он мог прочитать все мысли Хенджина, его хен осушил стакан одним большим глотком и поставил его на стол, прежде чем снова повернуться к нему лицом. — Ты знаешь, я всегда верил Искателю, даже когда люди говорили мне, что он может быть неточным. Знаешь почему? — Потому что для тебя это всегда было правдой. — Это верно. — Довольная улыбка расплылась по лицу его хена. В своем сшитом на заказ бежевом костюме, со сложенными на груди руками, он выглядел идеальной картиной легкости и самообладания. Только Хенджин знал, что, возможно, он был в нескольких минутах от того, чтобы откинуться. — Для меня это всегда было правдой. Он всегда давал мне точное местоположение Ким Сынмина, сидит ли он взаперти в своем доме по выходным или ходит по своему офису, но сейчас… — он кивнул в сторону указателя на земле, в сторону двух красных точек, мигающих довольно далеко на карте, которая была отмечена всего одним словом: Сеул. — Ты знаешь, почему это происходит, Хен? Растерянное выражение лица Хенджина теперь было постоянным. — Я не… я не знаю. — Он покачал головой. — Может быть, ты сможешь попробовать… В следующее мгновение хватка на его волосах вернулась, она была более жесткой и безжалостной, чем раньше, и Хенджин едва успел удивиться, как его хену удается двигаться так быстро, несмотря на весь алкоголь, струящийся по его венам, когда его голову откинули назад, а к лицу приставили Искатель. Он моргнул, глядя на сканер слезящимися глазами. На этот раз боль была настолько сильной, что он почти потерял сознание к тому времени, когда его хен отпустил его волосы и снова бросил перед ним второй Искатель. Тот упал на землю рядом с первым. — Может быть, сейчас ты можешь сказать мне, — говорил его хен, снова садясь на диван, — что за чертовщина происходит? Его хен обращался с ним как с каким-то шаманом, который мог соединять невидимые точки, предсказывать будущее и давать ответы. Его собственный Искатель лежал перед ним, красная точка, сигнализирующая о местонахождении его суженого, мигала в месте, расположенном неподалеку от дома Сынмина, и сейчас Хенджин был заинтересован лишь в том, чтобы сбежать и узнать, кому принадлежит эта точка. Кроме громадного особняка Сынмина, Хенджин не мог припомнить ни одного дома в этом районе, по крайней мере, на расстоянии километра. Возможно, его родственная душа просто проходила по аллее, которая проходила вдоль нее. — Откуда мне знать, что не так с твоей энергией души, хен? — Он оторвал взгляд от металлических трекеров и снова посмотрел на своего хена. — Это не моя вина, что твои результаты стали неоднозначными, а мои стали… чем-то. — Несмотря на дисбаланс сил, Хенджин нашел в себе силы ухмыльнуться и добавить: — Кто знает? Возможно, душа Сынмина больше не узнает твою. Возможно, она устала от того, что за ней охотится тот, с кем она должна была сблизиться. — Ты… — его хен мгновение рассматривал его, проводя языком по внутренней стороне его щеки, прежде чем наклониться вперед, опираясь на его руки, — …ты все еще не понимаешь этого, не так ли? — Что не понимаю? Улыбка, промелькнувшая на лице его хена в ответ, заставила собственное мимолетное воодушевление Хенджина казаться незрелым. Ребячество. — Ах, это будет действительно интересно. — Его хен откинулся на спинку дивана, его каштановая челка упала ему на глаза, когда он склонил голову набок. — Думаю, мне пора поболтать с моим симпатичным Сынмином подольше. Может быть, у него есть ответы, которых нет у тебя. Подтекста, стоящего за этими словами — скорее, того, как имя Сынмина слетело с языка — было достаточно, чтобы побудить Хенджина к действию. Волна головокружительной тошноты накатила на него, когда он поднялся на ноги, угрожая утащить его обратно вниз, но он заставил свое тело оставаться в вертикальном положении. Если бы его руки не были связаны, они бы определенно сомкнулись на горле его хена. — Даже не думай приближаться к нему, ублюдок, — вместо этого выплюнул он сквозь стиснутые зубы. — Ты… ты уничтожил его достаточно, и я клянусь богом, я убью тебя, если ты что-нибудь с ним сделаешь. — Сначала ты допрашиваешь меня, потом приказываешь, а затем угрожаешь. — Его хен загибал пальцы один за другим, кивая, как будто впечатленный. — Сынджэ-хен действительно гордился бы тобой, Хенджин, действительно гордился. — Точно так же, как он гордился бы тобой, узнав, что ты убил невинную девушку цианидом, что ты послал Чон-хена напасть на невинного человека с зазубренным лезвием, что ты убил Чон Хена, потому что он стал обузой? — Хенджин усмехнулся над сердитым взглядом, который получил в ответ, как будто он выдвигал необоснованные обвинения, и только покачал головой, прежде чем добавить, его голос был чуть менее резким, чем раньше: — Я серьезно отношусь к этому, хен. Ты уже зашел достаточно далеко. Остановись… прекрати пока не стало слишком поздно. — Прекратить? — Его хен медленно выпрямился с дивана, а движения были плавными. Он был ненамного выше Хенджина, возможно, всего на пару сантиметров или около того, но ему все равно удавалось смотреть на него сверху вниз, когда он спросил: — Какое это имеет значение для тебя? — Он поднес Кровавое Кольцо к глазам и кивнул в его сторону. — Ты уже свободен, Хен, я спас тебя из тюрьмы, в которую ты себя загнал, этого человека. И Искатель уже указывает тебе местонахождение твоей второй половинки. Иди и поищи его, я обещаю, что не буду вмешиваться, — мягкая убедительность, сквозившая в его словах, внезапно превратилась в холодный лед, когда он добавил: — Точно так же, как ты не должен вмешиваться между мной и Сынмином. Что бы я с ним ни сделал, это не твое дело. — Я говорил тебе, не так ли? — Хенджин сделал шаг вперед, даже не взглянув на Кровавое кольцо, когда оно было брошено на пол. — Держись подальше от Сынмина, ублюдок. — Почему? — прошептал его хен, и на его губах заиграла совершенно маниакальная усмешка. Он выглядел сумасшедшим, совсем не похожим на того человека, которого Хенджин оставил несколько месяцев назад. — Почему ты так заботишься о Сынмине? Он моя родственная душа. Мой, чтобы убивать, мой, чтобы любить, мой, чтобы играть с ним. — Он не твой. - Ярость внутри Хенджина теперь была лесным пожаром, обжигающе горячим, готовым вырваться наружу и сжечь все. — Он может быть твоей второй половинкой, но он не… — Но он не что? Он моя родственная душа, и он мой, Хенджин, пришло время тебе перестать хотеть то, что тебе не принадлежит. Знаешь, в тебе всегда было это качество, — заметил он, медленно обходя Хенджина вокруг и заставляя его следить за своим движением взглядом. — Ты никогда не довольствовался тем, что тебе давали, даже когда знал, как выжить на пустом месте. Ты всегда хотел мою кровать, ты всегда хотел мои игрушки, ты всегда хотел есть то, что ем… — Я делал все это, потому что хотел… я хотел быть твоим другом, хен. — Другом? — Насмешка, последовавшая за этим словом, была резкой, поскольку она коснулась ушей Хенджина. — Это то, кем ты сейчас являешься? A, друг? Пытаясь украсть мою вторую половинку? — Я не пытаюсь украсть твою вторую половинку, хен, я просто… ты его не заслуживаешь. — Ааа, — его хен вытянул руки перед собой в беззвучном хлопке, кивая, как будто он наконец нашел недостающий кусочек головоломки. Его взгляд был широким, танцующим от притворного возбуждения, когда он встретился со взглядом Хенджина. — Теперь ты собираешься говорить мне, чего я заслуживаю, а чего нет? Хенджин… ах, ты в самом деле… как ты думаешь, кто тогда заслуживает его, если не я? Ты? Хенджин обнаружил, что его решимость рушится под тяжестью этого единственного вопроса, и его взгляд опустился в пол, когда он ответил: — Я тоже его не заслуживаю. — Ну, раз ты об этом знаешь, — с презрительной усмешкой его хен сунул руку во внутренний карман жилета, вытащил тонкий белый конверт и бросил его к его ногам. Раздражение бурлило под кожей Хенджина — сколько еще вещей его хен собирался швырять в него, как будто он был каким-то мусорным ведром? — Что это? — Твой билет из Сеула, — ответил его хен, — из этой передряги, в которую ты себя втянул. Возьми его и уезжай из страны, навсегда, и я забуду все, что ты сделал, за что я должен тебя убить. Если уж на то пошло, в обмен на то, каким хорошим «другом» ты был, я даже позабочусь о том, чтобы никто не следил за тобой. — Его хен снова сел на диван и посмотрел на него скошенным, изучающим взглядом. — Как тебе? Отличный план, да? Хенджин посмотрел на конверт, лежащий у его ног. Между эбеновой темнотой плиток, из которых состоит пол, жемчужная белизна конверта, казалось, почти сияла, как устойчивый маяк, пронзающий подавляющую тьму шторма. И подобно моряку, попавшему в такой шторм, Хенджин обнаружил, что его тянет к этому свету, тянет ко всем возможностям, заключенным в этом простом белом конверте. Он мог уйти. Он мог уйти очень далеко. Со всеми деньгами, которые он скопил из зарплаты Сынмина, и теми, что, без сомнения, были в том конверте, он мог бы построить новую жизнь. Новый дом. Новая жизнь с… Хенджин покачал головой, делая шаг назад, как будто этот конверт мог прыгнуть ему в руки в любой момент. — Я не могу. Я не могу уйти без своей второй половинки. — О, да ладно, Хенджин, — его хен почти раздраженно всплеснул руками. — Ты действительно собираешься отказаться от этой возможности ради своего соулмэйта? — Выражение лица Хенджина оставалось решительным, непреклонным, и у его хена не было выбора, кроме как глубоко вздохнуть и добавить: — Хорошо, вот что я тебе скажу. Бери билет, уходи, и я обещаю, что найду твою вторую половинку и отправлю их тебе. Круто? — Нет. — Ты не веришь, что я сдержу свое обещание? — Не совсем, нет, — ответил Хенджин без малейшего колебания. Прямо сейчас он доверял человеку, стоящему перед ним, даже меньше, чем тому другу—полицейскому Сынмина — и это о чем-то говорило. — Я найду свою вторую половинку, и если я уйду, это будет на моих собственных условиях, а не потому… не потому, что ты этого хочешь. — Ты понимаешь, что делаешь, Хенджин? — спросил его хен. — Ты не подчиняешься прямому приказу. Приказу от меня. Хенджин знал, что делал, конечно, знал. И он также знал, что случалось с людьми, которые делали что-то подобное. У него было подозрение, что его хен выбрал это место, эту комнату, для этого разговора из-за всех разговоров — или, скорее, не—разговоров — которые происходили здесь раньше. Все мольбы, которые происходили на этом же выложенном черной плиткой полу, мольбы, которые эхом отражались от полированных стен со всех сторон, блеск беспомощности в глазах каждого, отраженный многочисленными светильниками и маленькими люстрами, висящими над их головами. Шикарный кожаный диван, на котором его хен всегда сидел и слушал эти мольбы, уподобляя себя императору, дарующему милосердие своим подданным, хотя на самом деле он был таким же жалким, как и все остальные. Когда-то неповиновение своему хену было для Хенджина чем-то немыслимым, но теперь, когда его взгляд переместился на Искатель, отображающий его собственные результаты, две красные точки, неповиновение казалось единственным билетом на свободу. — Мне все равно, — он снова перевел взгляд на своего хена, его темные глаза больше не были пустыми, а наполнились тихим вызовом. — Я не уйду без своей второй половинки. Я не уйду, пока не удостоверюсь, что Сынмин будет в безопасности. — Я должен был догадаться, — вздохнул его хен, потянувшись к столу, чтобы налить себе еще бокал того, что пристрастило его в эти дни. — Я должен был знать лучше, чем доверять кому-то вроде тебя. — Я тоже доверял тебе, хен, — парировал Хенджин. Его хен не имел права говорить о доверии, когда он был тем, кто его нарушил — нарушил все — в первую очередь. — Последние четырнадцать лет я вкладывал все оставшееся доверие, которое у меня было, в тебя, в Сынджэ-хена, в эту организацию, в которую меня привели, и все, что я получал взамен, — это подозрения, угрозы и жизнь, которая с каждым днем кажется гребаным адом. Ты обращался со мной как с канализационной крысой, ты обращался со мной как с собакой, ты обращался со мной кем угодно, только не с человеком. Он сделал шаг вперед, его пальцы отчаянно пытались ослабить веревки, стягивающие его запястья. — Ты был прав, — начал Хван, позволив своему голосу стать чуть мягче, чуть обнадеживающе. — Я всю жизнь жаждал того, что так легко достается другим. Я всегда завидовал всем, включая тебя, за то, что у них есть что-то, что они могут назвать своим, в то время как мне не дали абсолютно ничего. Но теперь, но сейчас то, что я нашел, я не собираюсь отдавать ни за что. Ни за свою свободу, ни за свою жизнь. Ты можешь угрожать мне сколько угодно, но я не уйду без своей второй половинки. Мне жаль. Как будто в комнате с ее вопиющим отсутствием окон и темным интерьером было недостаточно душно, постепенное изменение атмосферы, последовавшее за его словами, было подобно петле, затягивающейся вокруг его шеи. Веревка, впивающаяся в кожу его запястья, отказывалась поддаваться под его тонкими, но настойчивыми усилиями, и Хенджин тяжело сглотнул, адреналин медленно струился по его венам, когда позади него со скрипом открылась дверь, за звуком последовал тихий, но безошибочно узнаваемый стук обуви по кафельному полу. Шаги, их несколько. Секачи, по крайней мере, три. — Это твой окончательный ответ, Хенджин? — Его хен даже не поднял на него глаз, его взгляд был прикован к янтарной жидкости в стакане в его руке. — У тебя есть еще один шанс все изменить, принять то, что я тебе даю. — Я не собираюсь менять свой ответ, хен, — сказал Хенджин, — и я никуда не пойду без своей второй половинки. Я никуда не уйду, не убедившись сначала, что Сынмин в безопасности. Хенджин понял, что у него больше не будет шансов искупить свою вину, в тот момент, когда взгляд его хена метнулся к нему, такой жесткий и пустой. Он задержал этот взгляд на секунду, секунду, в течение которой он надеялся найти в них что-то, что скажет ему, что все его годы наивной преданности не были потрачены впустую, но они переместились на что-то позади него. Хенджин понял, что потерял своего хена, полностью, когда Секачи позади него нанесли свой первый удар. Поправка: они попытались нанести свой первый удар. Инстинкт самосохранения, как понял Хенджин давным-давно, был чем-то настолько глубоко укоренившимся в теле каждого организма, что побороть его было практически невозможно, даже если человек был морально готов умереть. Это дало о себе знать в приступе нерешительности, который пробегал по телу человека, когда он оказывался на грани, готовый покончить со всем этим. Это дало о себе знать, когда десятилетним мальчиком он рухнул в кучу мусора на обочине дороги, лицо и тело его были залиты кровью, из-за чего он выглядел так, как будто вышел прямиком из слэшерного фильма ужасов. В тот момент, когда он узнал, что его семья мертва, это было похоже на фильм ужасов, даже хуже. Его отец, с его кривой улыбкой, громким смехом и его способностью заставить их поверить, что все будет хорошо, независимо от того, насколько дерьмовой была их ситуация, был мертв. Его мать, его прекрасная, любящая мать с ее бесконечным количеством историй, теплой улыбкой и нежными руками, была мертва. Его сестра, ее муж, его дядя, все, кого он любил, и все те, кто любил его, были мертвы. Тогда он пожалел, что Сынджэ-хен спас его. Тогда он также пожалел, что не умер. Но даже когда это желание пронеслось в его голове, окрашивая каждую из его последующих мыслей, он все равно принял ванну, когда Сынджэ сказал ему об этом. Он все же был сыт, когда перед ним поставили дымящуюся миску риса и супа, он все же выпил всю воду, которую ему дали, он все равно засыпал в слезах, а потом просыпался с опухшими глазами. Он все еще пытался жить, даже когда ему не для чего было жить, и теперь, когда у него было ради кого, он ни за что не собирался позволить себя убить. Особенно Секачам, с которыми он вырос. Как только он почувствовал легкий свист металлических лезвий позади себя, он пригнулся, руки все еще были связаны за спиной, и нанес косящий удар ногой, чтобы сбить своих противников с ног. Ему удалось снести в двух случаях из четырех, и тошнотворный хруст, эхом разнесшийся по комнате, быстро заглушенный воем боли, сказал ему, что он возможно одному из них сломали кость. — Прости, Ким-хен, — выдохнул он, сам немного спотыкаясь из-за того, какой наркотик ему ввели. — Не хотел бить тебя так сильно. — Ты гребаный ублюдок. Хенджин даже не узнал голос, больше сосредоточившись на прояснении зрения, и к тому времени, как он это сделал, кто-то уже мчался к нему с лоу-киком, а кто-то другой уже замахивался обрезком трубы у него над головой. Он отклонился назад, позволив трубе пронестись над его лицом, и, воспользовавшись инерцией движения мужчины, он всем своим весом обрушился на него сбоку, отшвырнув его в сторону другого, прежде чем тот смог нанести удар. Год назад для него было бы источником безмерной гордости вот так справиться с тремя противниками со связанными за спиной руками, но прямо сейчас это только еще больше расстроило его. Потому что они были снисходительны к нему. Он мог сказать это по тому, как человек с трубкой — брат Чон-хена, которого он наконец узнал — поднялся на ноги, медленнее, чем когда-либо видел его Хенджин. И, кстати, Чхве-хен, который был рядом с ним, расправил плечи и смерил его испепеляющим взглядом, но не атаковал, как будто давая ему время собраться с мыслями. Более того, Ким-хен, в настоящее время свернувшийся калачиком на полу, который сдался только потому, что удар Хенджина сломал ему икроножную кость. В конце концов, однажды он избил Хенджина до полусмерти, во время спарринга, одной рукой в гипсе. Это было шоу. Они устраивали шоу, и Хенджину не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто был зрителем. Тем не менее, он пытался выжить. Несмотря на то, что всем этим Секачам, должно быть, был дан четкий приказ не убивать его сразу, он, все же, пытался победить. Он не был заинтересован в том, чтобы устраивать здесь шоу, растягивать его дальше, чем это было необходимо, и поэтому он выложился полностью. Он пинался изо всех сил, пытаясь сломать еще несколько костей, когда Секачи набросились на него все сразу. Он извивался, чтобы сбросить их с толку, он даже прибегал к непрофессиональным приемам, таким как удары головой и ногами в пах, чтобы взять верх над более настойчивыми. Его тело тяжелело с каждым ударом, который ему удавалось нанести, с каждым ударом, который он получал в ответ, и все вокруг плыло перед ним, отчего казалось, что он пробивается через шестерых противников вместо троих. Вскоре вся его бравада покинула его тело вместе с энергией и непоколебимой уверенностью «это всего лишь шоу» то, что он повторял про себя про себя, было, пожалуй, единственным, что держало его собранным. Это было всего лишь шоу. И, возможно, именно поэтому, когда это произошло, когда кнут впервые треснул по его спине, чистый шок затопил его организм, прежде чем нестерпимая боль пронзила его насквозь. Это был чистый шок, который охватил его, онемел, заставил рухнуть на пол перед паникой, перед страхом. — Ты действительно не знаешь, когда нужно сдаваться, не так ли, Хенджин? — голос его хена был мягким и шелковистым, когда долетал до его ушей, но звучал невероятно далеко, как будто они оба были под водой. Или, возможно, это был просто звон в ушах. Он едва успел отдышаться, из его разбитой губы сочилась струйка крови, когда шаги приблизились к нему и остановились прямо у его головы. — Ты помнишь это, Хенджин? Весь кислород, который ему удалось собрать, покинул его тело одним махом, когда его взгляд упал на предмет в руках его хена. Даже с таким размытым и водянистым зрением, каким оно было, Хенджину потребовалось всего мгновение, чтобы распознать это. Кнут. И потребовалось всего мгновение, чтобы воспоминания вырвались из гроба, в котором он их похоронил. И чтобы страх охватил его. — Хен, хен, пожалуйста. Ты не можешь… ты не можешь… — Оказывается, ты не так уж и плох, в конце концов, — промурлыкал его хен, слегка проводя пальцами по жесткой коже плети, как будто это было его любимое домашнее животное. — Я просто раньше не давал тебе веской причины развалиться. Ботинок надавил ему на затылок, удерживая его на месте, в тот момент, когда Хенджин попытался подняться, попытался отползти, попытался сделать хоть одно движение, чтобы вырваться из этой кошмарной ситуации. «Хван Хенджин», прошептал голос из его воспоминаний, «ты сын Хван Соджуна, не так ли?» Хенджин покачал головой, не в силах сдержать дрожь в теле, как тогда. — Ты знаешь, почему я привел тебя сюда, вместо того, чтобы убить в тот момент, когда увидел? «Ты знаешь, почему ты здесь, малыш?» — Я думал, что смогу заставить тебя образумиться, — его хен сам ответил на свой вопрос через некоторое время, поскольку Хенджин, казалось, больше не мог говорить. — Я думал, что, учитывая прав… мотивацию, ты снова начнешь слушать меня, но, похоже, я шел по неправильному пути, не так ли? — Лицо его хена исчезло из поля зрения Хенджина, и, возможно, это было из-за сильного давления на затылок, прижимавшего его к полу, как животное для вскрытия, но внезапно стало трудно, невероятно трудно дышать. Он даже не мог нормально видеть, не говоря уже о том, чтобы слышать слова своего хена. — Я действительно не хотел заходить так далеко, Хен, я знаю, как ты боишься этой вещи, но… ты не оставил мне выбора. «Малыш, почему ты так дрожишь? Не бойся. Тебе нужно только рассказать мне, что ты знаешь о своем отце, о людях, с которыми он бывал, и я клянусь, что никто здесь и пальцем тебя не тронет, если ты это сделаешь.» — Ты все еще хочешь продолжать в том же духе, Хенджин? Думаешь, мне приятно так поступать с тобой, так пугать тебя? «Почему ты уже плачешь? Я не жестокий человек, мальчик, я просто прошу тебя рассказать мне, что ты знаешь. Ты думаешь, такому старику, как я, доставляет удовольствие пугать такого маленького, храброго мальчика, как ты?» — Ты просто должен принять сделку, которую я тебе предлагаю, Хенджин… «Ты просто должен сказать то, что знаешь, малыш…» — …и я клянусь, что в тот момент, когда ты это сделаешь… «Я позволю тебе уйти.» Тогда Хенджин резко открыл глаза, поток слез, которые он сдерживал, вырвался инстинктивно, но его взгляд все еще был жестким, все еще вызывающим, когда он нашел своего хена. — Нет, — выдавил он. — Я не уйду без своей второй половинки. Звук хлыста, щелкнувшего по его спине во второй раз за день, заглушил вторую половину его предложения, и сила удара на этот раз была такой невыносимой, такой острой, что любая боль в мире была бы более терпимой, более предпочтительной, чем эта. С каждым ударом плети по его и без того покрытой шрамами спине, с каждым болезненным стоном, криком и шипением, которые срывались с его губ, Хенджин почти чувствовал, как частица жизни покидает его тело. Но его ответ на этот вопрос, каждый раз, когда он озвучивался, оставался неизменным. Я не уйду без своей второй половинки. Я не уйду без своей второй половинки. Я не уйду без своей второй половинки. «Дыши, Хенджин-а», — пробился другой звук из его воспоминаний, более отдаленный, но гораздо четче, чем все остальные вместе взятые. «Дыши, с тобой все будет в порядке. Мама позаботится о тебе.» — Ма… мама. — Хен, — раздался голос откуда-то над его головой — возможно, владелец ботинка на его шее, учитывая, что давление немного возросло. — Я думаю, ты заходишь слишком далеко, он уже… он уже потерял сознание… Грохот выстрела оборвал последние слова, и Хенджин крепко зажмурился, сильнее, чем они были до этого, когда глухой удар тела об пол эхом отдался в его ушах. — Больше всего мне не нравится, когда мне говорят, что делать. — Шарканье шагов, медленное скольжение кожи по кафелю сопровождали эти слова, когда его хен ходил вокруг, осматривая кровавое месиво на его спине. — И вторая вещь, которую я не люблю больше всего, это когда люди не делают то, что я им говорю. Хен, я спрашиваю тебя еще раз, в последний раз. Ты примешь условие? «Малыш, почему ты заставляешь меня причинять тебе такую боль. Я спрашиваю тебя еще раз, хорошо? Ты расскажешь мне, что ты знаешь?» — Нет. Хенджин почти не почувствовал хлыста, когда на этот раз тот опустился ему на спину. Возможно, его кожа онемела после всего, через что ей пришлось пройти, или, возможно, это просто его разум отказался воспринимать каждую секунду боли, которая наполняла его тело. Он обнаружил, что то приходит в сознание, то выходит из него, темнота была гораздо более приветливой, чем любой свет в мире, но в этой бездне он обнаружил знакомое лицо, ожидающее его. Карие глаза смотрят на него, говорят ему дышать, говорят ему, что все будет хорошо. В следующий раз, когда порка прекратилась и в комнате воцарилась тишина, в следующий раз, когда Хенджину задали этот вопрос — Ты собираешься смириться и уйти, Хенджин, или ты собираешься продолжать заставлять меня это делать? — он даже не помнил, как ответил на это. Но он услышал слова, как раз перед тем, как сознание окончательно покинуло его. — Я не уйду… я не уйду без Сынмина.

***

Дежавю никогда не поражало Хенджина так сильно, как тогда, когда он открыл глаза почти тысячелетие спустя и обнаружил парня, уставившегося на него, его брови были нахмурены так сильно, что казались почти сросшимися. — О боже, вы наконец проснулись, — сказал парень, убирая руку с плеча Хенджина, когда тот зашипел от его прикосновения. — Я думал, вы мертвы, вся эта кровь и… Я вызвал скорую, на всякий случай, и полицию тоже. Хенджин моргнул, не в силах понять ни единого слова, слетевшего с губ мужчины. Все это было какой-то тарабарщиной, как будто его внезапно перенесли в страну, языком которой он не владел, и он огляделся, все больше приходя в бешенство от небольшой толпы, окружавшей его. Потребовалось некоторое время — к толпе присоединилось еще больше людей, а морщина между бровями парня стала еще глубже — чтобы Хенджин осознал свое окружение, свое собственное тело, свою собственную ситуацию. Переулок, в котором он проснулся, куча мусора под его телом, цвета полицейской машины, стоящей в конце улицы, которые ни с чем не спутаешь. Вокруг него собрались люди с выражениями, варьирующимися от едва заметного отвращения, тщательно замаскированного любопытства и явного сочувствия. Жгучая боль в его спине. Кнут. Хен. Сынмин. — Я… я должен идти. — Учитывая, что по его горлу будто кто-то провел целой коробкой наждачной бумаги, было не чем иным, как чудом, что Хенджину удалось выдавить эти четыре слова изо рта. И это было еще одним чудом, что он нашел в себе силы подняться на ноги. Неважно, что в итоге он чуть не рухнул обратно, если бы не парень, который встал вместе с ним и подхватил его за талию, прежде чем он успел упасть. — Вам не стоит так сильно напрягаться! — Воскликнул тот, и короткий вздох сорвался с его губ, когда он убрал руки, мокрые от крови, стекающей по спине Хенджина, его костюм, без сомнения, был изодран в клочья. — И вы… у вас идет кровь! У вас много крови! — Он крепче обнял Хенджина за плечи, выводя его из толпы. — Пойдемте, нам нужно найти вам хорошего врача. Я вызвал скорую прямо сюда, у них наверняка найдется оборудование для немедленного переливания крови, потому что, о боже, вам понадобится много крови. Кстати, что с вами случилось? Вас кто-то избил? Я также позвонил в полицию, на всякий случай, так что, если вам нужно подать заявление, я помогу вам сделать и это, а если вам нужен адвокат для изложения вашего дела, вы всегда можете позвонить мне. У меня эксклюзивный контракт с SPS, но я всегда открыт для… Именно упоминание SPS вернуло Хенджина к реальности (он почти снова потерял сознание, чтобы заглушить мужской голос и боль, жгущую спину). — Я… я не могу поехать в больницу. — Он попытался высвободиться из объятий парня, но его тело было слишком слабым, а парень, несмотря на то, что был явно моложе, был немного сильнее, чем выглядел. — Я должен идти… я должен идти… прямо сейчас. — Куда вы хотите пойти в такой ситуации? — Глаза парня чуть не вылезли из орбит от того, как они расширились, и он почти потащил Хенджина к машине скорой помощи, пока тот качал головой. — Нет, нет, нет. Мы едем в больницу прямо сейчас, и куда бы вам ни нужно было пойти, это может подождать, когда вы получите лечение. Я обещаю, что сам отвезу вас туда. — Отведите меня туда сейчас. — Что? Вы сумасшедший… Собрав все силы, которые у него оставались, Хенджин схватил парня за воротник, игнорируя серию вздохов, пронесшихся по толпе, и хлопок двери, когда пара полицейских вышла из своей машины. — Пожалуйста, — сказал он, не отрывая взгляда от испуганного парня перед ним, — пожалуйста, я умоляю вас, не везите меня в больницу. Или к полицейскому. У меня есть место, куда мне нужно попасть, у меня есть человек, к которому мне нужно попасть, прямо сейчас, и я… пожалуйста, отвезите меня туда. — Вы… Вы ранены и… — Он позаботится обо мне, я обещаю, он позаботится обо мне, — настаивал Хенджин. Убедить этого человека подвезти его было единственным выходом прямо сейчас, поскольку он был явно не в состоянии совершить это путешествие на своих двоих. — Пожалуйста, просто отведите меня к нему, он единственный, кому я могу доверять прямо сейчас. — Хорошо… хорошо, хорошо, — парень кивнул, тяжело сглотнув. Его взгляд упал на руки, сжимающие его воротник, и Хенджин проследил за направлением этого взгляда, сдерживая вздох облегчения, когда увидел, что Кровавое Кольцо снова было на его пальцах. Если бы этот человек увидел черную Метку Души, скрывающуюся под ней, он бы определенно, не теряя времени, сдал его полиции. Или, еще лучше, притащил его обратно в SPS, на его рабочее место. — Я помогу вам добраться до этого… до человека, которому вы доверяете. — Парень неловко улыбнулся ему, сконфужено похлопал по плечу, отчего по позвоночнику Хенджина пробежала искра боли, и ему пришлось снова произнести всю эту речь «Я в порядке», прежде чем он, наконец, скользнул на пассажирское сиденье машины парня. Он был совершенно уверен, что снова потерял сознание после того, как дал незнакомцу указания, как добраться до места назначения, или, возможно, он просто заснул, чтобы игнорировать настойчивые вопросы. Как тебя зовут? Чем ты зарабатываешь на жизнь? Как тебя угораздило так сильно пострадать? Ты ведь не связан с одной из этих банд наркоторговцев, не так ли? Они часто появляются в этом городе. Я все еще думаю, что тебе следовало сначала обратиться в больницу. Если бы ты просто рассказал мне о том, кто был этот человек, я бы привез его к тебе. В бутылке немного воды, тебе нужно выпить. Не беспокойся о крови, если тебе так удобнее, тебе следует наклониться вперед, иначе будет намного больнее, если твоя спина коснется сиденья. Там есть аптечка первой помощи, я не знаю, насколько это может помочь. Твои раны выглядят очень серьезными, и предложение сначала обратиться в больницу все еще в силе и… И так далее, и тому подобное. У парня — мистера Ян Чонина, как он представился наполовину ошеломленному Хенджину — казалось, не было кнопки выключения на губах, и хотя поначалу это раздражало и заставляло Хенджина почти тешить себя мыслью выйти и пройти остаток пути самостоятельно, эта постоянная болтовня действительно давала Хенджину на чем-то сосредоточиться на некоторое время, вместо того, чтобы позволить ему переключиться на то, что он предпочел бы сделать сам. Не думать об этом. Это также каким-то образом сделало боль в его спине намного более терпимой. Усталым, рассеянным взглядом Хенджин наблюдал, как округлились глаза парня, когда они въехали на подъездную дорожку, особняк, который стал его домом на последние несколько месяцев, казался неестественно огромным и внушительным среди ухоженных садов по обе стороны от него. Была поздняя ночь, возможно, даже близился рассвет, и Хенджин наклонился вперед, сдерживая вздрагивание, чтобы взглянуть на темный фасад, как будто пытаясь заглянуть за стены и заранее развеять свои опасения. Сынмин. — Человеком, к которому ты так отчаянно хотел пойти, был Ким Сынмин? — Взгляд парня метнулся к нему, когда он припарковал машину за черным седаном на подъездной дорожке. — Подожди минутку, ты… — Если возможно, его взгляд стал еще шире, когда осознание медленно дошло до него, — …ты знаменитый парень, не так ли? Телохранитель мистера Кима, тот, кто… Хенджин уже вылез и захлопнул дверцу, прежде чем парень успел снова пристать к нему со своими расспросами. Не оглянувшись назад и не сказав ни слова благодарности, он захромал по подъездной дорожке и поднялся по ступенькам крыльца, сосредоточенный только на одном. Одном человеке. Сынмин. Он ввел код доступа дрожащими пальцами — ему действительно нужно было заставить Сынмина сменить код доступа — и распахнул входную дверь. Тихий хлопок закрывшейся за ним двери эхом отозвался в тишине, которая опустилась на темный, пустой дом. — Сынмин, — прошептал он. Он огляделся, изо всех сил пытаясь сдержать панику, которая угрожала завладеть его разумом. Весь дом был погружен в темноту, линии стен и очертания мебели были различимы только из-за мягкого лунного света, пробивающегося сквозь занавески справа от него. Были выключены даже лампочки датчиков движения; обычно они мигали, как только он переступал порог своего дома. — Сынмин. — Кухня, домашний бар, гостиная — все было таким же пустынным, как и в прошлый раз, тихо, как будто ни в одном из этих мест не ощущалось присутствия человека целую вечность. Он почти собирался выбежать обратно и потребовать, чтобы мистер Ян позвонил в ближайший полицейский участок, когда раздались шаги — шаги —наконец нарушив тишину, от которой ему хотелось кричать. — Сынмин. Только благодаря силе воли Хенджин удержал свой голос от срыва, как и все остальное его тело, когда он, наконец, наконец-то увидел своего домовладельца, своего работодателя, своего подрядчика, своего мнимого парня, свое нечто, свое все, стоящего в конце коридора, держась за стену. Со своей выгодной позиции, примерно в двадцати шагах от него, Хенджин не мог разглядеть выражение лица Сынмина, которое уже было в глубокой тени из-за тусклого освещения дома. — Сынмин. — Хенджин захромал вперед, полный решимости сократить расстояние между ними и выяснить, что случилось самому. — Сынмин, ты здесь… Остаток этого вопроса застрял у него в горле, вытесненный резким вздохом, и он мог только смотреть, застыв от шока, как Сынмин шагнул вперед, на свет, и упал перед ним на колени. Он мог только смотреть, замерев от шока, как Сынмин смотрел на него покрасневшими глазами, слезы стекали по его и без того мокрому лицу, и повторял одни и те же слова снова, и снова, и снова. Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!