Вернутся к фанфику
33. Его мир.
29 декабря 2024, 21:52Сакура была в полном расцвете в тот день, когда Метка Хенджина почернела. Мягкие, пушистые лепестки кружились и танцевали на ночном ветерке, а россыпь этих прелестных розовых цветов превратила уныло-серые городские дороги в ковер, по которому влюбленные совершали романтическую прогулку. Тогда, шесть лет назад, это было даже в новостях, внезапное, удивительно раннее начало события, которого все в этом городе ждали, затаив дыхание, весь год, и выдохнули как коллективный вздох благоговения, когда на зеленом проступил первый розовый румянец.
Хенджин не ждал цветения сакуры. Он не ахнул и не остановился, чтобы посмотреть на них округлившимися от удивления глазами, не достал телефон и не сделал снимок, который был бы похож на сотню других, но все равно выглядел бы как-то иначе. Вместе со своей матерью, которая определенно воскликнула бы, насколько совершенно прелестно если бы она была там и стала свидетельницей этого — такой романтизм исчез из его жизни. И это удовлетворило какое-то глубоко спрятанное, извращенное его очарование, когда эти красивые розовые лепестки, рассыпанные по ухоженному заднему двору особняка Сынмина — или, точнее, особняка дедушки Сынмина, — были залиты густой темной кровью, когда он бесшумно прорвался сквозь охрану и пробрался внутрь. По какой-то причине, вместо того, чтобы служить предупреждением, тот факт, что он набрасывал свою собственную преходящую завесу уродства на столь прекрасный мир, также сумел на мгновение заставить его забыть о последствиях задачи, которую он взял на себя.
Задача, которое навсегда омрачит всю его жизнь, начиная с серой Метки на безымянном пальце.
Само по себе это было нетрудно, возможно, даже легче, чем некоторые из его более напряженных спаррингов с Сынджэ. В конце концов, дедушка Сынмина был стар, ему было далеко за восемьдесят, и он часто засиживался допоздна в своём кабинете в особняке, защищённом только массивными томами, которые он хранил на книжных полках. Хенджина удивило, что директор SPS не поставил телохранителя внутри его дома, но, конечно, он не смог бы вспоминать обо всех хороших временах, которые он провел, мучая стольких людей, если бы рядом с ним кто-то находился. Какую бы крупицу вины Хенджин ни испытывал из-за использования зазубренного лезвия, какую бы каплю сомнения, которая могла просочиться сквозь непоколебимую неизбежность его задания, все это исчезло в тот момент, когда он увидел эти папки на столе, открытые на страницах, заполненных портфолио давно ушедших людей, чьи судьбы отмечены только простой надписью «покончил с собой во время допроса».
Хенджин не лгал, когда сказал Сынмину, что ему понравилось убивать его дедушку.
Ему понравилось.
Ему понравилось.
Он пытался наслаждаться этим.
Но когда жизнь, наконец, покинула эти слезящиеся глаза, которые всегда преследовали его, когда он осуществил свою месть, и пол офиса был залит гораздо большим количеством крови, чем та, которую из него вытянули пытками во время его собственного допроса, Хенджин ничего не почувствовал. Ни малейшего удовлетворения, которое было ему обещано, ни того праведного чувства избавления от чего-то злого. Только странная пустота, его тело лишилось всех эмоций, и он только смотрел пустыми глазами, как серый цвет на его пальце медленно, но верно превращался в черный, более глубокий и темнее, чем он когда-либо видел.
Он должен был что-то почувствовать, верно? В конце концов, за несколько мгновений до своей смерти дедушка Сынмина стоял на коленях, умоляя о прощении и предлагая компенсацию, как будто деньги могли вернуть все, что Хенджин потерял.
Он ничего не чувствовал тогда, когда смотрел на директора SPS, стоящего перед ним на коленях, кроме убийственной уверенности, что ничто не вернет его семью, даже это.
Сейчас он тоже ничего не чувствовал. В нем не было торжествующего крика, когда Сынмин упал перед ним на колени, рыдая и прося прощения. Ни победы, ни самодовольства. Снова это пустое, опустошающее чувство, из-за которого боль в спине внезапно показалась неуместной, а зрелище перед ним — еще более болезненным.
— Сынмин. — Он двигался, сначала медленно, его шаги были неуверенными, но вскоре он обнаружил, что мчится к Сынмину, спотыкаясь и прихрамывая, чтобы сократить расстояние между ними. Каждое крошечное действие, каждое незначительное движение затягивало кровоточащие раны на его спине и заставляло его зрение снова двоиться, и ему потребовались все силы, чтобы вырваться вперед, стряхнуть наркотическую пелену, снова вторгшуюся в его сознание, упасть на колени перед Сынмином и крепко обнять его. Облегчение смешалось с беспокойством, когда тепло и твердость тела Кима прижались к нему. Хенджин и не подозревал, насколько сильно испугался за Сынмина, пока не заключил его в свои объятия вот так. Он и не подозревал, насколько напуган был все это время, пока в его голове не промелькнуло единственное: он в безопасности, он в безопасности, он в безопасности, он в безопасности.
В безопасности. Жив. Невредим. Плачет, бог знает по какой причине, но в безопасности.
Когда Сынмин вчера сломался у него на глазах в темном больничном туалете — неужели это было всего лишь день назад? — Хенджин не сказал ни слова и только продолжал удерживать Сынмина, пока тот мягко не отстранился через некоторое время. Он не собирался начинать сейчас — извергать слова утешения не было сильной стороной Хенджина — но что-то в том, как Сынмин плакал на этот раз, заставило его снова и снова бормотать бесполезные слова вроде «Все в порядке, я здесь». И узел беспокойства в его горле затянулся еще сильнее, когда Сынмин только сильнее зарыдал в ответ.
— Все в порядке, Сынмин, все в порядке, все в порядке, ты в порядке. — Сынмин явно не проливал бы так много слез, если бы был счастлив или испытывал облегчение от его возвращения, но Хенджин все равно повторял эти слова: — Я здесь, Сынмин, я здесь. Все в порядке.
С каждой прошедшей секундой, с каждым сдавленным всхлипом и каждой упавшей слезинкой, с тем, как тело Сынмина сотрясалось, как будто оно собиралось рассыпаться на куски в следующее мгновение, сердце Хенджина сжималось все сильнее, тяжелея в центре груди, наверняка веся больше тонны. Несмотря на невыносимую боль, пульсирующую в его искромсанной спине при каждом движении мускула, он крепче прижал Сынмина, полностью уверенный, что они оба развалятся на части, если он отпустит. Срыв у Кима не был чем-то новым; на данный момент Хенджин видел, как Сынмин плакал больше раз, чем улыбался — та короткая вспышка, которую он однажды случайно увидел, все еще оставалась в его снах. Но этот звук казался другим, более интенсивным, более неконтролируемым — и казалась еще более странным из-за постоянной череды «Прости, прости меня» — это звучало вместе с рыданиями Сынмина.
Сынмин никогда бы не извинился перед ним, перед Секачем.
Хенджин не знал, как долго он вот так держал Сынмина, его спина кровоточила на кафельном полу, в то время как Ким плакал навзрыд в его объятиях. Тело казалось онемевшим, тяжелым, последствия какого бы наркотика ему ни ввели, снова притупляли все его чувства, но он с немалой неохотой позволил Сынмину отстраниться через некоторое время, позволил расстоянию между ними немного увеличиться. Карие глаза Сынмина были стеклянными и широко раскрытыми, из них все еще капали тихие слезы, и Хенджин не смог удержаться от того, чтобы провести большими пальцами по влажным уголкам под глазами парня.
— Что случилось? — Спросил он, не в состоянии говорить громче шепота, в то время как его зрение двоилось — один Сынмин, два Сынмина, снова один Сынмин. — Что-то случилось?
Сынмин только посмотрел на него в ответ, его подбородок дрожал от усилий сдержать рыдания, в то время как слезы, непрекращающиеся и никогда не заканчивающиеся, текли из его глаз. Когда-то он был бы самодоволен этим, но прямо сейчас было не что иное, как ад, наблюдать за Сынмином в таком состоянии, таким уязвимым и настолько совершенно сломленным, что Хенджину захотелось разнести весь мир на куски. Он снова повторил свой вопрос, вытирая каждую слезинку, которая выкатилась из глаз Кима, и на мгновение, когда Сынмин открыл рот, показалось, что он почти что ответит.
Но затем его брови нахмурились, между ними образовалась небольшая складка, и он убрал руку с пальто Хенджина. Именно тогда Сынмин заметил всю кровь, покрывающую его собственные пальцы и кисти. Все синяки были разбросаны по лицу Хенджина, которое стало пепельно-бледным и было усеяно капельками пота.
Именно тогда, после того, как у него высохли все слезы, Сынмин заметил покрасневшие глаза Хенджина, затравленный взгляд в этом темном взгляде, который всегда буравил его взглядом.
— Что… — Рука Сынмина дрожала, когда он смотрел на кровь, и желчь бурлила у него в животе, когда он снова взглянул на Хенджина. — Что такое произо…?
— Я же говорил. — Пятна плясали перед глазами Хенджина, и, должно быть, это был наркотик в его венах, но боль в спине медленно притуплялась, оставляя странный гул в ушах и теле. Прошло много, очень много времени с тех пор, как он чувствовал себя в такой безопасности, в таком тепле, так хотелось спать, и он только успел прошептать: — не монстр, — прежде чем отключился. Снова.
***
Мир всегда движется вперед. Это было то, что сказал ему его дедушка, когда Сынмин потерял своих родителей в десятилетнем возрасте, так много лет назад. Мир всегда движется вперед, и у тех, кто остался позади, нет другого выбора, кроме как двигаться вместе с ним. И больше, чем что-либо, именно убийственная уверенность этих слов заставила что-то оцепенеть внутри Сынмина тогда, что подняло его на ноги и заставило продолжать двигаться, несмотря на то, что все, чего он хотел, это рассыпаться на кусочки. Он был «выжившим», ему говорили сотни разных людей по сотням разных случаев: после того, как были убиты его родители, после того, как были убиты его бабушка и дедушка, после того, как его чуть не убили. Каждое событие вырезало в нем ту часть, которая делала его Сынмином, мечтающим о невозможном, и каждый раз, когда он думал, что его жизнь не может стать хуже, чем она есть сейчас, Судьба всегда находила способ доказать ему обратное. И он… он всегда находил способ двигаться дальше. Прямо как сейчас. Он потратил всего несколько секунд, потрясенно глядя на окровавленное, бессознательное тело Хенджина, прежде чем логическая часть его мозга взяла верх, отодвинув в сторону ту часть, которая не переставала кричать с тех пор, как он нашел эти файлы в шкафу своего дедушки. Дрожащими пальцами он достал свой телефон и набрал номер Минхо. «Я сейчас буду», — это все, что сказал Минхо в ответ на сдавленное «Хенджин», которое Сынмину удалось выдавить, несмотря на все его усилия сохранить ровный голос. Это было то, что Ким ненавидел и любил в Минхо. Он мог оказаться запертым в лифте с террористом-смертником, ему могла угрожать смерть, вся его жизнь могла рушиться вокруг него, но Минхо всегда удавалось сохранять самообладание. Временами это приводило в бешенство — получать логические рассуждения вместо эмоциональной поддержки, но часто, как сейчас, это успокаивало. — «Все будет хорошо, Сынмин», сказал ему Минхо по телефону. — «С Хенджином все будет в порядке». Сынмин поверил ему. Конечно, поверил. Он бы полностью разбился, если бы он этого не сделал, если бы он хотя бы допустил мысль о Хенджине, который не в порядке на секунду. После того, как разум Сынмина на время отключился, тело двигалось на автопилоте. Если бы Минхо был в больнице — как надеялся Сынмин — ему потребовалось бы добрых пятнадцать-двадцать минут, чтобы добраться сюда, и если бы его оставили без присмотра, состояние Хенджина определенно ухудшилось бы за это время. Дежавю сильно ударило Сынмина, когда он поднял тело Хенджина, потащил его в гостиную и уложил на диван. Когда Хван получил за него две пули много месяцев назад, Сынмин чувствовал только раздражение, покалывающее его, когда он ухаживал за его ранами, а Хенджин продолжал стонать на каждом шагу, но теперь его пальцы не переставали дрожать, когда он разрезал куртку Хенджина и отодрал ткань, чтобы осмотреть его раны. Он заставил свои руки не трястись. Ким усилием воли удерживал свой взгляд на спине Хвана, даже когда желчь бурлила в животе, а тошнота завладела его чувствами на минуту или две, заставляя чувствовать, что он в нескольких секундах от того, чтобы выплеснуть свои внутренности. Это был беспорядок. Спина Хенджина была в крови, кровавым месивом, вся в изодранной коже и серой грязи, прилипшей к его ранам, и в кусках ткани его темного пальто, которые прилипли к его крови и отказывались отваливаться. Не похоже, что с ним все будет в порядке. «С ним все будет в порядке, с ним все будет в порядке», — Сынмин повторял эти слова про себя снова и снова, как будто вознося молитву Судьбе, наблюдающей за тем, как все это разворачивается. «Пожалуйста, не забирай его у меня, пожалуйста, не поступай так со мной, пожалуйста, не поступай так с ним. Пожалуйста.» Он как раз занимался очисткой от мусора и крови одной из неглубоких ран, другой рукой прижимая стерильную марлю, чтобы остановить более глубокие, когда входная дверь открылась с резким металлическим щелчком и по коридору в гостиную донеслись шаги. В течение нескольких долгих секунд, пока Минхо стоял, прикованный к месту, подальше от дивана, устремив взгляд на тело Хенджина, прежде чем оно нашло его снова, Сынмин был уверен, абсолютно уверен, что Минхо собирался отказаться. Тогда до него дошло, о чем он просил своего друга, насколько эта ситуация отличалась от предыдущей, хотя и казалась чертовски похожей. Теперь Хенджин был не просто кем-то. Сынмин больше не мог напоминать Минхо о его долге и требовать, чтобы он «перестал задавать бесполезные вопросы и лечил его прямо сейчас». Хенджин был Секачем, и Сынмину было нечем воспользоваться, никаких долгов или услуг, к которым он мог бы обратиться, если бы Минхо отказался лечить его. Ему оставалось полагаться только на их натянутую дружбу, и, если дело дойдет до худшего, Сынмин был готов умолять Минхо на коленях. То, что последовало дальше, напомнило Сынмину, что ему следует начать относиться к своим друзьям с большим доверием. Несмотря на то, что больше не было никого, к кому он мог бы обратиться, когда дело доходило до медицинской помощи, Сынмин часто забывал, что Ли Минхо был врачом. И как врач — и верный тем словам, которые он сказал Сынмину много лет назад — Минхо никогда не делал различий. Спасение жизни пациента было на первом месте, всегда. В следующее мгновение Минхо был здесь, опустился на колени возле дивана и опытными руками осматривал состояние Хенджина, и облегчение, охватившее Сынмина, было настолько сильным, что он даже не возражал, когда его так грубо оттолкнули в сторону. — Я не думаю, что какой-либо из его спинномозговых нервов поврежден, рваные раны не такие глубокие, но мне все равно нужно зашить некоторые из этих ран. — Минхо прижал руку ко лбу Хенджина, другой придерживая марлю на порезах. — У него также высокая температура. Сынмин, принеси льда, сколько сможешь. Он уже потерял много крови. Если лихорадка не спадет, он не выживет. После этого все было как в тумане. Сынмин просто продолжал двигаться: с кухни к дивану, с дивана на кухню, с кухни в туалет, принося все необходимое Минхо. Он не позволил себе остановиться, не позволил ни единой мысли прийти ему в голову, когда он выступал в качестве временного помощника Минхо, потому что знал, что если он это сделает, то не сможет выкинуть ее из собственной головы. Он не мог понять, почему его сердце так сильно колотилось, почему его пальцы так сильно дрожали, что он чуть не расплескал всю тёплую воду, которую нёс, почему от одной мысли о том, что Хёнджин может не выбраться оттуда живым, с его лица схлынула краска. Он не мог понять, почему так старался спасти Хенджина, когда мысль о том, чтобы заглянуть в эти темные глаза, ставшие такими темными и пустыми из-за его дедушки, была такой же мучительной, как и возможность никогда больше не смотреть в эти глаза. У Сынмина не было ответа. И в этот момент он даже не хотел ответа. Все, чего он хотел, это чтобы Хенджин очнулся, живой и здоровый. — Ему нужна кровь, много крови, — заявил Минхо, вырывая Сынмина из его мыслей и заставляя его остановиться у дивана, крепко сжимая пальцами комок окровавленной ваты, который он только что собирался выбросить. — Я собираюсь вызвать персонал из больницы, я не смогу сделать это сам. — Он стянул с руки перчатку, достал телефон и постучал по нему, прежде чем прижать к уху. — Мне также нужно отправить образец его крови для диагностики, — добавил он, нахмурив брови, когда он рассматривал пепельный цвет лица Хенджина. — У меня такое чувство, что его накачали наркотиками, иначе он бы уже проснулся. Сынмин понятия не имел, на какую горячую линию позвонил Минхо, потому что в течение следующих пяти минут, еще до того, как он смог собраться с мыслями и осознать тот факт, что Хенджин, возможно, был под действием наркотиков, в его доме были люди — трое, если быть точным. Пара медсестер, одетых в чистую выглаженную медицинскую форму и с медицинскими сумками, и мужчина-санитар, который катил капельницу по коридору Сынмина к кушетке. Ким сделал шаг назад, слегка благоговея и полностью осознавая, что он больше не нужен. И, очевидно, когда Минхо взял на себя командование и приказал одной из медсестер отправить образец крови Хенджина судмедэкспертам, а другой проверить группу крови с помощью набора, а дежурному организовать переливание крови, он явно не собирался спрашивать разрешения Сынмина, прежде чем приводить незнакомцев в свой дом. Минхо собирался спасти жизнь Хенджина, и он собирался сделать это по-своему, должным образом. Первым делом он должен был отвезти Хенджина прямо в больницу, но достать для него там койку было невозможно, тем более что в больнице, в которой он работал, была строгая политика, запрещающая принимать кого-либо с черными метками. Минхо, несмотря на то, что был одним из лучших врачей в стране, имел не так уж много влияния. Минхо и люди, которых он позвал, работали как части хорошо смазанного двигателя машины, и вскоре, прямо на глазах у Сынмина, все было налажено. Подставка для капельницы стоит возле дивана, из тяжелого пакета капает кровь по трубке в вены Хенджина, другая трубка выходит из тыльной стороны руки и присоединена к другой бутылке с физраствором, глюкозой или чем-то в этом роде. О худших ранах Хенджина позаботились, зашили и спрятали за слоями бинтов, обернутых вокруг его торса, температура спала в течение получаса после введения обезболивающего, и Сынмин выдохнул глубоко и устало, только когда Минхо заклеил стерильной марлей последний порез сбоку на талии Хенджина, неглубокий, но, тем не менее, уродливый. К тому времени персонал больницы уже ушел, отвесив Минхо глубокий поклон и удостоив Хенджина лишь одного взгляда, как будто их каждый день вызывали в чей-то особняк, чтобы позаботиться о человеке, истекающем кровью от ударов плетью по спине. Сынмин снова выдохнул, потирая лицо руками, как будто пытаясь стереть воспоминания о последнем часе, и стук в его ушах только замедлился, когда он снова посмотрел на Хенджина. Сейчас он казался скорее спящим, чем мертвым, и этого — этого было достаточно. Этого было достаточно. Он как раз размышлял о том, должен ли сделать шаг к дивану и сесть рядом с Хенджином, чтобы подождать, пока он проснется, или собрать свои вещи и вообще уехать из страны до того, как Хван проснется, когда входная дверь снова со щелчком открылась. В его доме стало больше людей. Сынмин посмотрел на приближающиеся шаги с осунувшимся и усталым лицом, задаваясь вопросом, зачем Минхо позвал еще сотрудников, когда все уже было сделано. В тот момент, когда он увидел, кто это был, его сердце снова забилось быстрее. — Чан-и-хен, — выдохнул Сынмин, его глаза расширились от смущения, когда он перевел взгляд с Чана на нескольких человек, которых он привел с собой. Полицейские, агенты SPS, все они вооружены. — Чан-и-хен, что ты здесь делаешь? Я сказал тебе вернуться и найти… — Сынмин, — взгляд Чана сузился, выражение его лица стало жестким и непреклонным, — отойди в сторону. Сынмину потребовалось мгновение, чтобы осознать, что он рефлекторно встал перед диваном в явно безуспешной попытке спрятать Хенджина и Минхо, который занимался синяками, разбросанными по лицу Хенджина. Сынмину потребовалось мгновение, чтобы уловить выражение предательства, гнева запечатленного на каждом дюйме лица Чана, лица, которое всегда расплывалось в теплой улыбке для него. И ему потребовалось еще одно долгое мгновение, чтобы осознать причину этого гнева. Сначала он оглянулся через плечо на Минхо и не попытался скрыть разочарование, гнев в собственном голосе, когда спросил: — А тебе действительно обязательно было это делать? — Чан-и-хен заслуживал знать, Сынмин, — просто ответил Минхо, как будто констатируя универсальный факт, который нельзя изменить. Сынмин плотно сжал губы, борясь с желанием придушить Минхо живьем на месте, и развернулся к толпе в своем особняке как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чан что-то шепчет полицейскому рядом с ним. Несомненно, речь шла о стратегии ареста Хенджина. Чтобы он мог лишь наблюдать за тем, как Хвана, находящегося без сознания и борющегося за свою жизнь, заковывают в наручники, сажают в полицейскую машину и везут навстречу своей судьбе. Сынмин не собирался позволить этому случиться. Он собирался удержать Хенджина рядом с собой и нести все связанные с этим последствия. Когда это решение было принято, когда его разум больше не терзали сомнения, ему было достаточно легко вытащить пистолет и направить его прямо на всех людей, с которыми он работал. По толпе прокатились вздохи, и что-то скрутилось внутри него, когда предательство промелькнуло у всех присутствующих на лицах. Мистер Кан, стоящий позади, с седеющими волосами на висках и прищуренными глазами. Один из старших агентов SPS, который работал с его дедом и был одним из немногих, кто помог Сынмину приспособиться к новой роли директора в относительно молодом восемнадцатилетнем возрасте. Мистер Лим моложе мистера Кана, но все еще хорошо известен в SPS своим суровым, деловым отношением. Ему было труднее угодить, но со временем, благодаря его последовательности и хладнокровию перед лицом всех проблем, Сынмин сумел расположить его к себе. Мистер Сян, который с безжалостной точностью управлял всей их логистикой и финансами. Под его очками в толстой оправе и застегнутыми рубашками скрывался мастер боевых искусств, не похожий ни на кого другого. Сынмин сразу же проникся к нему благоговением и, по правде говоря, слегка побаивался его. Рядом с Чаном тоже была пара полицейских, напряженных и неуверенных, их руки тянулись к пистолетам, пристегнутым к поясам, пока они пытались смириться с тем фактом, что директор SPS, человек, с которым они должны были работать, наставил на них пистолет. Все они были людьми, которых он знал, которых он любил, которых он любит до сих пор. Но прямо сейчас, когда Сынмин смотрел на них всех по очереди, единственное, что приходило ему в голову, было: Вы все знали? — Не делай ни единого движения, — предупредил Сынмин, направляя пистолет на агента SPS — новоиспеченного стажера, завербованного около двух месяцев назад, имени которого он еще не знал. — Я обещаю, что буду стрелять, если ты это сделаешь. Стажер отступил на несколько шагов назад, его глаза чуть не вылезли из орбит. Когда он поступил в SPS и дал клятву защищать граждан своей страны от отвратительных Секачей, он, должно быть, определенно не ожидал, что однажды директор SPS направит пистолет на него, защищая Секача. Это было неправильно. Это было неуместно. Это было не так, как должно было быть. И хотя все люди перед ним были ошеломлены и потеряли дар речи, включая Чана, Сынмину не нужны были слова или звук, чтобы услышать, о чем они думают. «Директор SPS сошел с ума.» Но даже тогда было больно, так чертовски больно, когда Чан озвучил это чувство в следующее мгновение. — Сынмин, ты что, с ума сошел? — спросил он. — Хенджин — он Секач. Он убил кого-то зазубренным лезвием, Сынмин, он совершил преступление, за которое… — Я знаю, что он сделал, Чан-и-хен, — прервал его Сынмин, крепко сжимая пистолет. — Ты не обязан говорить мне кто такой Секач, я знаю об этом все. За последние шесть лет я убил более сотни из них и арестовал еще сотню. — Тогда почему ты ведешь себя так? Хенджин тоже Секач! Почему ты пытаешься защитить его? — Он не просто Секач, хен. — Сынмин сглотнул, комок в его горле ослабел достаточно, чтобы он смог признаться. — Не для меня. Осознание доходило до Чана медленно, но верно. Сначала морщина на его лбу углубилась, когда замешательство сменилось гневом, исказившим черты его лица. Его рот несколько раз открылся и закрылся, а взгляд медленно перемещался с Сынмина на Хенджина и обратно, как будто он пытался представить невозможное. Сынмину не нужно было смотреть, чтобы знать, что все остальные — за исключением Минхо, конечно — делали то же самое. Пытаюсь представить их вместе. Ким Сынмин. Хван Хенджин. Директор SPS. Секач. Невозможно. — Сынмин, ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — наконец сказал Чан через некоторое время, качая головой и делая шаг вперед, его голос был очень нежным и осторожным, как будто он пытался вывести его из темноты на открытое пространство. — Это только из-за Души, — он вовремя спохватился и бросил быстрый взгляд в сторону полиции и агентов вокруг, прежде чем его глаза снова нашли Сынмина. Итак, Минхо рассказал ему все о Душевном Контракте и Кровавом Кольце. Отлично. — Послушай, Сынмин. Что бы ты к нему ни чувствовал, это ненастоящее, ясно? Он Секач, ради бога, и ты не можешь просто… — Я же говорил тебе не двигаться. — Сынмин направил пистолет на полицейского с самого края, который медленно продвигался вперед, без сомнения пытаясь воспользоваться разговором, чтобы обезоружить его. Разговора не будет. Он уже знал, что Чан собирался сказать; в любом случае, он слышал все это от Минхо. — Отойди и держись подальше от нас, если ты не хочешь, чтобы я стрелял. — Сынмин, пожалуйста, — сказал Чан, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Пожалуйста послушай меня хоть раз, хм? Я знаю, ты чувствуешь, что должен защитить его, потому что он защищал тебя все это время, но… — Но что, хен? — спросил Сынмин с искренним любопытством. — Но он Секач, и поэтому мне должно быть все равно, выживет он или умрет? Но он Секач, и поэтому ненависть — единственное чувство, которое мне позволено испытывать к нему? Все это… вы все такие только потому, что он Секач. — Только потому, что он Секач? — Недоумение на лице Чана не могло быть более сильным. — Сынмин, он Секач. Ты на самом деле забыл значение того, что он должен был сделать? Ты директор SPS, Сынмин, и ты не можешь просто отмахнуться от того факта, что он Секач, только потому, что тебе кажется, что ты влюбился в него или что-то в этом роде! Каждое из этих слов было ударом под дых, но ни одно не задело Сынмина так сильно, как-то, которого он пытался избежать, пытаясь не допустить, чтобы его разум блуждал к Хенджину с тех пор, как его сны и тело начали дрейфовать к нему. Любовь. Что бы он ни чувствовал к Хенджину сейчас — эту настойчивую потребность быть рядом с ним, прикасаться к нему, это непреодолимое желание защитить его, этот стыд, вина и сожаление, которые захлестывали его целиком — это не было любовью. Это не могло быть любовью. Учитывая, каким разбитым и опустошенным он чувствовал себя сейчас, Сынмин был совершенно уверен, что он неспособен влюбиться в кого-либо когда-либо, в истинном смысле этого слова, и даже если бы была какая-то крошечная, невозможный шанс, что он мог, Сынмин не заслуживал влюбляться в кого-то вроде Хенджина. Он не позволил бы себе влюбиться и разрушить жизнь Хенджина еще больше. Он собирался защищать его, и как только Хван восстановит свое здоровье, он собирался отпустить его, к черту Контракты Души и Кровавые Кольца. Сынмин собирался найти выход из этого бардака, в который он их втянул. И он собирался убедиться, что Хенджин выберется живым — даже если ему самому это не удастся. — Чан-и-хен, ты знаешь, как Хенджин вообще стал Секачом? — Спросил Сынмин, его голос был чуть громче шепота, но в тяжелой тишине, казалось, он отдавался эхом. — Меня не волнует история его жизни, Сынмин. Я просто знаю, что… — Знаешь, что я нашел, когда обыскивал кабинет моего дедушки этим вечером? Ты знаешь каким человеком был мой дедушка, хен? Позади себя Сынмин услышал, как Минхо тихо и смиренно выдохнул. Он все еще сидел на корточках рядом с Хенджином, обрабатывая раны на его лице с невозмутимостью, которая резко контрастировала с напряжением, царившим в комнате, похожей на пещеру, и Сынмин знал — или, по крайней мере, надеялся — что Минхо хранил молчание и держался спиной ко всей ситуации, потому что он не хотел выбирать сторону. Потому что он не мог выбрать сторону. Минхо всегда был более проницательным из них троих, более непокорным, более любознательным. Он замечал вещи, которые другие бессознательно игнорировали, и подвергал сомнению то, что считалось само собой разумеющимся. Сынмин затеял ссору —снова — и выбежал из кабинета Минхо в тот момент, когда Ли намекнул, что его дедушка был жестоким человеком — как это могло быть? — и для Кима было не чем иным, как богохульством даже допустить мысль о том, что его дедушка мог быть причастен к смерти его родителей. К убийству его родителей. Сынмин крепче сжал пистолет, отбрасывая эту мысль, пока она не затуманила его чувства еще больше. Позже. Позже. Он не был готов сейчас, только не сейчас. На мгновение, когда он посмотрел на небольшую толпу людей с широко раскрытыми глазами перед ним, когда он посмотрел на явное замешательство на лице Чана, Сынмин почти решил промолчать. Унеси все, что он узнал о своем дедушке, в могилу. Избавить всех от знания того, что Ким Джунхек, уважаемый покойный директор SPS, был чудовищным существом. Файлы в шкафу доказали это. Шрамы от хлыста на спине Хенджина доказали это. Сомнение, которое все это время терзало желудок Сынмина, доказало это. — Мой дедушка… — Сынмин сглотнул, вытягивая слова сквозь поток, который пытался протолкнуть их вниз, — Хенджин стал Секачом из-за моего дедушки. — О чем ты говоришь, Сынмин? — Голос Чана теперь был мягким, более осторожным, как у врача, притворяющегося, что понимает бред умственно отсталого пациента. Может быть, Сынмин был сумасшедшим. Может быть, он действительно сошел с ума, потому что не обращал внимания на слова Чана и продолжал говорить, продолжал вытаскивать каждую частичку грязи, которая давно была похоронена. — Мой дедушка, достопочтенный Ким Джунхек, пытал и убил сотни невинных прямо здесь, прямо в этом его неоправданно большом и уродливом особняке, и вы знаете почему? У вас, ребята, есть какие-нибудь идеи почему? — Сынмин… Торопливый топот шагов прервал Чана прежде, чем он успел закончить, и Сынмин повернулся, направив пистолет в сторону прихожей, как раз в тот момент, когда Джисон ворвался в жилое помещение, за ним следовал мистер Ян из юридической службы, чьи глаза так расширились, что было чем-то вроде биологического чуда, что они еще не выскочили у него из глазниц. — Сынмин, — Джисон сделал шаг вперед, беспокойство отразилось на каждом дюйме его лица, когда он оценивал ситуацию безумным взглядом. — Сынмин, что… что происходит? Мистер Ян позвонил мне, чтобы сообщить, что ты нашел Хенджина, я был недалеко от больницы и… что ты делаешь? — Джисон. — Это разрушило что-то незаменимое внутри Сынмина, когда он направил пистолет на своего друга, который поклялся доверять. — Не… не делай еще один шаг вперед, я предупреждаю тебя. — Что происходит, Сынмин? Где Хенджин? С ним все в порядке? Он ранен? Он… — Хван Хенджин, — ответил Чан прежде, чем Сынмин успел об этом подумать, — это Секач Джисон, разыскиваемый преступник, и Сынмин влюбился в него и отказывается передавать его нам, как он должен был сделать месяцы назад вместо того, чтобы создавать… вместо того, чтобы дать ему убежище. Вот что происходит. Неважно, насколько это было невозможно, Сынмин все равно хотел другой реакции на этот раз, даже когда такой же каскад эмоций отразился на лице Джисона. Замешательство, прогнанное отрицанием, покачивание головой, за которым следует «Это неправда, верно, босс?», осознание медленно подкрадывалось сзади, когда Сынмин молчал и только крепче сжимал пистолет, края корпуса оставляли вмятины на его ладони. — Босс, — Джисон сделал полшага вперед, его взгляд скользнул к дивану, прежде чем снова найти его. — Сынмин, пожалуйста, опусти пистолет, хорошо? Пожалуйста, сначала оставь пистолет, а потом мы сможем поговорить, хорошо? В ответ Сынмин только держал пистолет обеими руками. — Нет. Я не позволю любому из вас приблизится к нему. Я не позволю вам причинить ему боль. — Мы не собираемся причинять ему вред, Сынмин. Я обещаю, что мы этого не сделаем. — Он неплохой человек, Джисон. — Что-то влажное и соленое скользнуло по щеке Сынмина, пока он ждал, надеялся, умолял кого-нибудь понять. — И он также не преступник. Его единственное преступление — его единственным преступлением было то, что он был сыном того, кто выбрал профессию Секача, и моего дедушки… мой дедушка пытал его, чтобы получить информацию. Пытал десятилетнего мальчика для информации. Все это время, все это гребаное время я пытался быть хорошим внуком, пытался быть хорошим наследником, пытался быть тем, кто защитит людей от Секачей. Это то, что означает SPS, не так ли? — Его глаза, умоляющие и в то же время обвиняющие, задержались на каждом из них, как будто они были причиной его страданий. — Родственная душа. Защита. Услуги. Мы защищаем людей. Мой дедушка — нет, Мистер Ким Джунхек сказал мне, что Секачи были монстрами, грешниками, которые заслужили каждый кусочек ада, который мы им устроили, и я всему этому поверил. Я верил каждой мелочи, что он мне говорил, и провел последние шесть лет, поливая эту ненависть, которую я был вынужден посеять в своей голове. Секачи — плохие люди, Секачи — монстры, у Секачей нет чувств. Так что же тогда насчет таких людей, как мой дед, который пытал и убил стольких невинных ради информации и отверг все это как самоубийство? — Я любил своего дедушку, — добавил Сынмин тише, и с каждым произнесенным им словом, казалось, что занавес закрывается над каждым воспоминанием, которое он лелеял в этом особняке. — В этом мире не было никого другого, кого я любил больше, чем его, никого другого, кем я хотел стать больше, чем им. Но если бы он был жив сейчас, если бы Хенджин не убил его в тот день шесть лет назад, его убил бы я. Слова слетели с губ Сынмина прежде, чем он успел подумать, что говорит, но, о, какое облегчение, какая свобода — наконец-то высказать свое мнение. Выплакать все свое сердце, как он делал раньше, открыть тот ларец, в котором он похоронил свои самые глубокие, уродливые желания и мысли. Серия вздохов прокатилась по каждому присутствующему, выражения варьировались от чистого шока до чистого неверия, и все, что было между ними, заставило его почувствовать, что он единственный, кто по-настоящему теряет рассудок прямо сейчас. Крошечная часть его сознания уловила движение позади него, и он знал, что, если Минхо захочет, он сможет уложить его, с оружием и всем прочим. Но Минхо ничего не сделал, а только сказал, испустив еще один усталый вздох в перерывах. — Я сделал все, что мог, Сынмин. Учитывая его состояние, ночью у него может снова подняться температура, возможно, легкая, и если это произойдет, я прописал ему таблетку от этого. Давай ее ему только после еды. Переливание крови будет продолжаться еще некоторое время, примерно два-три часа, и если он проснется за это время, убедись, что ему комфортно и он не пытается каким-либо образом напрягаться. За его боль… — Минхо, — Чан зашипел, пытаясь привлечь его внимание, как только понял, что Минхо не собирается прекращать бубнить своим монотонным, безразличным голосом. Он бросил многозначительный взгляд на Сынмина, прежде чем снова уставиться на него, его глаза явно говорили громче слов. Сделай что-нибудь. Минхо пожал плечами и занялся сбором своего оборудования и упаковкой медицинской сумки. — Я всего лишь врач, Чан-и-хен, — сказал он, — и чего ты от меня ждешь? Кроме того, Минни меня больше не слушает, ты это знаешь. Я не виноват, что он перестал слушать тебя тоже. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону Чана. — И это не моя вина, что ты ему так же перестал доверять. Если бы он не держал всех на расстоянии с пистолетом в руках, Сынмин определенно обернулся бы, чтобы посмотреть на Минхо. В конце концов, это было только вчера — вчера — что Минхо пытался убедить его, что направление, которое приняли его мысли, было неправильным, что все, что он чувствовал к Хенджину, было не более чем похотью, что ему следует усерднее стараться ничего не чувствовать. Минхо поверил ему сейчас? Или Минхо просто больше не заботился? Как бы то ни было, отсутствие необходимости драться с Минхо само по себе стало облегчением. И в любом случае, ему следует действительно начать больше доверять своим друзьям. Потому что в следующее мгновение Джисон вытащил свой собственный пистолет из кобуры и, прежде чем Сынмин смог отреагировать — или случайно начать стрелять — развернулся и направил дуло прямо на Чана. Двое против восьми. Вообще-то трое против восьми, если считать Минхо. — Мистер Ян, — Джисон ткнул пистолетом в сторону человека, который изо всех сил пытался раствориться на заднем плане. — Подойди с этой стороны… Глаза мужчины мгновенно расширились, он метался между двумя группами. — …если ты хочешь сохранить свою работу. Мистер Ян из юридической службы, чьим единственным преступлением было сопровождение Джисона в особняк Сынмина, немедленно подбежал, его широко раскрытый взгляд метнулся в сторону Чана, прежде чем снова уперся в пол. Четверо против восьми. Лучшие шансы. — Что ты делаешь, Джисон? — спросил Сынмин, разрываясь между желанием следить за полицией, чтобы они не предприняли резких действий, и желанием выяснить, что происходит с его коллегой — его другом — думая прямо сейчас. — Почему ты… — Я доверяю тебе, босс, — Джисон ответил просто. Его взгляд на мгновение переместился на диван, где Хенджин лежал без сознания, не подозревая о буре, бушующей вокруг него, и Сынмин мог видеть смятение в глазах Джисона, идеологии, которые ложкой подавались им всем, боролись с этим новым потоком информации. Но когда его глаза снова встретились с глазами Сынмина, в них не было ни малейших сомнений, они были мягкими, как в тот раз, когда они пообещали снова начать доверять. Джисон снова повернулся лицом вперед и крепко сжал пистолет, взводя его с тихим щелчком. — Я все еще во многих вещах запутан, босс, и я не знаю, правильно я поступаю или нет. Но я доверяю тебе, босс, и если ты скажешь, что Хенджин неплохой человек, если ты скажешь, что хочешь защитить его, тогда я сделаю всё, чтобы помочь тебе. «Твое желание будет моим приказом». Это то, что я тебе говорил, когда ты брал у меня интервью, не так ли? Это было такое интимное заявление, сделанное таким же пошлым тоном, дополненное насмешливым приветствием, что Сынмин чуть не уволил Джисона и не нанял на его место другого. Кого-то более дисциплинированного, кого-то более нормального. Но в ярко-карих глазах Джисона была искра, искра, которая напомнила ему о его прошлом «я», которая тогда удержала его от совершения одной из самых больших ошибок в его жизни. И хотя эта искра немного потускнела за последние два года, или, возможно, за последний месяц из-за всех секретов, лжи и жестоких игр, в которые они были вынуждены играть, она все еще была там, очевидная в том, как Джисон командовал, несмотря на то, что у него не было права командовать кем-либо (он был всего лишь агентом SPS, на один-два ранга ниже всех присутствующих), остальные агенты SPS встали на его сторону предупреждающим взмахом пистолета или пистолетом с хорошо поставленной угрозой, которую он был не в состоянии привести в исполнение. — Итак, мистер Бан Чан, — сказал Джисон, когда с другой стороны остались только Чан и трое его полицейских, — что будешь делать? Ты собираешься дать Сынмину, своему другу, шанс объяснить все должным образом или ты собираешься продолжать это упрямство? Взгляд Чана переместился с него на Сынмина и остался там. За несколько шагов, разделявших их, Ким смог увидеть пропасть, которая разверзлась за последние несколько месяцев, результат недоверия, которое он питал к Чану, и подозрительности, которую Чан питал к нему сейчас. Как они оказались по разные стороны баррикад, когда они всегда, всегда держали друг друга за руки и изо всех сил старались быть в одной спортивной команде, в одной проектной группе, на одной и той же стороне? Возможно, они недостаточно старались. Возможно, Сынмин не знал, насколько важно присутствие Чана в его жизни, пока он больше не мог звонить ему, тусоваться с ним и находить утешение в его улыбке с ямочками, в его добрых жестах, в его легком оптимизме. Возможно, Чан не осознавал, насколько ему было одиноко без Сынмина, пока он больше не получал никаких сообщений или звонков от него, пока Сынмин не посмотрел на него как на незнакомца, пока Сынмин не прибежал к нему со своими проблемами. Чан решил бы их все, если бы только Ким рассказал ему, в чем они заключались. Возможно, именно поэтому Чан глубоко вздохнул, отпустил своих людей движением руки и тихим шепотом сказал «Уходите», а его взгляд был непроницаем, когда он нашел Сынмина. — Объясни, Сынмин. Все. Я готов слушать, — сказал он тихо, обреченно вздохнув. — И я сделаю все возможное, чтобы понять.***
Щебетание птиц, слабое и отдаленное в реальности, неестественно громко звучало в ушах Хенджина, когда ему, наконец, удавалось открыть глаза спустя часы, дни, столетия. В уголке рта у него было ощущение, что его набили ватой, из-за чего горло на какое-то время перестало функционировать, а постоянная пульсация в голове, казалось, усиливалась каждый раз, когда он закрывал глаза и заставлял их открываться снова. Он снова чуть не потерял сознание, добровольно на этот раз, потому что прямо сейчас, пробуждение было одной из самых трудных вещей, которые ему приходилось делать в своей жизни, особенно когда события, из-за которых он потерял сознание, медленно, но верно возвращались в его сознание. Его хен. Хлыст. Боль. Хенджин снова закрыл глаза, ожидая — надеясь — что темнота примет его обратно с распростертыми объятиями. Этого не произошло. Вместо этого последовало мягкое прикосновение к его лбу, заставившее его снова моргнуть и открыть глаза, и именно тогда, с этой прохладной лаской на своей коже, Хенджин понял, насколько горячим он себя чувствовал. Невыносимо жарко, словно все его тело собиралось расплавиться изнутри, а боль в спине, которую разум еще не успел зафиксировать, достигла такой интенсивности, что стала просто мучительной. Он был в аду, он был уверен в этом. Он был в буквальном смысле в аду. — Хенджин, Хенджин, ты меня слышишь? — спросил кто-то знакомым, но не сразу узнаваемым голосом. Его затуманенное, водянистое зрение тоже не помогало, и он снова закрыл глаза. — У него температура, хен! Ты говорил мне, что она будет легкой, но он весь горит! — Перестань паниковать, Сынмин, ради бога. — Мягкое, прохладное прикосновение к его лбу сменилось другим. Более твердым, уравновешенным, причиняющим боль каждому фолликулу на его голове, когда его челку безжалостно убрали. Что-то укололо кожу на его руке, ощущение, неуместное среди сотен других, разрывающих его на части, и тот же голос продолжал говорить, не подозревая, что каждый звук разрывает барабанные перепонки Хенджина на куски. — Температура прямо сейчас — хороший знак, это означает, что его организм пытается бороться с препаратом, который ему дали. Его организм пытается жить. Скоро все пройдет, я дал еще тайленола, но нам нужно разбудить его и накормить чем-нибудь в противном случае… Голос растворился в ничто, вместе с небольшой долей сознания, которую удалось вернуть Хенджину, прежде чем он смог выяснить, что произойдет, если он не будет есть. Это было к лучшему. Он был не в состоянии ни есть, ни жить, если уж на то пошло. Он даже не был уверен, что вообще хочет жить.***
В следующий раз, когда его сознание снова выбралось на поверхность, Хенджин был мертв. Или, по крайней мере, он предполагал, что был мертв. В конце концов, при всей мучительности той боли, только Смерть, казалось, могла освободить его из ее когтей и даровать оцепенение, которое сейчас охватило его тело. Теперь мир вокруг него был тих. Ни щебета птиц, ни знакомых голосов, задающих ему вопросы, ни криков в его собственной голове. Ему казалось, что он мертв — он надеялся, что был мертв — но это болезненное предположение развеялось, когда он разлепил веки и увидел, вместо ожидаемой темноты, красный отблеск. Кровавое кольцо. Он медленно поднял взгляд, почти сдавшись на полпути из-за того, насколько утомительной была эта задача. Даже полумертвый, с его разумом и телом, неспособными обрабатывать или выполнять мельчайшие функции, он знал, кому принадлежало это кольцо. Но все равно для него стало сюрпризом, когда он наконец увидел Сынмина, крепко спящего в кресле у дивана, положив руки на колени. Кофейный столик с его смехотворно острыми углами, созданными только для того, чтобы оставлять синяки на коленях людей, был отодвинут в какой-то угол, вне текущего поля зрения Хенджина, и теперь его заменил маленький столик с круглыми краями, на котором стояли кувшин с водой, пустой стакан и пара пластинок с таблетками. Именно вид этой прозрачной жидкости, освещенной только слабым лунным светом, которому удалось проникнуть сквозь задернутые шторы, заставил Хенджина осознать, насколько сильно у него пересохло в горле у него было сухо в горле, как в песке пустыни Сахара. Инстинктивно он протянул руку, и даже тот факт, что от тыльной стороны его ладони отходили трубки, которые привязывали его к ближайшей стойке, стал второстепенным по отношению к его текущей задаче. Ему нужна была эта вода, ему нужно было почувствовать, как прохладная жидкость проходит по его горлу, иначе на этот раз он наверняка умрет. Как оказалось, попытаться налить себе стакан воды или даже ухватиться за ручку кувшина, лежа на животе, было нелегким делом, особенно когда кто-то был так ранен, как Хенджин. Его пальцы едва успели коснуться прохладной стеклянной ручки, когда трубка капельницы натянулась, острая боль пронзила его руку, и с грохотом, достаточно громким, чтобы разбудить всю округу, кувшин разлетелся на кафельный пол на бесчисленные осколки. И, как назло, сон Сынмина разлетелся вдребезги вместе с этим. Сынмин проснулся так внезапно и выглядел таким испуганным на мгновение, что, если бы у него работало горло, Хенджин определенно пробормотал бы извинения. Поскольку этого не было, все, что он мог это открывать и закрывать рот, как умирающая рыба, все еще протягивая руку к кофейному столику, и задавался вопросом, не следует ли ему просто закрыть глаза и заставить свой разум снова отключиться. Несмотря на то, что он казался таким же удивленным, как и Хенджин, когда его вот так разбудили, как будто кто-то привязал его во сне к креслу, Сынмин быстрее взял себя в руки. Его взгляд пару раз скользнул между разбитым кувшином, рукой Хенджина и самим Хенджином, и с тихим, усталым вздохом, который заставил Хенджина почувствовать себя еще более виноватым, чем он уже был, Сынмин поднялся на ноги и направился на кухню с другой стороны. Хенджин вздохнул, когда Ким исчез из поля его зрения, и потянул руку к себе, его взгляд опустился на трубки, прилипшие к его коже. Без домашней прислуги уборка каждого дюйма особняка собственными руками была изнурительной задачей, за которую Сынмин брался часто. И хотя Хенджин часто сталкивался с ним, когда он драил бассейн, пылесосил жилое помещение или протирал окна, стоя на ненадежно высоких табуретках, которые могли сломать кому-нибудь спину, было странно наблюдать, как Сынмин садится на корточки перед ним на пол с совком и тряпкой в руках, убирает осколки стекла и вытирает воду. Было так много вещей, которые Хенджин хотел сказать Сынмину, но в тот момент ничто не имело смысла, ничто не казалось уместным. Поэтому он просто лежал на диване, чувствуя тупую боль, пульсирующую по всей спине, и наблюдал, как Сынмин убирает беспорядок, который он создал. «Будь осторожен», — хотел сказать он, — «не навреди себе». Сынмин, со своей стороны, за все время ничего не сказал — что само по себе было необычно, поскольку в любой другой день он чаще всего находил способы обвинить Хенджина во всем, что пошло не так, будь то сломанный кран или сломанная жизнь. Он просто смел осколки стекла, отошел, чтобы избавиться от них, а затем вернулся с новым кувшином, на этот раз сделанным из какого-то металла, на котором повсюду вырезаны замысловатые узоры. Он поставил чашку на стол, прежде чем, наконец, снова повернуться к Хенджину. — Я… я помогу тебе сесть. Он не дал Хенджину шанса ответить — не то чтобы у того были силы ответить или он был в состоянии отказаться от предложения помощи. Хван просто стиснул зубы от боли, которая, как он знал, последует за этим, и позволил Сынмину просунуть руку ему под обе руки, чтобы помочь принять сидячее положение. Оценка боли никогда не была величайшим умением Хенджина, и к тому времени, когда Сынмин сумел прислонить его к дивану, в его глазах заплясали пятна. Боль по всему: его спине, голове, рукам, горлу, глазам. Когда Сынмин отстранился от него, убедившись, что он сидит нормально, Хенджин испытал почти искушение притянуть его обратно. «Не уходи», он почти слышал, как эти слова вертелись у него на кончике языка. «Пожалуйста, не уходи. Я не думаю, что смогу справиться с этим в одиночку.» Ему в руки вложили наполненный стакан воды, направили ко рту, и когда первая струйка жидкости потекла по его горлу, облегчение, охватившее его, прорвалось сквозь тьму, которая снова вторглась в его мысли. Сынмин оставил его на несколько минут после этого, наполнив стакан воды в третий раз, и вернулся с подносом, на котором стояла тарелка с… чем-то. К этому моменту Хенджин выпил достаточно воды, чтобы перед глазами у него больше не плыло и ничто не угрожало помутнеть, а тупая боль, пульсирующая сквозь бинты, обмотанные вокруг верхней части тела, стала достаточно терпимой, чтобы он наклонился вперед и в замешательстве нахмурился, глядя на мутно-коричневую жидкость. И темные кусочки, плавающие в этой мутно-коричневой жидкости. Должно быть, он скорчил гримасу, потому что Сынмин издал еще один усталый вздох и объяснил: — Минхо-хен сказал мне, что тебе нужно что-нибудь съесть, как только проснешься. Это просто куриный суп… такой же, как тот, что я давал тебе в прошлый раз. Не эти слова заставили Хенджина задуматься; дело было в том, как Сынмин их озвучил. Он бормотал, как будто пытался сделать их как можно более неразборчивыми, когда понял, что произносит их вслух. Из всего, что он испытал на собственном опыте, Хенджин знал, что Сынмин не бормотал свои слова подобным образом, особенно когда это касалось него. Сынмин всегда был громким, выкрикивал ненормативную лексику и свое мировоззрение, в его тоне всегда присутствовала резкость, намек на вызов, в ярко-карих глазах кипела огненная ярость. Теперь эти глаза были отведены от него, больше сосредоточенные на помешивании супа на столе, который явно не нуждался в этом, и когда Хенджин вернул ему пустой стакан, Сынмин взял его, не удостоив ни единым взглядом. Он бы тоже разбился вдребезги, если бы Хенджин с самого начала не держал его крепко. С Сынмином что-то было не так. Что-то определенно с Сынмином не так, и это предположение превратилось в факт, когда взгляд Хенджина переместился на руку Кима, которая не была крепко сжата вокруг ложки для помешивания. Она тряслась. Даже когда Сынмин крепко сжал колени, впиваясь пальцами в темную ткань, дрожь была легко заметна. Хенджин бросил взгляд на лицо Сынмина, выражение которого было пассивным и нечитаемым, и снова на руку, дрожащую, как лист, готовый опасть. Почти инстинктивно он потянулся другой рукой, которая не была подключена к чертовой подставке для внутривенного вливания, все время задаваясь вопросом, не будет ли это слишком, если он сейчас возьмет Сынмина за руку, не напоказ, а просто чтобы сказать ему, что все в порядке. Просто спросить его, что случилось. Видимо, это было перебором. Потому что еще до того, как его тень смогла коснуться его, Сынмин убрал руку, вне пределов досягаемости, и решил вместо этого подержать тарелку. Хенджин вздохнул и уронил свою руку на колени. Держать Сынмина за руку, как он сразу же заключил, было привилегией, которая была предоставлена ему только на одну ночь. Шоу только для других людей. То, что его отвергли вот так, так просто и так ясно, не успокоило побуждений, жужжащих в его голове, как кровожадные комары, и не ослабило напряжение, повисшее в воздухе между ними, отягощенное молчаливыми вопросами и неизвестными ответами. Воспоминания обо всем, что произошло, были кристально чистыми в голове Хенджина, яркими, как сцены фильма ужасов, которые застряли на вечность после одного просмотра: то, как его хен похитил его, затем пытался договориться с ним, затем открыто угрожал ему, и когда ничего не сработало, даже зашел так далеко, пытал его так, что даже смерть теперь казалась отсрочкой приговора. Но ничего не было, ничего расстраивает больше, чем отстраненное поведение Сынмина прямо сейчас. И не было ничего более мучительного, чем не знать, что стало причиной этого. — Тебе нужно что-нибудь съесть, прежде чем я смогу дать тебе лекарство, — сказал Сынмин, его взгляд был прикован к тарелке, которую он поставил себе на колени. — Есть две таблетки, которые тебе нужно принять на ночь, обезболивающее и что-нибудь от лихорадки, на всякий случай. Хенджин абсолютно не интересовался тем, какие лекарства он принимал или какое лечение ему назначали, пока он был без сознания. Он хотел, чтобы Сынмин посмотрел на него, только взглянул. Ему было бы достаточно одного взгляда, чтобы, по крайней мере, получить представление о том, что происходило в голове Сынмина прямо сейчас. — Покорми меня, — сказал он, уверенный, что это определенно вернет прежнего Кима, кто-то бы, не теряя времени, выплеснул ему в лицо всю тарелку супа или сбил с толку каким-нибудь язвительным комментарием вроде «Я тебе не горничная» или что-то в этом роде. — Ты же не собираешься заставлять меня есть в одиночестве, пока я в таком состоянии? Я не думаю, что ты настолько жесток. Это заявление задержалось даже после того, как слова улетучились, как слишком твердый леденец, перекатывающийся во рту, слишком твердый, чтобы откусить, но и слишком большой, чтобы проглотить. Все стало еще сложнее, когда появилось еще одно заявление из давних-давних времен, которое вступило в противоречие с этим, оба они были озвучены с непоколебимой уверенностью. Ты такой же жестокий, как твой дедушка. Сынмин больше не знал, какая из них была правдой. Возможно, обе, возможно, ни одна. Он не мог найти в себе слов, чтобы ответить на требование Хенджина, поэтому он просто в последний раз перемешал суп в миске, тщательно перемешивая ингредиенты, прежде чем зачерпнуть ложку и поднести ее ко рту Хенджина. Ему не нужно было смотреть на Хенджина, чтобы понять, какое выражение у него сейчас на лице. Удивление, вероятно, замешательство, возможно, немного самодовольства. Все было бы хорошо, понял Сынмин, когда его разум свел эти слова в мысль. Все было бы хорошо, все было бы приемлемо, пока с Хенджином все было в порядке. Это было маленьким милосердием — и медленной пыткой — что Хенджин ничего не сказал, больше не пытался к нему прикоснуться, а только наклонился вперед, чтобы поесть. Покров тишины, который опустился на них после этого, не был похож ни на какой другой. Тяжелая и удушающая, прерываемая только тихим звоном ложки о тарелку, она казалась самостоятельным активным существом, заряженным напряжением и предвкушением, когда пыталась подтолкнуть их говорить, делать что-нибудь чтобы облегчить ситуацию. Но Сынмину нечего было сказать. Нет, это было неправильно. У него было много чего сказать, но все это было бы бессмысленно, пусто, как-то, что оставила ему тайна его дедушки. Что он должен был сказать? «Мне жаль? Прости, что я наговорил тебе всего этого, прости, что был так жесток с тобой, прости, что я не извинился перед тобой раньше, когда это было первое, что я должен был сделать, когда встретил тебя? Какая разница? Как эгоистичный ублюдок, он выплакал все свое сердце, как будто он страдал больше всех, в то время как Хенджин, несмотря на то, что сам был на грани смерти, обнимал его и пытался утешить его. Как он должен был теперь смотреть Хенджину в глаза? Как он должен был смотреть кому бы то ни было в глаза сейчас? Его руки все еще дрожали, после того, как он, наконец, вытащил правду из самых глубоких уголков своего мозга, и ему пришлось крепко сжать ложку, чтобы в итоге не пролить горячий суп на Хенджина и не оставить у него шрам от ожога поверх тех, что у него уже были. Шрамы, которыми наградил его дедушка. Шрамы, которыми наградила его родственная душа. Если бы его вообще не существовало, ничего бы этого не случилось. Его дедушка, возможно, был таким же жестоким, или, возможно, отсутствие Сынмина имело бы небольшое значение. Возможно, его отсутствие все еще могло что-то изменить, все еще могло сделать жизнь Хенджина лучше — по крайней мере, терпимой. Внезапное прикосновение к его руке вывело его из задумчивости, и из-за того, как сильно он вздрогнул, Сынмин выронил бы всю миску, если бы Хенджин не держал ее крепко. Именно тогда Сынмин понял, что остановился, держа ложку на полпути ко рту Хенджина, и снова заблудился в лабиринте темных уголков своего разума. — Дай это мне. — Хенджин осторожно забрал ложку из рук Сынмина, выглядя вне всякого сомнения раздраженным. Сынмин наполовину ожидал, что он продолжит доедать суп в одиночку, поскольку он проделывал такую впечатляющую работу не кормя его, но вместо этого Хенджин просто ставит тарелку обратно на кофейный столик, при этом сдерживая дрожь, и откидывается назад, чтобы посмотреть на Сынмина. Сынмин, с другой стороны, демонстративно отводил глаза от Хенджина, предпочитая вместо этого сосредоточиться на темных занавесках на окнах. Ему нужно было поменять эти занавески. — Сынмин. Он собирался сменить занавески прямо сейчас. Ким собирался подняться наверх, включить свой ноутбук и провести ночь в поисках чего-нибудь более светлого по оттенку, чего-нибудь синего и струящегося, как океанские волны… — Сынмин. Хенджину не удалось заставить Сынмина посмотреть на него, но резкого тона его голоса было достаточно, чтобы остановить все мысли Сынмина, особенно когда эти слова сопровождались нежным прикосновением к его руке, пальцы прошлись по костяшкам пальцев, прежде чем нашли его запястье и крепко сжали его. Для раненого человека хватка Хенджина была на удивление сильной, и даже когда Сынмин сжал свои пальцы в кулак и попытался вырваться, он обнаружил, что не может. — Отпусти меня, — сказал он, понизив голос до шепота, чтобы снова не начать кричать на Хенджина, и попытался разжать пальцы Хенджина другой рукой. — Отпусти меня… пожалуйста. К его ужасу, хватка на его запястье только усилилась, и разочарование, чистое разочарование исказило каждую черту его усталого лица, когда Хенджин схватил его за другую руку, отводя ее и прижимая к жесткому кожаному сиденью кресла. — Сынмин, посмотри на меня. Пожалуйста, просто посмотри на меня. Сынмин этого не сделал. Маленькая часть его действительно хотела этого, но большая, более сильная часть его хотела зафиксировать свой взгляд на двух трубках, расходящихся от тыльной стороны руки Хенджина: одна красная от всей крови, которая была перекачана обратно в него, а другая наполнена прозрачной жидкостью — обезболивающими, как сказал ему Минхо, — от всей боли, которую он был вынужден терпеть. Из-за него. — Сынмин, просто… — Перестань произносить мое имя, — прошептал Сынмин, больше для себя, чем для кого-либо другого. — Сынмин, я… — Перестань повторять мои имя. — Взгляд Сынмина действительно метнулся к Хенджину, вспыхнув гневом, который всегда был характерен для этих карих глаз, но он остыл, растворился в ничто, как только он посмотрел на Хенджина. Посмотрел на этот бледный цвет лица, на эту потную челку, прилипшую ко лбу, обратил внимание на повязку, обмотанную вокруг головы, и синяки на лице, разбитую губу и глубокую рану на лбу, которая была достаточно неглубокой, чтобы не требовалось зашивать. Бинты были обернуты вокруг его торса, закрывая почти всю верхнюю часть тела, поскольку Минхо не хотел рисковать инфицированием ран на спине. Они оставят шрамы, заявил Минхо, когда закончил, и Сынмину потребовалось все, что было внутри, чтобы продолжать стоять, продолжать кивать в соответствии с остальными инструкциями Минхо, вместо того, чтобы рассыпаться на кусочки. Сколько еще шрамов он нанес бы Хенджину, прежде чем это стало бы слишком, прежде чем его тело окончательно сломалось бы под тяжестью всего этого? Теперь он не мог смотреть на Хенджина так же. Сынмин никогда не сможет смотреть на Хенджина так же, как сейчас. Раненый парень, сидящий перед ним, был не тем человеком, который перелез через его балкон с намерением убить его, и каждый раз, когда Сынмин смотрел на него, все, о чем он мог думать, была фотография в найденном им досье мальчика, чей взгляд стал темным и жестким в том возрасте, когда он должен был быть наполнен мечтами и жизнью. Хенджин был живым, дышащим напоминанием о мучениях, которые его дед обрушил на стольких других, которым не удалось это пережить, и, честно говоря, это было слишком. Это было слишком больно. — Перестань произносить мое имя, — сказал Сынмин, на этот раз тише, больше умоляя, чем требуя, — Перестань прикасаться ко мне, перестань пытаться заговорить со мной. — Комок сжался в его горле, но он все равно сумел выдавить остальные слова, заставив свое выражение лица вернуться к нейтральному. — Я… Минхо-хен сказал, что тебе нужно еще несколько дней отдыха, но как только ты поправишься, как только ты достаточно окрепнешь, я организую твое путешествие и проживание где-нибудь за пределами этой страны. Тогда ты сможешь уйти. — Уйти? — Да, — Сынмин кивнул. Того, что он предлагал, было недостаточно, но это было что-то. Что-то лучшее. — Я найду какой-нибудь способ избавиться от Контракта Души и снять это Кровавое Кольцо с твоего пальца. Это очень редкое… — он замолчал, во рту появился горький привкус. — Они редки, но кто-то должен знать, как избавиться от них. При нужной сумме денег я могу… — Я не уйду. Это привело к тому, что все хорошо продуманные планы Сынмина резко рухнули. — Что? — Я не уйду, — повторил Хенджин, покачав головой, его хватка на запястьях Сынмина усилилась, как будто он пытался доказать свою правоту. — Я не уйду, не убедившись, что ты в безопасности. — Тебе больше не нужно меня защищать, ты вряд ли в состоянии защищать меня прямо сейчас. Я сказал тебе, я найду какой-нибудь способ избавиться от этого контракта и… — Это не то, о чем я говорю. То, как Хенджин произнес эти слова, так просто, как будто это было что-то очевидное, что уже следовало понять, так резко контрастировало с его взглядом, жестким, но умоляющим, мягким, но с оттенком какой-то твердой решимости, что разрушило все стены, которые Сынмин пытался воздвигнуть между ними. Он сглотнул, ничего так не желая, как отвести взгляд от Хенджина, но прямо сейчас, ничего в мире не было тяжелее, чем отвести взгляд. — Зачем ты это делаешь? — спросил Сынмин, не в силах удержаться, чтобы не обвинить Хенджина в его страданиях, как всегда. Часть его не могла не чувствовать, что если бы они никогда не встретились, если бы Хенджин не посеял эти семена сомнения в его разуме, то ничего бы этого не произошло. Сынмин прожил бы свою жизнь пустым, но в блаженном неведении обо всем или, возможно, просто позволил бы убить себя следующему Секачу, который постучится в его дверь. Оба этих варианта казались более предпочтительными, чем этот — чем чувствовать себя таким опустошенным, но в то же время настолько переполненным эмоциями, что становилось трудно даже вздохнуть. — Почему ты заставляешь меня чувствовать себя так — я же говорил тебе, что мне больше не нужна твоя защита. Мне больше не нужен ты. Ты достаточно помог мне, и что бы ни случилось сейчас, что бы этот… этот ублюдок не собирался делать дальше, я могу позаботиться об этом. Мы позаботимся об этом. Тебе больше не нужно вмешиваться, — понизив голос, он добавил: — Ты уже достаточно настрадался. Мускул дернулся на челюсти Хенджина, когда он сильно стиснул зубы. От этого действия искра боли пронзила его голову, но прямо сейчас это не имело значения. — Ну вот, опять ты за свое, — ответил он, не в силах скрыть обвинение в голосе, — принимаешь глупые решения в одиночку. Ты вообще спрашивал меня прежде чем принять решение о моем будущем? Что случилось с тем, чтобы выбраться из этой передряги живыми, вместе? — Это то, что я пытаюсь сделать. — Сынмин сжал пальцы в кулак так сильно, что почувствовал, как ногти оставляют вмятины на ладони, и его взгляд блуждал по лицу Хенджина, не в силах сфокусироваться. — Я пытаюсь вытащить тебя из этой передряги живым и… — А как насчет тебя? — Что я? — Что будет с тобой после того, как я уйду? Ты собираешься выбраться из этого живым? Затем Сынмин отвел взгляд, его глаза остановились на том месте, где пальцы Хенджина обхватили его запястье, отчего по руке разлилось тепло. На мгновение он чуть не сказал Хенджину правду — Надеюсь, я не выберусь отсюда живым — но потом просто покачал головой и ответил: — Это не твоя забота. Я могу позаботиться о себе. Я… я уже все рассказал Чан-и-хену, и он согласился мне помочь… — Пошел нахуй Чан-и-хен, — несмотря на то, что это было сказано на нормальной громкости, враждебность в голосе Хенджина была такой сильной и неожиданной, что глаза Сынмина немного расширились. Он был настолько ошеломлен гневом, кипящим в темных глазах Хенджина, что даже не заметил, как Хван теперь держал его за руки, будто был в нескольких секундах от того, чтобы хорошенько встряхнуть. — Ты… ты собираешься свалить все свои проблемы на «Чан-и-хена» сейчас, после всего, через что я прошел для тебя? Сынмин сглотнул, в его горле снова образовался комок. — Прости, я… — Мне не нужны твои извинения, Сынмин. — Голос Хенджина стал хриплым, дыхание участилось, пока его тело пробивалось сквозь собственные текущие ограничения. — Я хочу быть рядом с тобой. После того, как он сломался в объятиях Хенджина, Сынмин думал, что источник его слез наконец-то иссяк, но, видимо, это было не так. Несмотря на все его усилия сдерживать свои эмоции, что-то мокрое все-таки выкатилось из одного его глаза и проложило дорожку по щеке, когда он снова посмотрел на Хенджина. — Зачем ты это делаешь? — спросил он еще раз, его решимость рушилась с каждым словом. — Почему ты хочешь быть на моей стороне и рядом со мной? Я… мой дедушка… Я знаю, что мой дедушка… Я знаю, что мой дедушка сделал с тобой, с твоей семьей, я прочитал все эти… все эти файлы с этим… он был моим дедушкой, — продолжал он. — Мой дедушка убил твою семью, он пытал тебя и превратил твою жизнь в ад, он причина, по которой тебе пришлось стать Секачем, так почему, почему, почему ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Почему ты все усложняешь? Почему ты так поступаешь со мной? Какого черта ты… — Потому что я люблю тебя. Сынмин даже не слышал этого. Из-за того, насколько запутанными стали его мысли, из-за того, насколько близок он был к тому, чтобы вызвать у себя приступ паники, его тело отмахнулось от новой информации так же легко, как отмахивается от назойливой мухи. Именно усиление хватки на его руках заставило его снова взглянуть на Хенджина, и именно мягкость этих обычно жестких глаз, молчаливая мольба вместо обвиняющего взгляда, которому он подвергался изо дня в день, сказала ему все. Глаза Хенджина были живыми, настолько живыми, что это почти заставило Сынмина задуматься, как он вообще мог считать их мертвыми и пустыми, а его глаза — этот взгляд его глаз превосходил слова. Он превосходил миры. Именно тогда, когда глаза Хенджина проследили за изменением выражения его лица, Сынмин понял, насколько близко они на самом деле сидели. Он в кресле, Хенджин на диване, их колени соприкасаются. Хватка на его руках теперь ослабла; они оба знали, что ни один из них никуда не денется, и у Сынмина перехватило дыхание, еще одно дополнение к комку, уже подступившему к его горлу, когда Хенджин наклонился вперед и прижался своим лбом к его лбу. Их дыхание, теплое и, без сомнения, неприятное, поскольку ни у кого из них не нашлось времени почистить зубы или ополоснуться, смешивалось в пространстве между их ртами, и когда Хенджин заговорил дальше, Сынмин почти потерял способность слушать. Почти. — Когда он был… — начал Хенджин, его горло дернулось от тяжелого сглатывания, когда он выдавил слова, которые надеялся похоронить внутри навсегда, — когда он… причинял мне боль, я был уверен, что умру тогда. Нет, я хотел умереть прямо тогда. Смерть была бы намного предпочтительнее этой боли, думал я, мне все равно нечего было терять. Моей семьи больше нет, Сынджэ-хена больше нет, человек, которому я доверял последние четырнадцать лет, превратился в монстра, я… я почти сдался тогда. Но потом я увидел тебя, Сынмин… — Тень улыбки скользнула по губам Хенджина на короткую секунду, прежде чем она снова исчезла. — Я видел тебя там, каждый раз, когда падал кнут, каждый раз, когда мое тело ломалось, я видел тебя, говорящего мне дышать, говорящего мне, что все будет хорошо, если я просто сделаю вдох, и еще, и еще. Я знаю, ты мне не поверишь, я знаю, это звучит как что-то из фильма, но… ты спас мою жизнь, Сынмин. Сынмин опустил взгляд в землю как раз в тот момент, когда Хенджин немного отстранился, чтобы посмотреть на него. Это было похоже на насмешку, когда ему говорили, что он спас жизнь, в разрушении которой его постоянно обвиняли в первую очередь, и, честно говоря, он даже не мог винить Хенджина. Он так или иначе, разрушил его жизнь. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — сказал он, остро осознавая, что говорит как Чан, как Минхо, как все остальные, которые пытались отговорить его от того, чтобы поддаваться чувствам к Хенджину. — Ты был ранен и тебя накачали наркотиками, вероятно, это была галлюцинация, которая… Хватка на его руках снова усилилась, фактически заставив его замолчать, но Сынмин отказался поднять взгляд. Одного взгляда на Хенджина было достаточно, чтобы разрушить его решимость. Не более. — Ты думаешь, я идиот, который не способен отличить свои собственные чувства от наркотических галлюцинаций? — Тем не менее, Хенджин сказал. — Я люблю тебя, Сынмин… — Пожалуйста, пожалуйста прекрати говорить это, перестань пытаться… — Я люблю тебя, Сынмин, — продолжал Хенджин, ничуть не смутившись, — и я буду продолжать говорить это, пока ты мне не поверишь. И я влюбился в тебя внезапно не потому, что я ранен, или потому, что я накачан наркотиками, или потому, что я благодарен тебе за то, что ты не дал мне умереть. Я влюблен в тебя, Сынмин, и если я что-то понял, находясь в дюйме от смерти, так это то, что я не собираюсь оставлять тебя. Ты самый… самый. Только с тобой сейчас в моей жизни осталось что-то важное, а я не собираюсь оставлять тебя, как бы сильно ты ни старался меня оттолкнуть. Я не собираюсь отпускать тебя, пока ты мне не скажешь. — Отпусти меня. — Сначала посмотри на меня, а потом скажи это. Сынмин сглотнул, прикусив нижнюю губу, чтобы не дрожал подбородок. Каким же слабым, жалким человеком он был. Несколько слов, нарисовавших невозможную картину, чувство, совершенно чуждое ему, и он был унесен в страну фантазий, в которую часто попадал в детстве. Ту, которая была наполнена теплом, безопасностью и жизнью, всем тем, что сейчас было для него недосягаемо. Из этого ничего не выйдет, эти чувства, которые Хенджин испытывал к нему, эти чувства, которые он испытывал к Хвану, и слеза выкатилась из его глаз, за ней последовала еще пара, как только это ужасное осознание оформилось в его голове. У них ничего не выйдет. Тогда он, наконец, посмотрел на Хенджина. Каждый из образов, которые он создавал годами, — послушного внука, холодного, безэмоционального директора SPS, стойкого врага Секачей — исчез, оставив после себя то, кем он был на самом деле: ребенком, который осмелился мечтать слишком много и теперь держал в руках разбитые осколки всех своих мечтаний. Дом у моря, семья за обеденным столом, возлюбленный в его объятиях. И Хенджин — он выглядел совсем по-другому, когда снова улыбнулся, без сомнения, уже понимая, что Сынмин не собирается отпускать его сейчас. Парень перед ним больше не был Секачом, несмотря на то, на что указывала черная Метка на его пальце, и под этой надломленной улыбкой Сынмин мог видеть человека, ребенка, которым Хенджин, возможно, когда-то был: любознательный, слушающий истории, которые его мать сочиняла для него, желающий держать мир в своих руках. Когда Хенджин отпустил его и медленно, осторожно провел ладонями по щекам Сынмина, обнимая его лицо так нежно, что стало больно, взгляда на его лицо было бы достаточно, чтобы любой заключил, что он, на самом деле, наконец-то держит мир в своих руках. Его мир. Никто раньше так не смотрел на Сынмина. Он никому раньше не давал шанса посмотреть на него вот так, подержать в руках его осколки и сказать ему, что его любят, несмотря на то, каким сломленным он был. Слезы снова потекли из его глаз, и Хенджин вытер их все нежным касанием больших пальцев, точно так же, как он делал раньше, но с признанием Хвана, звенящим в его ушах, действие стало более интенсивным, более грубым, не следует отмахиваться от него как от чего-то обыденного. Хенджин держал его вот так, вытирая его слезы, не из-за какого-то Контракта или первобытного рефлекса, а потому, что он любил — любил — его. Их близость, это прикосновение к его щекам, дыхание у его рта по понятным причинам лишили Сынмина дара речи, но Хенджин не требовал от него ответа. Он знал. Он уже знал. В конце концов, в мире не было никого, кто мог бы прочитать молчание Сынмина так же хорошо, как Хенджин. В мире не было никого, кто понимал бы его лучше. Но все же, когда наклонился ближе, он прошептал в губы Сынмина: — Я собираюсь поцеловать тебя сейчас. Если ты не хочешь, чтобы я этого делал, если есть хотя бы маленькая часть тебя, которая этого не хочет, останови меня. — Крошечная ухмылка, искривившая губы Хенджина, была такой знакомой и в то же время такой необычной во всех отношениях, что это вызвало искру желания, пронзившую Сынмина, заставив его кровь стучать немного громче, а кожу немного потеплеть. — В любом случае, ты всегда был намного сильнее меня. Сынмин этого не сделал. То есть не остановил Хенджина. Он отпустил все, что сдерживало его… и вместо этого держался за Хенджина.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!