Вернутся к фанфику

34. Беглец.

27 января 2025, 20:01
Как и любой другой безнадежный романтик, когда-либо ступавший по этой планете, Сынмин когда-то лелеял свои собственные экстравагантные ожидания и мечты о волшебном «первом поцелуе», давным-давно, когда он все еще был достаточно наивен, чтобы верить в подобную магию. Ночи, проведенные за просмотром фильмов с яркими, красочными постерами и причудливыми названиями, и больничные дни, проведенные, свернувшись калачиком, под одеялом с книгой, которую он не хотел бы, чтобы видело общество, загрязнили его мозг, как заметил Минхо, когда Сынмин поделился своими «нереалистичными» идеями о первых поцелуях и первой любви. Его сердце не выпрыгнет из груди от радости, на заднем плане внезапно не начнет играть специально подобранная музыка, и никто — до тех пор, пока они не набьют рот тортом, — не ощутит вкуса сахара, ванили или любой из сотен вещей, о которых он читал. Когда его мечты вот так рухнули из-за быстрой дозы прагматизма Минхо, настроение Сынмина сразу испортилось. (Не то чтобы Сынмину это приходило в голову не верьте Минхо, поскольку в четырнадцать лет у них обоих был одинаковый опыт в этой области: Нет) С годами реальность стала такой суровой и заставила его чувствовать себя таким безнадежным, что даже его безумные мечты отказались от попыток сделать ее лучше. Все они были похоронены в каком-то глубоком-преглубоком уголке его мозга, так и не реализовавшись. Но все они вырвались наружу, как рой бабочек, вылетающих из клетки, в тот момент, когда губы Хенджина коснулись его собственных. Если бы Сынмин мог, он бы запечатлел этот единственный момент и надежно спрятал его в снежном шаре, где он мог бы наблюдать за тем, как все это разыгрывается снова и снова, или сделал бы из этого картину маслом, которую повесил бы в своей спальне и разглядывал весь день. Этот единственный момент стал его открытием, его гибелью. Если бы он мог, то остался бы в этом мгновении навсегда. Жаль, что все закончилось так быстро, как тогда: в мгновение ока. Глаза Сынмина распахнулись, рот рефлекторно потянулся за ртом Хенджина, и он почувствовал легкое головокружение, глядя на Хенджина: в глазах, которые раньше всегда были отрешенными, полыхало тепло. Тепло на лице, которое раньше всегда казалось холодным. Нерешительность во рту, которое раньше всегда было таким уверенным. — Сынмин, — прошептал Хенджин, его губы почти касались губ парня из-за того, насколько близко они были, — ты правда… То, как Сынмин снова прижался губами к губам Хенджина, было достаточным ответом. Хенджин издал тихий, испуганный звук из гортани, но растаял, когда он поцеловал его в ответ, как будто это была самая естественная вещь в мире. Оглядываясь назад, поцелуй был далек от совершенства, совсем не похож на то, что мог представить четырнадцатилетний Сынмин. На самом деле ни один из них незнал как целоваться. Их губы были потрескавшимися, у Хенджина была засохшая кровь в уголке нижней губы, где она рассечена, и Сынмин был совершенно уверен, что у него утреннее дыхание, потому что, ну, у Хенджина было утреннее дыхание. Не было ни сахара, ни меда, ни ванили, на заднем плане не играла музыка, за исключением слабого тиканья часов откуда-то из глубины дома. Не было никакого набухания или разрыва сердца, хотя за мгновение до того, как их губы соприкоснулись, Сынмин почти почувствовал, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Везде было тихо, включая непрекращающийся гул в голове и звон в ушах, и Сынмин не мог вспомнить, когда в последний раз его разум вот так успокаивался. Простым нажатием губ Хенджин дал ему то, что он искал всю свою жизнь: покой. Для четырнадцатилетнего Сынмина, витающего в облаках, этот поцелуй был бы одним из худших. Для двадцатичетырехлетнего Сынмина, изо всех сил пытающегося найти опору в этом мире, который решительно покинул его, этот поцелуй был идеальным. Потому что Хенджин целовал его. Потому что он целовал Хенджина. И потому, что, даже после унаследования особняка, должности директора и всей власти и богатства, которые пришли вместе с этим, этот поцелуй был одним из немногих вещей, которое Сынмин действительно хотел, по-настоящему нуждался в тот момент. Все началось медленно, с осторожного прижатия их губ друг к другу, они оба затаили дыхание, пересекая невидимую границу и вступая на территорию, которую ни один из них никогда не исследовал, но начинал мечтать. Сынмин чувствовал, что его затягивает все дальше и дальше, губы прикасаются к его губам, как океанские волны, мягко подталкивая его вперед. Когда Хенджин немного отстранился — снова, — страх оказаться брошенным на произвол судьбы был настолько сильным, что Сынмин, не теряя времени, наклонил голову и захватил губы Хенджина своими — снова. Ощущение губ Хенджина на своих было успокаивающим, медленный и расслабленный темп, который Хенджин установил для них, был обнадеживающим, как будто у них было все время в мире, чтобы исследовать каждый изгиб губ друг друга. Когда его голову слегка откинули назад, проведя большим пальцем по подбородку, у Сынмина перехватило дыхание — этого ощущения было достаточно, чтобы приглушить все вокруг и перевести внимание на поцелуй — на Хенджина — в четкий, резкий фокус. Он крепче сжал запястья Хенджина, когда язык прошелся по его губам, но не проскользнул внутрь. Его внутренности стали липкими и теплыми, как декадентский шоколад, а щеки разгорелись под пальцами Хенджина, и он прижался ближе, чтобы углубить поцелуй своим неуклюжим, дилетантским способом. Хван улыбнулся ему одними губами, а большие пальцы со всей нежностью провели по влажным щекам Сынмина, и только того, что Хенджин улыбается из-за него, хватило, чтобы из-за закрытых глаз Сынмина выкатилось еще несколько слезинок. Когда-то он бы постеснялся так много плакать, но сейчас это даже не смогло пробиться сквозь блаженную дымку, застилавшую все его сознание. Хенджин целовал его так, словно на его губах была амброзия, и он жаждал ее до последней капли, Хенджин обнимал его так, словно только он был единственным, что поддерживало в нем силы, Хенджин утирал каждую слезинку, которая все равно капала из его глаз — чего еще он мог желать от этого мира? Не столько приглушенное вздрагивание, сколько внезапное исчезновение губ Хенджина с его губ заставило Сынмина открыть глаза. Он моргнул, слегка дезориентированный, словно его выдернули из тяжелого сна, по губам пробежала дрожь. Именно тогда, когда его взгляд метался между болью, исказившей черты лица Хенджина, и рукой, которая соскользнула с его щеки, он понял настоящую причину этой неожиданной остановки: в своих попытках стать ближе, он случайно слишком сильно нажал на то место, где трубка для внутривенного вливания торчала из тыльной стороны ладони Хвана. Если бы «разочарование» когда-нибудь стало олицетворенным, то в этот момент оно приняло бы форму Сынмина. — Мне так жаль… — он бесполезно протянул руки, мысли снова начали тесниться и путаться. — …Я не хотел… — Не волнуйся об этом. — Хенджин снова обхватил ладонями щеки, молча возвращая взгляд к своим собственным, и когда Сынмин посмотрел на него, в эти темные глаза, ставшие мягкими и затуманенными, казалось, что беспокоиться не о чем. Эта боль уже была забыта. На мгновение показалось, что Хенджин снова поцелует его, взгляд его медленно скользнул по глазам, а затем опустился к губам. Сынмин действительно хотел, чтобы он это сделал. Он хотел снова почувствовать прикосновение этих губ к своим, он хотел еще раз заставить свой разум замолчать, он хотел попробовать все, что было Хенджином, каким бы грубым, сломанным и непривлекательным для других это ни было. Ким убедился, что его решимость, его желание были четко написаны на его лице, но вместо того, чтобы сдаться, Хенджин просто наклонился и уперся их лбами друг в друга, как и раньше. Его кожа была неестественно теплой, рассеянно напоминая Сынмину, что он еще не дал Хенджину лекарство от лихорадки, но когда второй тихонько вздохнул одними губами, все, что мог сделать Сынмин, это закрыть глаза и вдохнуть его. Траектория жизни определялась не ее постоянным течением, а моментами. Именно о них все вспоминали в конце: моменты, когда казалось, что все рушится, и моменты, когда казалось, что все снова встает на свои места. Для Сынмина траектория его жизни всегда была нисходящей, словно сама судьба стремилась прибить его к земле одним разрушительным моментом за другим. В тот момент, когда он вернулся домой и обнаружил, что его родители мертвы. В тот момент, когда он вонзил свой нож Bowie в того Секача, который пришел убить его в день его восемнадцатилетия. В тот момент, когда однажды утром он обнаружил своего деда мертвым — убитым — в его офисе. В тот момент, когда застрелили Джисона. В тот момент, когда Феликс рухнул на пол, когда он опустился на колени рядом с окровавленным телом Чанбин, когда он нашел в шкафу те папки. Для него это был еще один из таких моментов. И, возможно, единственный, в который его будущий «я» когда-либо захочет вернуться. В момент после лучшего поцелуя в его жизни, первого поцелуя всей его жизни. Он хотел запечатлеть в своем мозгу каждую мельчайшую деталь: то, как дыхание Хенджина трепетало у его рта, то, как Хенджин пахнет прямо сейчас, как лекарства и кровь с успокаивающим землистым ароматом, проникающим сквозь трещины, то, как Хван обнимал его, обводя маленькими кругами более полную часть его щек, прикосновение нежное, прикосновения были нежными, словно осторожными, чтобы не сломать его, но достаточно твердыми, чтобы держать его привязанным к настоящему. Всего этого было слишком много, слишком много для его сердца, чтобы справиться со всем сразу и так неожиданно после многих лет, когда его заставляли ничего не чувствовать. Но сейчас этого было достаточно. Открыв глаза через пару минут, Сынмин обнаружил, что Хёнджин уже смотрит на него. Он ждал, сдерживая дыхание, которое вот-вот должно было вырваться наружу, этой легкой усмешки, ставшей для него такой привычной, или даже быстрой улыбки, которая сказала бы ему, что все в порядке. Мир — их мир — мог перевернуться с ног на голову, но все было в порядке. Хенджин не улыбнулся и не ухмыльнулся. Он просто смотрел на него, его взгляд блуждал туда-сюда между губами и глазами, и сглатывал. С трудом. Он нервничал. В последний раз Хенджин нервничал, когда они «случайно» убили видного члена организации Секача, и Сынмин почувствовал, как его ладони становятся холодными и липкими от всех безумных возможностей, которые его разум сумел придумать в тот момент. Нервозность. С Хенджином все было не так просто. — Сынмин, — сказал Хенджин через некоторое время, его слова тихим шепотом срывались с слегка приоткрытых губ Сынмина, — ты сбежишь со мной? Что? Сынмин резко втянул воздух. Поцелуй, должно быть, что-то изменил внутри него, внутри обоих, потому что Хенджин никак не мог просить его об этом… — Убеги со мной. — Хенджин немного отстранился, чтобы полностью взглянуть на него, его руки соскользнули со щек Сынмина и легли ему на плечи. Детская надежда в его глазах, искра решимости, осветившая эту тьму, пригвоздили Сынмина к месту, лишив его дара речи. О чем, черт возьми, говорил Хенджин? — Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжил Хенджин, его хватка на плечах Сынмина немного усилилась. — Я знаю, ты думаешь, что… что между нами ничего не получится. Я знаю, ты уже решил что не ничего получится, несмотря на то, как сильно ты этого хочешь. Я знаю что сейчас все в беспорядке, но… мы можем уйти от всего этого, не так ли? Передай должность директора кому-нибудь другому — я знаю, ты все равно не хочешь быть частью SPS — и пойдем со мной. Мы уедем далеко, очень-очень далеко, где он не сможет нас найти, куда-нибудь у океана, куда-нибудь, где наше прошлое не будет иметь значения, куда-нибудь, где ты сможешь быть просто Ким Сынмином, а я буду просто Хван Хенджином. Мы можем начать новую жизнь, ты знаешь, нам не нужно быть родственными душами, чтобы быть счастливыми. Я люблю тебя и я буду продолжать любить тебя, пока я жив, независимо от того, предначертано это Судьбой или нет. Картина, которую рисовал ему Хёнджин, была прекрасна, а признание в любви — вишенкой на вершине, которая заставляла Сынмина кусать губы в нерешительности. Может ли он сбежать с Хенджином и оставить все это позади? Он мог бы продать этот особняк (он все равно не хотел иметь с ним ничего общего), уйти с поста директора SPS (он занял его только потому, что дед сделал его своим наследником), покинуть страну вместе с Хенджином и уехать в новое место, где их никто не знал. Они могли бы жить у океана, в маленьком домике, похожем на тот, который предпочитали его собственные родители, и найти свое собственное счастье. Он был бы спокоен и счастлив — две вещи, от получения которых он давно отказался. Это была прекрасная картина, но не более того. А реальность — реальность всегда отличается от того, что можно запечатлеть взмахом кисти или вспышкой фотоаппарата. — Я не могу. — Сынмин покачал головой, сжимая пальцы в кулаки на коленях. Они перестали дрожать, но неизвестно, когда это может начаться снова. — Я не могу просто сбежать и оставить всех остальных разбираться со всем этим, просто не могу. — Я тоже не прошу тебя оставить их всех позади, — быстро ответил Хенджин, его голос стал немного мягче, когда он добавил: — Я бы никогда не попросил тебя об этом. Послушай, ты ведь решил, что все равно попросишь их всех уехать, не так ли? Для них здесь опасно, и он… он не остановится, пока не отомстит за смерть Сынджэ-хена. Ты знаешь, почему он напал на Чанбина, не так ли? Сынмин действительно знал, и при напоминании о той ночи у него снова забурлила желчь в животе. — Феликс отказывается уходить, — сказал он шепотом, пристыженный тем, что не смог убедить собственного коллегу. — Он сказал, что хочет быть тут, рядом со мной, до конца, и я знаю, что Минхо-хен, Джисон и Чан-и-хен не собираются уезжать, особенно теперь, когда… когда они знают всю правду. Обо мне. О тебе. О том, что мы сделали. — Все в порядке, все в порядке. — Абсолютная убежденность, звучащая в словах Хенджина, побудила Сынмина снова поднять взгляд. — Мы попытаемся убедить их снова. Я расскажу им все о хёне и заставлю их осознать, насколько опасно жить в этом городе, в этой стране. Я сделаю все возможное, чтобы убедить их, и они будут убеждены, потому что на этот раз, мы сбежим вместе с ними. Тогда никто из них не почувствует, что бросает тебя, не так ли? План Хенджина стал казаться более правдоподобно, чем пару минут назад, но идея сбежать вот так, каким бы красивым ни было место их назначения, не устраивала Сынмина. Это задело какую-то фундаментальную часть его, ту часть, которая раньше проводила ночи без сна, беспокойно и на взводе, разрабатывая стратегию надежного способа поймать Секеча, за которым они охотились. Он всегда доводил дело до конца — так заявлял его дед на званых обедах и собраниях компании, сопровождая это ласковым похлопыванием по спине Сынмина. И хотя каждое из этих приятных воспоминаний прокисало, как испорченное молоко, оставляя горький привкус во рту каждый раз, когда его мысли возвращались к дедушке, он не мог отрицать, что почти десятилетие, проведенное под опекой дедушки, изменило его. Превратило его в оружие, стрелу с отравленным наконечником, которая всегда находила свою цель, и сама мысль о том, чтобы сбежать и прожить остаток своей жизни как беглец в какой-то чужой стране, противоречила всем его заветным убеждениям. Будет ли достаточно просто сбежать, спросил он себя. Будет ли этого достаточно, чтобы заставить его перестать оглядываться через плечо? Будет ли этого достаточно, чтобы ослабить напряжение в его теле, которое натягивалось каждый раз, когда он выходил на публику? Будет ли этого достаточно, чтобы обрести покой? И более того… — А как же твоя вторая половинка? Вопрос заставил Хенджина задуматься, немного приглушить пыл, загоревшийся в его глазах, но вина, промелькнувшая на его лице, была краткой, и он быстро отбросил ее, покачав головой. — Не имеет значения. — Что значит «не имеет значения»? — Спросил Сынмин, сбитый с толку и немного раздраженный тем, как легко Хенджин отмахнулся от своей второй половинки. — Я знаю, ты думаешь, что Судьба не предназначала тебе родственную душу, но Искатели могут ошибаться, и… и это родственная душа в конце концов, это не лишний комплект одежды, который можно оставить в поездке. Как ты можешь говорить, что это не имеет значение? Если ты уедешь, то кем бы он ни был… — Если я уеду, — прервал его Хенджин с решительным выражением лица, — как бы то ни было моей второй половинке придется обходиться без меня. Не каждый находит свою родственную душу и сближается с ней, и я не против умереть в возрасте сорока лет, если смогу провести оставшиеся годы своей жизни с тобой. Ты понимаешь? — Но ты… ты говорил, что… Хенджин вздохнул, опустив глаза в пол. — Я знаю, я говорил тебе, что хотел найти свою вторую половинку, чтобы я мог быть с ним. Связь с моим соулмейтом на самом деле решила бы половину моих проблем. — Хрупкая улыбка заиграла на губах Хенджина. — Моя черная Метка стала бы золотой, я смог бы жить свободно, не беспокоясь о том, забыл ли я спрятать свою Метку или нет, я смог бы состариться с человеком, который, по милости Божьей, любил бы меня таким, какой я есть. Но это больше не то, чего я хочу. — Его взгляд, когда он снова встретил Сынмина, стал мягким, источающим тепло, как объятия одеяла холодной зимней ночью. Сынмин знал, что это нереально, но он хотел построить дом прямо там, в этих глазах. Это желание только усилилось, жар разлился по щекам Сынмина, когда Хенджин сказал: — Я хочу тебя, Сынмин. Мне все равно, кого предназначила мне Судьба. Когда-то я бы все отдал, чтобы узнать, но сейчас мне все равно, поверь мне, на самом деле все равно. Для меня — ты моя родственная душа, и это не изменится, что бы ни случилось дальше. Сынмин закусил губу, подавляя внезапный всхлип, поднявшийся в горле и вырвавшийся наружу. Это было несправедливо, что Хван заставлял его чувствовать себя так, как сейчас. Он даже не мог разозлиться, ведь всего несколькими словами Хенджин заставлял его жаждать того, к чему он уже давно потерял всякий аппетит. Любви. Безопасности. Тепла. Он хотел ответить ему тем же, выплеснуть свои чувства так же, как несколько часов назад перед Чаном, но все, что вырвалось из его уст, было: — Ты сумасшедший. Хенджин не отрицал этого. — Я провел последние четырнадцать лет, пытаясь соответствовать ожиданиям других людей, раз за разом отодвигая свои собственные потребности на второй план и постоянно сдерживая свои эмоции. Я наконец-то позволить себе представить, что за жизнь я хочу жить и с кем я хочу ее провести, так что если озвучивание этих мыслей заставляет меня казаться сумасшедшим, так тому и быть. Мне надоело быть молчаливой сторожевой собакой. Эти слова пробудили воспоминания, все они были неприятными и заставляли чувство вины снова обвиваться вокруг его сердца. Но прежде чем Сынмин смог зациклиться на этом и снова сойти с ума, Хенджин наклонился вперед и медленно, без малейших колебаний, убрал челку с глаз. — У тебя снова такое выражение лица. Сынмин инстинктивно потянулся, чтобы пригладить волосы, чувствуя себя немного неловко из-за того, что он не мылся два дня. Ну, Хенджин тоже не мылся, но… все же. — Какое выражение? — Иногда в твоих глазах появляется этот отстраненный взгляд, — объяснил Хенджин, — когда твой разум зациклен на чем-то в прошлом, а не на настоящем. Вот почему я знаю, что потерял тебя, на какое-то время, пока ты не решишь вернуться по собственной воле. — Откуда такая уверенность? — Спросил Сынмин. — Что, если я думаю о будущем? Нашем будущем, хотел сказать он, но не сказал. — Нет, — ответил Хенджин, просто пожав плечами, и позволил нескольким секундам пройти в тишине, большими пальцами потирая простую рубашку на пуговицах, которую Сынмин надел на званый ужин у Феликса, прежде чем, наконец, спросить еще раз. — Ты сбежишь со мной? Безжалостный пыл, который исходил от Хенджина, когда он несколько минут назад подробно излагал свои планы, исчез. Теперь его голос звучал мягче, скорее как просьба, чем требование, скорее уступчиво, чем убедительно, и Сынмин знал, что если он откажется прямо сейчас, Хенджин никогда больше не поднимет эту тему. Она погаснет, а вместе с этим погаснет и искра надежды в глазах Хенджина. Итак, вместо того, чтобы снова назвать его сумасшедшим, Сынмин просто спросил: — Куда мы вообще поедем? Улыбка облегчения, которую он получил в ответ, раздавила гору вины, копившуюся внутри него, по крайней мере, на данный момент. — Куда захочешь, принцесса, — сказал Хенджин, и, несмотря ни на что, это старое прозвище снова вызвало укол раздражения в сердце Сынмина. — Может, куда-нибудь к океану? Я знаю, что у тебя безумная одержимость океаном: все эти рамки с фотографиями, которые ты повесил на стены, и тот стакан в баре… Возможно, это был какой-то побочный эффект от обезболивающих, которые текли по его венам, но Хенджин продолжал говорить, снова и снова, о коттеджах на берегу океана, где они могли бы выходить на вечерние прогулки, и о зимних ночах, проведенных у костра, поджаривая зефир. Впервые с тех пор, как они встретились, Хенджин говорил так много, его слова больше не были обвиняющими, а были полны надежды, которая когда-то пронизывала мечты Сынмина, и хотя каждый из образов, которые Хван создавал для него, были еще более невероятными, чем предыдущий, Сынмин не мог перестать слушать. Не мог перестать пялиться на Хенджина с благоговейным выражением на лице, как будто он только что наткнулся на какой-то шедевр в художественной галерее и не мог отвести от него глаз. Он почти рассеянно задавался вопросом, насколько это чувство, переполняющее его сердце, было вызвано чувством вины, а насколько это было… любовью. — Я снова потерял тебя, не так ли? Сынмин снова вернулся во внимание, слишком поздно осознав, что Хенджин некоторое время назад перестал говорить и теперь смотрел на него с понимающим выражением лица. — Я… я не… — начал он, но прежде чем он смог продолжить (он понятия не имел, как он собирается продолжать), Хенджин потянулся вперед, схватился за подлокотники стула, на котором сидел Сынмин, и попытался быстрым рывком подтянуть его ближе. На пару секунд на лице Хенджина промелькнула боль, исказившая его черты, когда он сдержал гримасу, и встревоженный Сынмин попытался остановить его, пока тот не сломал ему всю спину. — Подожди, ты делаешь себе боль… Его слова застряли у него в горле, как и несколько вдохов, когда Хенджину успешно удалось потянуть его вперед, в результате чего их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга, а его ноги были обхвачены ногами Хвана. Руки, держащие стул, снова скользнули по его щекам, и Сынмин не смог сдержать тихий вздох облегчения, который сорвался с его губ в тот момент, когда он почувствовал теплое прикосновение ладоней Хенджина к своей коже. Лекарство, рассеянно вспомнил он, ему нужно было дать Хенджину лекарство от лихорадки. — Сынмин, — сказал Хван, отгоняя все посторонние мысли, как отряхивают паутину с потолка, — Могу я поцеловать тебя еще раз? Сынмин, должно быть, выглядел комично шокированным этой внезапной просьбой, потому что Хенджин усмехнулся одними губами, и, о боже, этот звук сотворил нечто с его мозгом, вызвал внутри него зуд, которого не могло добиться никакое количество алкоголя. Он разжал пальцы и с удивлением обнаружил, что они больше не дрожат. Это было похоже на выключатель. Всякий раз, когда Хенджин прикасался к нему, каждый нерв в его теле вздыхал с облегчением и успокаивался, и всякий раз, когда он отпускал, каждая частичка его тела снова сжималась. Он не мог не задаваться вопросом, какую цену он должен был заплатить, какие молитвы Сынмин должен был посылать свыше, чтобы продолжать чувствовать это всю свою жизнь. — Ты тоже думаешь о том, чтобы снова поцеловать меня, не так ли? — Спросил Хенджин, небольшая самодовольная ухмылка тронула уголки его губ. Позволяя Хенджину вести себя высокомерно, даже после того, как несколько часов назад из его тела вытекла половина крови. — Скажи «да», — добавил он, его взгляд на секунду опустился к губам Сынмина, прежде чем снова переместиться на его глаза, — и ты не сможешь думать ни о чем другом какое-то время. — Ты говоришь как извращенец. — Правда? — Самые большой. — Это означает «да», принцесса? — Перестань называть меня так. — Это означает «да», Сынмин? — Перестань так произносить мое имя. — Например, как? — Теперь Хенджин широко улыбался, и Сынмин не видел ничего более приводящего в бешенство и прекрасного за всю свою жизнь. — Когда ты слышишь твое имя из моих уст, ты чувствуешь в… Сынмин схватил лицо Хенджина обеими руками и прижался к его губам, оборвав все его слова, прежде чем они успели прозвучать. Если первый поцелуй был грубым и неловким по общепринятым меркам, то второй — прямо из фильмов, которые он когда-то смотрел ночами. Если первый поцелуй был до краев наполнен откровенной нерешительностью, то второй был наполнен чистым желанием, чистой потребностью, проходящей по каждой жилке в теле Сынмина и зажигающей каждое его нервное окончание. Он запустил пальцы в волосы Хёнджина и провел ими по изгибу его уха, отчего Хенджин тихо застонал в поцелуе. От неожиданности Сынмин чуть не отпрянул от поцелуя, но прежде чем он успел сделать это, руки, обхватившие его щеки, переместились на талию, крепко удерживая его на месте. Язык Хенджина снова заиграл по его губам, дразня и пробуя их на прочность, а вскоре последовало мягкое прикосновение зубов к нижней губе. Если бы Хенджин не был так ранен, Сынмин чувствовал, что он бы переполз к Хенджину на колени и заставил бы его углубить поцелуй, сделать все, что он захочет. Брать, брать и брать у него, пока он не лишится всех чувств, кроме того, которое заставляло его чувствовать себя таким парящим, так невозможно высоко. — Хорошо, — прошептал он прямо в рот Хвану, как только они оторвались, чтобы глотнуть воздуха, — давай сбежим. Хенджин улыбнулся, прежде чем снова притянуть его к себе для поцелуя. Благодаря этой улыбке будущее, о котором они оба мечтали, казалось более правдоподобным, а настоящее — гораздо более прекрасным, чем оно было на самом деле.

***

Иногда Джисону казалось, что его разум и то, что управляло остальными его частями, — это две разные сущности, зажатые в одном сосуде из плоти, костей и крови. Он мог быть растерян, зол, разбит, тонул в горе, которое было настолько сильным, что медленно разрывало его на части, но глаза по-прежнему горели от сна, плечи и спина болели так, словно он постарел на десяток лет за одну ночь, а желудок все еще — все еще — вздымался, как будто еда должна была стать для него приоритетом номер один прямо сейчас. Даже после всего, что он увидел, услышал и пережил за один день. Иногда он сам себе не верил, правда, не мог. С болезненным скручиванием желудка и жужжанием в голове, как осиное гнездо, Джисон скинул туфли в крошечном фойе своей однокомнатной квартиры и направился к двум стойкам, которые служили ему кухней. Он думал, что привык к полной тишине и туманной темноте; в конце концов, они были его верными встречающими каждый раз, когда Хан возвращался домой с работы. Но теперь, когда он щелкнул выключателем у двери и прошел через кухню, выдвигая шкафы и открывая контейнеры Tupperware, лежащие повсюду, каждая секунда, проведенная в его собственной квартире, той, которую он снял на свои кровно заработанные деньги, ощущалась удушающе. Не помогло и то, что, открыв дверцу холодильника, он обнаружил лишь упаковку яиц, пачку хлеба, о покупке которого не помнил, небольшой контейнер с кимчи, присланным матерью несколько месяцев назад, и соджу. По меньшей мере пять бутылок. — Ты предлагаешь мне алкоголь посреди дня? Так обычно проходят все твои свидания? — Не совсем. Но ты заставляешь себя идти на свидание с человеком, который тебе даже не нравится. Я не могу ожидать, что ты сделаешь это трезвым сейчас, не так ли? — Я не заставляю себя идти с тобой на свидание, Джисон. Я был тем, кто пригласил тебя на свидание. Я хочу пойти с тобой на свидание. Джисон схватил яйца и хлеб и захлопнул холодильник, отчего бедная бытовая техника слегка затряслась на месте. Он почти хотел, чтобы она опрокинулась и разбилась об пол. Может быть, тогда гнев, сжимающий его горло, убрал бы свои когти. Отбросив деструктивные мысли в сторону, он подошел к тостеру, оставленному предыдущим жильцом, положил в него два ломтика хлеба, а затем разогрел сковороду на индукционной плите, чтобы приготовить яичницу-болтунью к этому скудному блюду. Все это время, пока он сосредоточивал все свое внимание на текущей задаче, он старался не смотреть на Метку, мерцающую золотом на его пальце… и он пытался не думать. Джисон пытался не вспоминать. Думать больно. Вспоминать больно. Есть… ну, это было не так больно. По пути к дивану он схватил упаковку кимчи, хлопнув дверцей холодильника на этот раз с чуть меньшей силой. Его желудок продолжал урчать с тревожной интенсивностью, когда он поставил тарелку с яйцами и хлебом на стол, щедро положил сверху кимчи и сложил руки в беззвучном хлопке, прошептав: — Приятного аппетита, Джисон. Иногда он действительно не понимал собственное тело. Он действительно не понимал. Он едва откусил жалкий скудный бутерброд с кимчи, едва сумел проглотить этот пресный кусок, когда начался «водопад». Это произошло без какого-либо предупреждения. В какой-то момент он подумал, не испортился ли кимчи, потому что пахло кислее, чем следовало, а в следующий момент у него перехватило горло, зрение затуманилось, и изо рта вырвался сдавленный всхлип, к счастью, без кусочков еды. Один всхлип сменялся другим, пара слезинок следовала еще за парой, и, прежде чем он смог даже попытаться взять себя в руки, Джисон заплакал. Тоска, которая рвалась из него прямо сейчас, не была похожа на ту, что охватила его, когда отец отказался поддержать его мечту стать агентом в правоохранительном агентстве, когда его первый парень изменил ему и назвал «шлюхой», когда он сидел у постели Феликса всего пару дней назад, ожидая и молясь, чтобы тот очнулся. Все это время какая-то его часть, пусть и крошечная и незначительная в тот момент, знала, что все наладится, что мать сможет убедить отца, что он найдет кого-то получше своего парня-засранца — кто вообще находил настоящую любовь в семнадцать лет? Феликс очнется, как только Чанбин придет в себя. Среди всего этого горя была надежда, и этого было достаточно, чтобы он поднял себя с земли и встал снова, более сильный и лучший. Горе, державшее его в заложниках, теперь не оставляло надежды. Это была просто печаль, в самом чистом, грубом, изматывающем виде, и от нее не было спасения. Рыдания, вырывавшиеся из дрожащего тела Джисона, рикошетом отражались от стен пустой квартиры, зацикливая все новые и новые слезы и всхлипы, по мере того как осознание того, насколько пустой была его квартира, становилось все глубже. Это не имело смысла. Его квартира всегда была пустой, готовой освободиться в любой момент, но теперь везде, куда бы он ни посмотрел, Хан находил следы Минхо. В белых занавесках, которые Ли повесил, когда пришел на их первое свидание. В пастельно-розовых стенах гостиной — Джисон до сих пор не мог понять, как Минхо удалось приглушить ярко-розовый оттенок до такого приятного цвета. В мешке с фасолью, на котором Минхо всегда предпочитал сидеть, когда они ужинали за этим самым столом, в часах, стоящих прямо напротив него, поскольку Минхо говорил ему, что в каждом доме должны быть настенные часы (Джисон пока не понимал логики этого), в самом воздухе, которым он сейчас дышит. Спотыкаясь от одного свидания к другому, Джисон не понимал, насколько одинок в поисках любви, человека, которого он мог бы назвать своим, пока Минхо не ворвалась в его жизнь с букетом цветов и обещанием сладкого будущего. Он понял, насколько одинокой будет его оставшаяся жизнь, только когда оглядел пустую квартиру мутными, полными слез глазами и обнаружил, что не может стереть из памяти все воспоминания, которые оставил ему Минхо. Почему, просто почему он должен был влюбиться в такого, как Минхо? Зачем судьба вообще предназначила ему суженого, если все должно было закончиться вот так? Его желудок заурчал, и это заставило его заплакать еще сильнее, потому что, черт возьми, почему он чувствовал себя голодным именно сейчас? Вытирая глаза тыльной стороной ладони, Джисон поставил тарелку обратно на колени и попытался снова поесть, по крайней мере, настолько, чтобы его тело могло успокоиться и он мог спокойно отдохнуть. Но хлеб на языке был похож на пепел, от яиц его тошнило, а кимчи определенно испортился. На мгновение он поймал себя на том, что немного паникует из-за внезапной мысли, которая пришла ему в голову из ниоткуда: что, если после того, как вы связали себя узами брака, еда становится вкусной только тогда, когда ты ее ешь со своей второй половинкой? А как насчет лапши рамён, которую он ел в магазине внизу? Неужели он больше никогда не сможет насладиться этим вкусом, раз его суженый отверг его? Джисон поставил тарелку на стол с твердым стуком. Он был на грани срыва из-за этой золотой Метки на пальце, потому что не мог оторвать взгляда от нее время от времени. Сжав пальцы в крепкие кулаки, он протопал по коридору, с грохотом распахнул дверь в свою спальню и со всей силой, на которую был способен, распахнул дверцы шкафа. С разочарованием, руководившим каждым его действием, он вытряхнул всю свою одежду, опустошил все коробки и контейнеры, накопившиеся за эти годы, и перерыл все три ящика своего прикроватного столика, пока пол в его спальне не стал похож на нечто среднее между нападением грабителя и землетрясением магнитудой 7,0. Полчаса спустя Джисон обнаружил, что сидит на полу, среди всего материального содержания своей жизни, и удивляется, почему, черт возьми, он никогда не проходил через фазу эмо, как другие дети его возраста. С усталым вздохом он достал из кармана телефон и набрал номер, который должен был быть в его быстром наборе, но сейчас находился в самом низу истории его звонков. Его мать взяла трубку через два гудка, как обычно делали матери. «Джисон-и! Как дел…» — Мама, — прервал ее Джисон, не желая слышать остальную часть ее вопроса, даже когда он пронзил его сердце острой тоской. — У тебя где-нибудь не завалялись кольца? Что-нибудь дешевое и старое, что ты больше не носишь? «Кольца?» — По смущенному голосу матери Джисон мог представить морщинку между ее бровями, ямочки на щеках, когда она в раздумье сжала губы. — «Не думаю… ты знаешь, я не очень люблю носить кольца, они всегда мешают, когда я готовлю. У тебя наконец появился парень? Ты планируешь сделать предложение? Если хочешь, я могу подарить тебе свое обручальное кольцо и…» — Мне не нужно твое обручальное кольцо, мама. «Что ж, тогда, если хочешь, я могу купить его тебе», — отважилась сказать его мать, волнение в ее голосе поутихло, и Джисон возненавидел себя за то, что он был причиной этого. — «Я накопила все деньги, которые ты продолжаешь присылать каждый месяц…» — Я посылаю тебе деньги, чтобы ты их тратила, а не копила, мама. — Джисон прижал руку ко лбу, не в силах подавить нахлынувшее раздражение, хотя каждое слово, которое он говорил своей матери, вызывало укол вины в его собственном сердце. Он вообще не знал, зачем позвонил ей. Хан мог бы легко купить дешевое кольцо на блошином рынке или что-то в этом роде. Возможно, это оправдание. Но это определенно была ошибка. — Забудь об этом, — добавил он со вздохом, — Я поговорю с тобой позже… «Джисон-и.» Ничто так не трогало сердце, как когда его называли именем, которое содержало в себе память обо всех хороших временах, возможность вернуться к некоторым из них. У него снова перехватило горло, и Джисону пришлось плотно сжать губы, чтобы сдержать рыдания. Его мать узнает. Он не мог позволить своей матери узнать. «Джисон-и, все в порядке? У тебя немного усталый голос». — Правильнее было бы сказать «грубый», но его мать была слишком добра, чтобы использовать это слово. — «Ты только что вернулся домой? Поужинал?» — О, да, я… у меня был поздний ужин с некоторыми моими коллегами. — Джисон прижал руку к животу, когда тот издал мягкое, жалобное урчание. Прекрати, ублюдок. — Мы пошли в новый ресторан, который открылся рядом с нашим офисом, и Сынмин заказал для нас столько еды, что мы даже не смогли съесть все, а остальное пришлось упаковать. Я тоже принес кое-что из остатков, завтра съем на завтрак. «О, Сынмин тоже пошел с вами?» — Спросила его мать, тихий шум льющейся воды подчеркивал ее слова. Вероятно, она начала мыть посуду во время разговора с ним, что было хорошим знаком; она больше не беспокоилась о нем настолько, чтобы садиться за стол и хмуриться. — Да, на самом деле именно он спланировал этот ужин. «Я рада». — Джисон услышал улыбку в голосе своей матери. — «Босс должен время от времени делить трапезу со своими коллегами. Знаешь, это укрепляет доверие. Не такой, как твой отец, который постоянно перескакивает с ужина одной компании на ужин другой.» — Мама, папа — фрилансер, — объяснял Джисон, наверное, в сотый раз. — Он работает на несколько компаний, ему приходится ходить на разные ужины. Это вполне естественно. «Неважно». Джисон знал, что легкое раздражение, которое он уловил в голосе матери, было просто из-за того, что его отца не было рядом так часто, чтобы отведать ее стряпню, чем она втайне очень гордилась. И это заставило чувство вины скрутиться в сердце Джисона тугими узелками, когда он понял, что его тоже почти не бывает рядом. Вскоре, вместо того, чтобы повесить трубку со словами «спокойной ночи, я иду спать», Джисон обнаружил, что прижимает телефон к уху, как будто это был спасательный круг. — Прости, — сказал он. — Я не хотел злиться на тебя или раздражаться… «Все в порядке, я знаю, ты устал и…» — Нет. — Джисон покачал головой, вздыхая. На секунду он почти склонился к тому, чтобы рассказать матери правду. Нет, он еще не поужинал. Нет, его босс никуда их не водил, нового ресторана не было, а даже если бы и был, он бы ничего об этом не знал. Нет, он не искал кольцо, чтобы сделать кому-то предложение. Он искал кольцо, чтобы скрыть свою Метку, которая заставляла его чувствовать стыд и злость каждый раз, когда он смотрел на нее, хотя это было причиной гордости и любви для многих других. Связь со своей второй половинкой была событием праздника; Джисон никогда не ожидал, несмотря на его предыдущее безразличие ко всему этому, что ему придется вот так это скрывать. С жесткой критикой он отбросил все нити правды и ухватился за ложь. — Я просто… ты ведь знаешь Феликса, верно? Мой коллега по SPS? «Милый блондин?» Милый блондин? Его мать никогда даже не встречалась с Феликсом, просто слышала о нем мимоходом, в основном в связи с тем, насколько он был раздражающим. — Да, милый блондин, — сказал Джисон, кивнув, — Сегодня он снова демонстрировал свою золотую Метку, говоря, как мне повезет, когда я найду свою вторую половинку и свяжу себя с ним. — Что-то застряло в горле Джисона, но он отогнал это, прежде чем его мать смогла заметить. — Ты же знаешь, что меня все это не волнует, верно? «Я знаю. Ты совершенно ясно дал нам это понять». — Тихие звоны подчеркивали слова его матери, и если бы Джисон просто закрыл глаза, он мог бы представить себя стоящим рядом с ней, ополаскивающим посуду, пока она вытирает и ставит ее обратно на полки. — «И, честно говоря, несмотря на то, что говорит твой папа, я счастлива, пока счастлив ты. Родственная душа или нет, с кем бы ты ни решил провести свою жизнь, это твое дело. Пока он делает тебя счастливым — и у него нет судимости или он не употребляет наркотики — у нас нет проблем». — После короткой паузы она спросила: «Ты поэтому искал кольцо? Чтобы скрыть свою метку?» — Да. Мне стыдно… каждый раз, когда я смотрю на это. «О, Джисон-и». — Голос его матери теперь звучал отчетливее, это означало, что она прижимала телефон к уху, вместо того, чтобы держать его на громкой связи у раковины. Скрип дерева по полу подсказал Джисону, что его мать, вероятно, заняла место за обеденным столом. Очевидно, неожиданное признание Джисона нельзя было выслушивать стоя. — «Тебе нечего стыдиться, ты же знаешь это, верно?» — Я знаю. — Хан не знал. Несмотря на свой гнев на Минхо, он не мог не чувствовать, что с ним тоже что-то не так. Может быть, он действительно был немного навязчивым, возможно, слишком требовательным ко вниманию? «Джисон-и», — продолжила его мать, уловив печаль в его голосе, — «Я знаю, в твоем возрасте так может показаться, но влюбленность — это не гонка. Ты не можешь пойти и купить родственную душу или парня на каком-то рынке только потому, что они есть у каждого…» — Ну, технически могу. Есть места, где есть парни по найму и… «Даже если ты это сделаешь, — настаивала его мать, — «ты не сможешь заставить кого-то влюбиться в тебя. Это работает не так. Даже если ты найдешь свою вторую половинку, нет никакой гарантии, что он влюбится в тебя, и, честно говоря, я нахожу восхитительным, что ты хочешь провести остаток своей жизни с тем, кто любит тебя, а не с тем, кто должен любить тебя. И в этом нет ничего постыдного. Ты понимаешь, что я имею в виду?» — Да, понимаю. — Он мог бы, как только острота неприятия Минхо немного притупилась. «Ну, это напомнило мне». — Внезапная смена тона его матери, с решительного свирепого на внешне беззаботный, немедленно насторожила Джисона. — «Ты помнишь Кан Сонджина, младшего сына миссис Кан из соседнего салона?» О, нет. — Да, я помню… «Недавно он сказал своей семье и практически всему району, что ему нравятся парни…» Джисон застонал, достаточно громко, чтобы прервать свою мать на полуслове, и закрыл лицо свободной рукой. — О, началось, мам. Ты не можешь просто ставить меня в пару с каждым геем, которого найдешь! Это не так работает, ты только что сама сказала! «Я не пытаюсь свести тебя с ним!» — Возразила его мать, в голосе ее звучало возмущение. — «Я просто говорю, что в следующий раз, когда ты будешь здесь, может, сходишь поговорить с ним, понимаешь? Попробуй посмотреть, сработает ли что-нибудь?» Джисон снова застонал, внезапно пожалев, что не повесил трубку, позвонив матери раньше. «Ладно, хорошо, хорошо. Я больше не буду об этом говорить», — смягчилась его мать, без сомнения, вскинув руку, как она всегда делала, когда признавала поражение. После короткой паузы она спросила немного неуверенно: — «У тебя есть какие-нибудь планы вернуться домой, в этом месяце или в следующем? Твоя компания ведь дает тебе отпуск, верно?» Его матери всегда удавалось вставить этот фрагмент, когда они разговаривали, несмотря на постоянные отказы Джисона, часто сопровождаемые спонтанными оправданиями или просто «нет», если он был в особенно сварливом настроении. Прямо сейчас его мысли тоже были заняты другим, но вместо обычного ответа Джисон обнаружил, что отвечает: — Я не знаю, мам. Сейчас немного неспокойно, но я посмотрю, смогу ли я взять неделю отпуска или что-то в этом роде. Может быть, в следующем месяце? «Это здорово! Я подготовлю твою спальню и попрошу твоего папу купить анчоусов, которые ты любишь, и…» Прежде чем Джисон смог прервать свою мать и сказать ей, что его неподтвержденный визит в родной город должен был состояться в следующем месяце, а не на следующей неделе, раздался звонок в дверь, заставивший его обратить внимание на этот внезапный звук. — Кто-то стучится в дверь, мам, — сказал он, медленно поднимаясь на ноги с хмурым выражением лица. Кто бы это мог быть в такой богом забытый час? — Я позвоню тебе позже. Да, я тоже тебя люблю. С этими словами Джисон повесил трубку, сунул телефон обратно в карман брюк и вместо этого вытащил пистолет. После всего, что случилось, он был бы дураком, если бы открыл входную дверь без достаточной защиты. Он уже отказался от всех форм охраны — какой агент SPS нанимает других агентов SPS в качестве своих телохранителей? — и теперь, когда он медленно шел к входной двери, стараясь двигаться как можно тише, адреналин струился по его венам, заставляя его пересмотреть свое поспешное решение. Звонок прозвенел снова, на этот раз более настойчиво, и, сжимая пистолет так, что побелели костяшки пальцев, Джисон преодолел оставшееся расстояние до двери. — Кто там? — позвал Хан, держась за ручку одной рукой, а другой сжимая пистолет. Боже, ему следовало снять квартиру с глазком в двери. Он узнал, кто это был, только по усталому вздоху, который сопровождал ответ. — Это я, Джисон. Джисон быстро отпер дверь и распахнул ее, его взгляд немного расширился, когда он пробежался по фигуре, стоящей на пороге. — Сынмин. — Хан сунул пистолет обратно в карман и пригласил своего босса войти. — Что… что ты здесь делаешь? Все в порядке? С… эм… Хенджином все в порядке? Он очнулся? — Да, — Сынмин кивнул, глубоко засунув руки в карманы пальто. — Он проснулся около двух часов назад и съел немного супа. И снова заснул после приема лекарства, сказав мне, что чувствует сонливость. Минхо-хен говорит, что это естественно после… после всего, через что он прошел, так что беспокоиться не о чем. — Это… это здорово. — Несмотря на то, что он согласился помочь Сынмину любым возможным способом, Джисон все еще не мог смириться с тем фактом, что Хван Хенджин, человек, которым он хвастался перед всей SPS как парнем своего босса, был Секачем. В некотором смысле это имело значение, учитывая пустой взгляд Хвана и стоический характер, но почему-то этого не произошло, и Джисон обнаружил, что его собственное внимание переключилось на карман Сынмина, на Кровавое кольцо, без сомнения, блестевшее на его пальце прямо в этот самый момент. Он сгорал от любопытства с тех пор, как узнал о Кровавых Кольцах и Контрактах Души, но он знал, что лучше не приставать к Сынмину по этому поводу больше, чем он уже сделал. Ким уже выглядел так, словно прошел через ад и вернулся обратно. — Если ты здесь, — рискнул спросить Джисон, — кто сейчас присматривает за Хенджином? Мистер Бан? — Мгм, — Сынмин кивнул, плотно сжав губы. — Я сказал ему, что мне нужно кое-куда пойти, поэтому он вызвался присмотреть за Хенджином, на данный момент. — Я удивлен, что он не вызвался пойти с тобой добровольно. Ты уверен, что это нормально, если ты оставишь его там, с Хенджином? Что, если он попытается… — Он ничего не предпримет, — оборвал его Сынмин, прежде чем он смог закончить эту мысль, его голос стал чуть резче, тверже, чем раньше. — Он этого не сделает, — добавил он немного более мягким тоном, как будто разговаривая сам с собой. — Я доверяю ему. Я доверяю ему достаточно, чтобы знать, что он сдержит обещание, которое дал мне. Обещание. Джисон никогда не думал, что кто-то вроде Бан Чана, с таким яростным чувством защиты, которое он испытывал к Сынмину, сможет дать обещание, которое потребует от него выполнения никакого вреда тому, кого он предпочел бы задушить до смерти. Чан был в ярости, когда Сынмин объяснил им обоим всю ситуацию, выглядя так, как будто он собирался всадить несколько пуль в бессознательное тело Хенджина прямо тогда и там, и события, которые развернулись после этого, дали Джисону прекрасную возможность воочию убедиться, насколько сильной может быть любовь, даже когда она была напряжена под тяжестью неуместных подозрений и недоверия. То, как Сынмин сумел убедить Чана в намерениях Хенджина, несмотря на то, что сам не был полностью осведомлен о них, то, как Чан неохотно согласился и пообещал отойти в сторону и защитить их обоих, при единственном условии, что он убьет Хенджина прямо на месте, если тот попытается что-нибудь предпринять, то, как хрупкий мир расцвел из напряжения, которое почти угрожало еще больше отдалить их друг от друга. Джисон все это время испытывал благоговейный трепет, почти забыв, что он тоже должен был злиться на Сынмина за то, что тот скрывал что-то настолько важное, даже после обещания быть честным. После всего, что он услышал, он не мог не испытывать жалости к Сынмину. По крайней мере, Минхо никогда не пытался убить его, посылая убийц в его дом. Все, что он сделал, это вырвал сердце Джисона несколькими словами, раздавил его своими скрипучими докторскими ботинками и бросил осколки обратно ему. И хотя он совершенно искренне заявлял, что Сынмин заслуживает того, чтобы найти свое счастье с тем, с кем он хочет, Джисон не мог не почувствовать легкую зависть к своему боссу. Совсем чуть-чуть. Сморгнув слезы, которые снова начали застилать ему глаза, Джисон попытался заняться уборкой своей тарелки со стола. — Пожалуйста, присаживайся, босс, — сказал он, натягивая улыбку на лицо. — Я не ожидал компании, так что в квартире сейчас беспорядок, но… — Я слышал… о том, что случилось с Минхо. Джисон замер, полусогнувшись над столом, сжимая пальцами край тарелки в своих руках. Он медленно выпрямился, но не отрывал взгляда от поджаренного ломтика хлеба и яичницы-болтуньи, лежащих перед ним. Прямо сейчас встретиться взглядом с Сынмином было так же тяжело, как запихнуть эту пресную еду в горло. — Я ходил навестить Чанбина, прежде чем приехать сюда, — объяснил Сынмин, — и Феликс рассказал мне о твоей Метке. Он беспокоится о тебе и видит, что вы с Минхо-хеном даже не… посмотрели друг на друга сегодня, я понял, что его опасения оправданны. Джисон повернулся к Сынмину с натянутой улыбкой на губах. — Тебе не нужно беспокоиться об этом, босс. — Улыбнись, сказал он себе. Улыбнись и пошути, как ты обычно делаешь, когда заканчиваешь плохие отношения. — Я лгал Феликсу раньше, просто чтобы он не задавал мне бесполезных вопросов, но между нами, я должен сказать, что Минхо на самом деле не в моем вкусе. Он слишком серьезен и слишком пассивен во всем, и я говорил тебе, что это тот парень, с которым я ходил на свидание вслепую несколько месяцев назад? Тот, кто читал лекцию о вреде употребления макарон на ночь? — Он усмехнулся и пошел обратно на кухню, на ходу качая головой. — Даже несмотря на то, что сейчас мы связаны душевной связью, я никогда не смогу жить с кем-то подобным. Я имею в виду, я вообще-то ходил к нему в офис, чтобы отказать ему сегодня, но он сделал это первым, так что это беспроигрышный вариант. — Шаги последовали за ним дальше на кухню, когда он вываливал остатки своего ужина в мусорное ведро и ставил тарелку в раковину. — Он сохранит свое напыщенное отношение, а я сохраню свои ночные макароны. Без обид. — Джисон. Пожалуйста, пожалуйста, просто забудь об этом уже. Подавив свое раздражение, Джисон обернулся, чтобы посмотреть на Сынмина. — Все в порядке, босс, — сказал он, слегка пожав плечами. — Это не первый раз, когда мне отказывают, ты не должен выглядеть таким мрачным из-за этого. Сынмин пару раз открыл и закрыл рот, перебирая сотни слов и отбрасывая сотни других, прежде чем, наконец, остановился на коротком: — Мне жаль. — За что ты извиняешься? — Тихий смешок слетел с губ Джисона, когда он увидел разочарование и вину на лице Сынмина. Он хотел, чтобы Ким перестал все время выглядеть таким виноватым. Это его совсем не устраивало. — Это не твоя вина, босс. — Я его друг, Джисон. Я имею в виду, когда-то мы были друзьями, может быть, мы и сейчас друзья, я не знаю, но я знаю Минхо-хена, больше, чем кто-либо другой, больше, чем даже Чан-и-хен, я думаю. И Минхо-хен не из тех парней, которые… — Сынмин сделал паузу, брови сошлись в складку, пока его разум лихорадочно подбирал следующие слова. — Он не… — Его мысли снова наткнулись на стену, которая образовалась между ним и Минхо за последние два года и теперь делала невозможным завершить остальную часть этого заявления. Минхо не был кем? Сынмин не знал. Он уже некоторое время не был знаком с Минхо, и все, что он мог сделать, это тяжело вздохнуть в знак смирения, прежде чем вытащить руку из кармана. — Вот. — Он взял руку Джисона и положил кольцо ему на ладонь. — Я нашел это, когда искал кое-что. Я подумал, что ты, возможно, захочешь использовать это… для своей Метки. Сынмин отпустил его и сразу же засунул руки в карманы пальто, но не раньше, чем Джисон уловил легкую дрожь в его пальцах. Его собственные пальцы, с другой стороны, рефлекторно сжались на кольце в его ладони. Холодный металл впился в его кожу, и когда Джисон разжал пальцы, чтобы взглянуть на него, слезы снова навернулись в уголках его глаз, когда он понял, насколько это кольцо было похоже на кольцо его собственной мечты. Суженый или нет, но он часто думал о том, чтобы сделать предложение тому, кого любит, с помощью такого кольца: простого металлического ободка с маленьким драгоценным камнем в центре. Он все еще может это сделать, успокаивал Хан себя, хотя мысль о том, чтобы надеть кольцо на кого-то другого, не Минхо, заставляла его сердце сжиматься до невозможности. Джисон солгал бы, если бы сказал, что не ожидал, что Сынмин скажет что-то, что могло бы объяснить поведение Минхо, что-то, что могло бы помочь ему понять, почему его суженый целовал его так, словно он был всем на свете, но затем оттолкивал его, как будто он ничего не значил. Кое-что, что могло бы стать оправданием для Джисона, чтобы дать Минхо еще один шанс, еще один шанс на нормальный разговор, но теперь, когда даже Сынмин, который знал Минхо всю свою жизнь, хранил молчание по этому поводу, действительно казалось, что Джисон ничего не мог поделать. Ему действительно нужно было сейчас отпустить Минхо. Верно? — Спасибо, босс, — сказал Джисон с натянутой улыбкой, надевая кольцо на палец. Метка исчезла за ней, чтобы ее никогда больше не увидели, но тоска в его сердце осталась, чтобы никогда не угаснуть. — Дай мне знать, сколько это стоит. Я напишу… — Не беспокойся об этом. — Сынмин отклонил его предложение взмахом руки. — Это не дорого, поверь мне. — Хотя выглядит дорого. Это… это бриллиант в центре, не так ли? — Оно ненастоящее, — немедленно ответил Сынмин, но прежде чем Джисон смог уловить эту ложь, он добавил: — Но если ты действительно хочешь отплатить мне, ты можешь сделать это, пойдя со мной. На самом деле, это вторая причина, по которой я сюда пришел. — Пойти с тобой? — Джисон отошел от стойки, к которой прислонился, и последовал за Сынмином, когда тот направился к двери. — Куда? — Есть место, которое я давно хотел посетить, и в котором, возможно, есть ответы, которые я ищу, — Сынмин оглянулся через плечо, его взгляд скользнул по фигуре Джисона, прежде чем остановиться на его ногах в носках. — Хотя, возможно, тебе захочется надеть действительно прочную обувь. — Его глаза нашли растерянные глаза Джисона, прежде чем он добавил: — Дорога к нашей цели немного неровная.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!