Вернутся к фанфику
35. Защитить тебя любой ценой.
11 февраля 2025, 22:19— Это ужасная идея.
— Я знаю.
— Мы оба умрем.
— Надеюсь, что нет.
— Ну, тогда мы станем ужасно искалеченными и проведем остаток наших жизней, мечтая о смерти.
— Джисон. — Сынмин повернулся к пассажирскому сиденью, слегка удивленно нахмурив брови. — Ты напуган?
— Я? Напуган? — Джисон фыркнул. Как бы показывая, насколько бессмысленно было сочетать что-то вроде страха с ним. Он распахнул дверцу машины и выбрался наружу со всем изяществом, которого можно ожидать от знаменитостей на экстравагантных вечеринках. Поправляя свой мятый пиджак, он посмотрел на Сынмина, который последовал его примеру и выбрался со стороны водителя, и добавил: — Думаю, ты принимаешь меня за очередного слабака, босс, за человека с длинными светлыми волосами, который наверняка выбросился бы из машины, как только она свернула бы на эту улицу. Это было правильное решение — не брать его с собой. Он бы ни за что не позволил нам уйти, если бы знал, что мы делаем.
— Если я правильно помню, — сказал Сынмин, осторожно пробираясь к Джисону по неровной дороге, — не ты ли привел его с собой? В последний раз?
— И я жалел о каждом мгновении, — ответ Джисона был мгновенным, раздражение сопровождало его слова. — Он все время жаловался и ругался. Ты можешь в это поверить? Наш ангельский агент Ли ругался? После этого я на долгое время потерял слух.
Сынмин смотрел на Джисона еще пару секунд, прежде чем покачать головой, его взгляд опустился в землю, а губы изогнулись в легкой улыбке. Было не особенно сложно заглянуть под раздражение, которое Джисон в настоящее время пытался изобразить, и найти настоящие эмоции, окрашивающие его мысли прямо сейчас. Беспокойство за Феликса, облегчение от того, что именно он выбран для этой смертельной миссии, и глубоко запрятанный страх от того, что его выбрали для этой самоубийственной миссии. Джисон надел свои самые крепкие ботинки и накинул куртку, как только Сынмин рассказал ему, куда они направятся, но теперь, когда они стояли бок о бок, вглядываясь в темноту, которую подкрашивали только слабые сумерки, Сынмин не мог избавиться от ощущения, что просит слишком многого. И дает слишком мало.
— Не волнуйся, Джисон, — сказал он через некоторое время, сохраняя голос спокойным, хотя предвкушение медленно обволакивало его сердце. — Я обещаю, что не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.
— Я знаю. — Джисон ответил простым пожатием плеч. — Я бы не пошел с тобой, если бы не доверял тебе свою жизнь, босс. И — я надеюсь, это очевидно, поскольку технически я твой сотрудник и также твой лучший друг — я обещаю, что не позволю ничему случиться с тобой тоже. У меня такое чувство, что если я нарушу это обещание, меня убьют, причем жестоко, несколько очень злых молодых людей.
Это вызвало небольшой смешок у Сынмина.
— Если ты думаешь, что ты мой лучший друг, — ответил он, когда они медленно пошли по дороге, — тебе, наверное, стоит перестать называть меня «босс», по крайней мере, когда мы вдвоем.
— Я не называю тебя боссом. — Джисон нахмурился, сам выглядя смущенным. — Правда же?
— Ты все время так называешь. Сейчас даже больше, чем Феликс.
Джисон тихо застонал в ответ.
— Пожалуйста, не сравнивай меня с ним. Я намного, намного круче, чем он мог когда-либо быть.
— Но ты любишь его.
— Я ненавижу это, — проворчал Джисон, его отвращение ясно читалось в нахмуренном лице. — Он такой раздражающий.
— Не говори Феликсу, что ты так о нем сказал. Иначе он заплачет.
— Он не собирается плакать, босс. Он просто возьмет свою винтовку и ударит меня прикладом по голове. Или, если он в плохом настроении, он, вероятно, просто пристрелит меня на месте.
— Да, наверное.
Они обменялись быстрым взглядом, в их глазах плясало тихое веселье, и напряжение, которое душило Сынмина на протяжении всей поездки сюда, почти исчезло, когда он снова обратил свое внимание вперед, на свое мрачное окружение. Он с содроганием осознал, что ему не хватало этого ощущения нормальности, которое его коллеги всегда приносили в его офис своими непринужденными разговорами и легким подшучиванием. Хотя Ким всегда утверждал, что его это раздражает, он только сейчас осознал, насколько сильно ему нравилось быть частью этого, пока не стал снова.
Ирония в том, что он молча предавался воспоминаниям о таких нормальных, относительно беззаботных днях, направляясь к месту, которое могло снова перевернуть его мир с ног на голову, не покидала его.
В последний раз, когда он был на этом пути с Хенджином, он был раздражен, потому что был вынужден идти по этой дороге в сапогах на каблуках, которые он давно выбросил (на самом деле он не выбрасывал ботинки. Они были похоронены глубоко в его обувном шкафу, чтобы их никогда больше не видеть), кружевная рубашка, которую он купил в Интернете, вызывала зуд во всем его теле (удивительно, что кружевная рубашка также была засунута в какой-то угол его гардероба, вместо того, чтобы быть выброшенной в мусорное ведро), и каждый сделанный им шаг только усиливал его замешательство, тем более что Хенджин, казалось, не был особенно склонен развеять это. Даже сейчас, когда он осторожно шел по тропинке, обходя выбоины и слегка цепляясь за скользкие от росы стены, когда становилось слишком темно, он не мог избавиться от замешательства и тревоги, которые овладели им с тех пор, как несколько часов назад Сынмин нашел то письмо на своей кровати.
— Напомни мне еще раз, — спросил Джисон, инстинктивно понижая голос до шепота, когда они свернули в более узкий переулок, — почему мы не сообщили мистеру Бан или кому-либо из других агентов SPS о том, куда мы направляемся? Я не хочу звучать как «сломанный телефон», но даже по моим стандартам, это было ужасной идеей прийти в это место в полном одиночестве. Что, если это план устроить тебе засаду и убить тебя? Что, если он ждет тебя?
— Я так не думаю. — У Сынмина не было причин чувствовать себя так уверенно, как тогда, не слишком, учитывая двусмысленность письма, которое в настоящее время надежно спрятано в кармане его пальто, но все же достаточно, чтобы поднять несколько бровей, а титул сумасшедшего навечно закрепить у него на лбу. Сынмин задавался вопросом, не сошел ли он сам с ума, когда прочитал содержание этого короткого письма и решил следовать его инструкциям вместо того, чтобы предупреждать всех присутствующих о том, что кто-то проник в его дом, его спальню прямо у них под носом. Но независимо от того, насколько тревожным могло быть присутствие этого письма на его покрывале, слов внутри не было — по крайней мере, согласно его внутреннему чутью.
— Внутреннее чутье? — Рот Джисона слегка приоткрылся, глаза широко раскрылись. — Ты возвращаешься в сомнительное место, обитатели которого пытались убить тебя в прошлый раз, когда ты был здесь, и все потому, что твое чутье говорит тебе, что ты будешь в безопасности? — Он покачал головой и снова перевел взгляд вперед, как раз вовремя, чтобы не споткнуться о выбоину. — Ты серьезно заставляешь меня переосмыслить, почему я тебе вообще доверяю, босс. Половину времени ты ведешь себя как безрассудный подросток.
— Это круто, слышать от кого-то, кто год назад ворвался головой вперед в дом Секача, имея при себе только пистолет, несмотря на то, что знал, что внутри будут Секачи. Во множественном числе.
Джисон бросил на него взгляд, полный раздражения.
— Не могу поверить, что ты снова об этом говоришь. Это было год назад!
Сынмин пожал плечами.
— Ну, ситуация не сильно отличается.
— Как это не отличается? — Воскликнул Джисон, останавливаясь, чтобы посмотреть на Сынмина. Он бросил быстрый украдкой взгляд по сторонам, прежде чем снова понизить голос до шепота и добавить: — В том доме было всего пять Секачей, и мы понятия не имеем, сколько из них ждут нас прямо сейчас.
— Не волнуйся, я позабочусь обо всем, что нас там ждет. Ты, кажется, забыл, но за последние шесть лет я убил более сотни секачей. — Хладнокровным убийством людей не стоило хвастаться, но если это придало Джисону уверенности, пусть будет так.
Очевидно, этого было недостаточно, потому что Джисон ответил резонным вопросом:
— Ну, ты убил всех этих сотню Секачей одновременно? — и у Сынмина не было выбора, кроме как закрыть рот и задаться вопросом, было ли это действительно ужасная идея делать это в одиночку.
Возможно, так оно и было.
Но теперь, когда они зашли так далеко, стоит просто довести дело до конца и выяснить, что их ждет в итоге.
— Сюда. — Вместо того, чтобы ответить на вопрос Джисона, он кивнул в сторону извилистой аллеи, проходившей между двумя зданиями, которые, казалось, пришли в упадок столетие назад, и начал спускаться по ней, прежде чем Джисон успел призвать его к молчанию. На мгновение ему почти показалось, что Хан не пойдет за ним дальше и вернется по своим следам обратно к машине. Сынмин понял, насколько он благодарен за компанию в этой части города, которая кричала от отчаяния и насилия, только когда снова почувствовал присутствие Джисона рядом.
— Просто чтобы ты знал, — сказал Джисон едва слышным шепотом, — Я заставлю тебя купить мне дом, если я выберусь отсюда живым.
Сынмин прикусил губу, чтобы сдержать улыбку облегчения, которая грозила расползтись по его лицу. Почему он так много улыбался сегодня, учитывая, что, по-видимому, шел навстречу своей смерти?
— Договорились, — ответил он, и, видимо, это было достаточно убедительно, потому что после этого Джисон больше не пытался его переубедить.
Им потребовалось еще несколько минут ходьбы, и, к счастью, по пути обошлось без несчастных случаев, которые привели бы к сломанному носу или вывихнутой лодыжке, прежде чем они оказались на улице, где находилась их цель. Один взгляд на часы сказал Сынмину, что было почти три часа ночи, почти то время, которое указано в письме, но когда они прижались к стене соседнего переулка, наблюдая за тихим зданием в поисках любого движения, прежде чем сделать свое собственное, он не мог избавиться от ощущения, что попал прямо в ловушку, как сказал Джисон ранее. Если бы не знакомый порванный навес над многоквартирным домом в нескольких шагах впереди, под которым он остановился в прошлый раз, чтобы снять пальто, Сынмин был бы полностью убежден, что по пути свернул не туда и оказался в совершенно другом месте. Не было музыки, гремящей в его барабанных перепонках, не было ослепляющих огней впереди, заманивающих людей внутрь, никаких признаков того, что это было то самое место, которое внушало ему благоговейный трепет, сбивало с толку, и, честно говоря, пугало его всего месяц назад.
Теперь все было тихо и пусто, тишину нарушал только хруст гравия под их ногами и редкое уханье какой-нибудь совы, как будто в тот момент, когда Пак Сынджэ испустил последний вздох, его клуб тоже испустил последний вздох.
— Я не думаю, что здесь кто-то есть, — констатировал очевидное Джисон, пристально глядя вперед. — Ты думаешь, нам стоит войти?
— Наверное. — Сынмин еще раз внимательно оглядел окрестности, как будто ожидая, что из-за темных очертаний зданий вокруг выскочит орда Секачей, но когда ничего не произошло, он обнаружил, что медленно приближается к зданию. — Держи оружие наготове, — сказал он Джисону через плечо. — Никто не знает, что может случиться.
— О, сейчас ты волнуешься, — прокомментировал Джисон, но, тем не менее, вытащил пистолет и взвел курок, хотя бы для того, чтобы подержать что-нибудь в руках, чтобы пальцы не начали дрожать. Если все это было планом устроить им засаду, они оба в любом случае будут трупами.
Расстояние, которое оставалось преодолеть, было не очень большим, возможно, всего шагов двадцать или около того, но судя по тому, как они двигались — шаг вперед, пауза на неопределенный период времени, осторожный взгляд по сторонам, повторение — им потребовалось возмутительно много времени, прежде чем они оказались перед металлической дверью с показной резьбой. Взгляд Сынмина инстинктивно устремился вверх, надеясь найти несколько газовых фонарей, которые висели над его головой в прошлый раз, но, как и все остальное, что делало Nightshade таким каким он был, его тоже сняли. Помедлив в нерешительности несколько мгновений, Сынмин потянулся к ручке двери, запоздало вспомнив, что Хенджин использовал ключ, чтобы открыть ее.
Ему не стоило беспокоиться, потому что, как только он повернул ручку, дверь легко поддалась под его пальцами.
Приглушенная, мрачная тишина, которая встретила его прибытие, заставила снова остановиться в дверях, беспокойство снова пронзило его чувства. Оно возникло не из-за страха попасть в засаду или быть убитым на месте, а скорее из-за тяжести, которая терзает сердце, когда человек ступает на кладбище и смотрит на камни, отмечающие все потерянные жизни. Сынмин не мог понять, почему он так себя чувствует, побывав в этом месте всего один раз, но отсутствие звезд, которое ослепляло его ранее, заставляло его тосковать по чему-то, с чем он даже не был полностью знаком. Сынмин скучал по этим звездам, медленно осознал он, пока его взгляд блуждал по похожему на пещеру пространству, раскинувшемуся перед ним. И он скучал по всему, что они символизировали.
«Никого здесь не волнуют глупые вещи вроде того, является ли их партнер на ночь их второй половинкой или нет, или связан ли человек с редкой, красивой улыбкой с кем-то или нет. У каждого есть звезда, все равны. По крайней мере, когда дело доходит до того, чтобы быть потенциальным любовником.»
«Значит, это как маленький мир без родственных душ, где единственное, что имеет значение, — это твои чувства. Ты и человек, с которым ты хочешь быть, а не тот, с кем ты должен быть.»
Сердце Сынмина болело от того, как сильно он хотел быть частью этого мира, где важны только его чувства. Не этот, где его чувства не имели значения.
Тихий звенящий звук откуда-то впереди вернул его к реальности, заставив его чувства снова обостриться, и он шагнул дальше, щурясь от темноты. Без блеска и золота резкие очертания колонн по обе стороны от него казались огромными, как древние деревья в запретном лесу, и в тот момент присутствие Джисона рядом с ним было, пожалуй, единственным, что удерживало Сынмина от того, чтобы развернуться и убежать. Не то чтобы он когда-либо собирался признаваться вслух, что по-детски боялся чего-то вроде призраков.
К счастью, привидение не было ответственно за звяканье и негромкие удары, нарушающие завесу тишины. Это был всего лишь бармен, протиравший стаканы и ставивший их обратно на отведенные для них полки.
Просто бармен.
Плотно сжав губы, Сынмин твердыми шагами преодолел оставшееся расстояние между ними и баром, спрятанным в углу похожего на пещеру помещения. На этот раз не было ни густых облаков дыма, застилающих ему зрение, ни затрудненного дыхания до кашля, ни пьяных Чонов, пялящихся на него, ни рук в его волосах, отворачивающих его лицо. Из всего, чего теперь явно давно не было, единственное, что — единственный человек — кто остался, был бармен. Должно было быть удивительно и, возможно, немного жалко обнаружить там этого старика, протирающего стаканы для посетителей, которые больше никогда не придут в гости, но Сынмин знал, что присутствие мистера Чоя в этом пустом заведении не должно вызывать удивления.
И мистер Чой определенно был не жалким.
Не утруждая себя бесполезными приветствиями — они все равно не были в дружеских отношениях — Сынмин вытащил письмо из кармана и положил его на деревянную стойку.
— Это вы прислали мне это? — Он уже знал ответ, но не помешало бы подтвердить.
— Да, — ответил мистер Чой, его внимание все еще было сосредоточено на бокале с вином, который он так тщательно протирал. — И насколько я помню… — его взгляд внезапно метнулся к Джисону, и хотя Сынмин смотрел вперед, он почувствовал, как его друг немного напрягся рядом с ним, — …Я сказал вам прийти сюда одному… и без оружия.
— Я не настолько глуп.
В прошлый раз, Сынмин тоже заметил это, но, несмотря на его возраст, серые глаза мистера Чоя все еще были острыми, изучающими так, что создавалось ощущение, что тот смотрит прямо ему в душу. Когда оно переместилось к нему и остановилось на его лице, Сынмин обнаружил, что его собственное горло сжалось от нервозности.
— Вы не так уж глупы, я согласен, — сказал мистер Чой через некоторое время, — но вы все еще достаточно глупы.
— Достаточно глуп для чего?
— Достаточно глуп, чтобы он разорвал вас на части живьем.
— Что вы имеете в виду? — Сынмин пытался сохранить голос, пытался излучать безразличие, которое так легко изображал бармен, но было трудно оставаться спокойным, когда он снова начал видеть фигуры в тени. — Это он…
— Ну-ну, не начинайте паниковать из-за меня, директор. У нас едва ли была возможность поговорить. — Мистер Чой мотнул головой в сторону пустых стульев. — Присаживайтесь, вы оба. Я приготовлю для вас что-нибудь особенное. Не каждый день агенты SPS приходят в наше скромное жилище.
Сынмин ни за что не собирался делать даже глоток этого «особенного» напитка — он был не так уж глуп — но, тем не менее, сел за стойку. Его пальцы рассеянно прошлись по зазубринам на полированном дереве, некоторые глубокие, другие неглубокие, в то время как его взгляд блуждал по пустому пространству, прежде чем снова остановиться на мистере Чой. Его засыпали вопросами, их количество увеличилось почти в десять раз из-за непонятной тишины вокруг, но он держал рот на замке, а черты лица приучены к нейтралитету. Первое правило разговора с врагом: никогда не говори слишком нетерпеливо.
Очевидно, Джисон никогда не слышал об этом правиле, потому что едва он сел на табурет, как наклонился вперед и спросил:
— Кто вы такой, на самом деле? Вы явно не родственная душа Сынмина; слишком стар. Вы его заместитель или что-то в этом роде? Это то, как все работает в вашей… организации?
— Я не его заместитель, — ответил мистер Чой терпеливым голосом, как у снисходительного родителя, — и я не часть этой «организации». Я просто мистер Чой — так все меня называют.
— Так вы просто… бармен?
— Вы, кажется, разочарованы, — заметил мистер Чой, в его невероятно светло-серых глазах блеснуло веселье. — Вы ожидали чего-то другого?
— Нет, я просто… — Джисон отстранился, по его лицу пробежала растерянная гримаса, когда он вспомнил, где он был и с кем разговаривал. Вражеская территория. Враг. Мягко откашлявшись, он наконец сказал: — Я ничего не ожидал от вас, Секач.
— Не Секач. — Мистер Чой налил щедрую порцию джина в круглый бокал для вина, быстро добавил Campari, Cointreau и сухого вермута, быстро взболтал, а затем пододвинул бокал к Джисону, бросив в напиток несколько кубиков льда. Профессиональный опыт работы барменом, которому он внезапно подвергся, заставил бы Джисона открыть рот от удивления и благоговения, если бы не тот факт, что сначала его взгляд упал на безымянный палец мистера Чоя.
— У вас нет Метки. — Именно Сынмин указал на это, на самом деле совершенно бесполезно, поскольку мистер Чой левой рукой протянул стакан вперед, чтобы его Метка была хорошо видна им обоим. Или, точнее, отсутствие Метки, любой Метки. Вид этого участка кожи оливкового оттенка, как и остальная часть лица мистера Чоя, был настолько резким, что Сынмин мог только повторить, его голос стал мягким от недоверия: — У вас нет Метки.
— У меня нет Метки, — подтвердил мистер Чой, убирая руку, прежде чем подойти к полкам, чтобы начать готовить напиток для Сынмина.
— Но… — Сынмин облизал губы, обменявшись взглядом с Джисоном, который выглядел таким же потрясенным, как и он. Ему с немалым трудом удалось прийти в себя и осознать, что на самом деле означало отсутствие Метки. — Вы убили свою вторую половинку зазубренным лезвием. — Его пальцы сжались в кулаки над стойкой. — Не так ли?
— Совершенно верно, директор. Это доказывает, что вы не так глупы, как я думал.
Если бы не тот факт, что Сынмин все еще нуждался в ответах от него, он бы перегнулся через стойку и задушил мистера Чоя прямо тогда. Внутри у него все горело от ярости — скорее инстинктивная реакция, чем осознанная эмоция, результат всех тех случаев, когда ему говорили — по сути, учили, — что если Секачи — это болезнь, поражающая их общество, то люди, которые их нанимают, сродни вирусам, вызывающим эту болезнь. Сынмин едва начинал понимать, зачем кому-то понадобилось убивать человека зазубренным лезвием и обрекать его на черную метку (как он понял, этот поступок был в основном вызван бедностью, которая не оставляла людям иного выбора, кроме как убивать за кругленькую сумму денег). Но прямо сейчас, когда образ пустого безымянного пальца мистера Чоя вспыхнул в его мозгу, напоминая ему о еще одном человеке, который хотел убить свою вторую половинку, Сынмин был совершенно уверен, что никакое оправдание в мире не сможет оправдать это преступление.
Тем не менее, желание узнать причину, желание понять не давало ему покоя, несмотря на все его попытки избавиться от этого, и вскоре он обнаружил, что спрашивает тихим шепотом:
— Почему? Вам так сильно не нравилась идея быть связанным со своей второй половинкой?
— Вовсе нет, — ответил мистер Чой без малейшего колебания, как будто ожидал этого вопроса. Из-за того, что он отвернулся к полкам, было трудно понять, что он на самом деле чувствует, и Сынмину оставалось судить о своих эмоциях по тону, который стал немного мрачным, когда он добавил, к их общему удивлению: — Когда-то это была моя мечта — соединиться со своим суженым и жить долго и счастливо.
— Тогда… тогда почему…
— Потому что это всего лишь мечты, директор, — перебил мистер Чой, снова придавая своим словам небрежный оттенок, — мечты. — Он подвинул высокий стакан к Сынмину, клубы дыма поднялись над поверхностью жидкости янтарного цвета. — И я думаю, вы, директор, лучше, чем кто-либо другой, знаете, насколько иной, насколько жестокой может быть реальность. Разве это не так?
— Я обречен жить в такой жестокой реальности из-за вашего босса, — процедил Сынмин сквозь стиснутые зубы, — так что не смейте говорить, будто наши жизни хоть в чем-то похожи. Вы монстр, убивший своего суженого зазубренным лезвием. Вы даже хуже, чем все те Секачи, которым вы служите. Так что не ожидайте…
— И скажите на милость, какой еще у меня был выбор?
— Что вы имеете в виду, говоря «какой еще…»
— Поскольку вы уже определили меня в своем сознании как монстра, я не думаю, что если я расскажу вам о причине моего решения, это что-то изменит. Но все же, — мистер Чой наклонился вперед, положив руки на стойку, пока его серые глаза пробегались по каждому из них по очереди, — я расскажу это вам, ребята, хотя бы для того, чтобы немного побаловать вас. В конце концов, вы мои гости, а я теперь всего лишь одинокий старик.
— Просто смиритесь с этим.
Медленная улыбка тронула уголки тонких губ мистера Чоя, когда он окинул Сынмина беглым взглядом, прежде чем медленно направиться к набору стаканов, сушащихся в конце стойки. Он поднял один из них и начал тщательно протирать тряпкой, как и раньше. На мгновение почти показалось, что он собирается начать рассказывать свою историю после того, как вытрет каждый из этих двадцати или около того стаканов, но прежде чем тонкая нить терпения Сынмина лопнула, мистер Чой заговорил.
И Сынмин поймал себя на том, что слушает, чувствуя себя все более неловко и сбитым с толку с каждым словом, которое доходило до его ушей.
— Я впервые встретил свою вторую половинку, когда мне было двадцать два, то есть сорок лет назад. Я почувствовал то притяжение, о котором все говорят, то странное притяжение в твоей душе, которое заставляет твой мир остановиться и ногам самим собой двигаться к своей второй половинке. Я до сих пор помню тот момент, совершенно отчетливо, и даже по сей день сожалею, что обернулся и стал искать того мужчину, с которым на мгновение встретился мой взгляд.
Тихий скрип стекла заполнил последовавшую тишину, и Сынмин мог сказать по тому, как мистер Чой крепко сжимал тряпку, что, несмотря на его безразличие, эта история — эта память — была тем, что он предпочел бы похоронить.
— Он был добрым человеком, — продолжил мистер Чой, по-прежнему стоя к ним спиной, ровным голосом, — по крайней мере, во время наших первых встреч. И я, естественно, влюбился в него. Но любви, как я довольно быстро понял, было недостаточно, чтобы сделать нас обоих счастливыми. Он хотел большего, он утверждал, что ему нужно больше, и я думаю, он ненавидел то, что я не мог дать ему то, чего он хотел. Иначе он не избил бы меня до полусмерти в ночь нашей свадьбы.
Джисон ахнул, зажимая рот рукой после того, как звук уже вырвался.
— Он пытался убить вас? — Спросил он шепотом, как будто призрак жестокой второй половинки мистера Чоя все еще мог бродить поблизости, подслушивая их разговор.
— Он почти убил меня, несколько раз. Часть меня хочет верить, что он остановился, прежде чем прикончить меня, просто потому, что все еще помнил о любви, которую когда-то питал ко мне. Или, может быть, он просто был слишком пьян, чтобы сделать это, кто знает.
— В этой стране много жертв домашнего насилия, — вмешался Сынмин, его взгляд был жестким, голос твердым, — но вы же не видите, чтобы они ходили вокруг да около, убивая своих мужей или жен зазубренным лезвием. Существовали законы, которые заботились о таких вещах, и я не понимаю почему…
— Я не ожидаю, что вы поймете, директор. Я признаю, что все могло быть улажено лучшим образом, и я бы солгал, если бы сказал вам, что не сожалею о своем решении. Но мне тогда было всего двадцать пять, у меня были шрамы, которые убили бы меня, будь они чуть глубже, и провести все мои последующие жизни, не говоря уже об этой, с этим мужчиной, казалось адом, гораздо более невыносимым, чем то, что я получу, когда наконец встречу свою смерть. Итак, да. Я пришел сюда в поисках помощи до того, как моя Метка стала золотой, и я принял ее, когда ее предложили, без колебаний. Я чувствовал, что у меня не было выбора.
Сынмин сглотнул, его пальцы обхватили ножку собственного бокала, когда дрожь снова пробежала по его мышцам. Рядом с ним он увидел, как Джисон взял свой напиток и сделал маленький глоток, без сомнения надеясь успокоить нервы, которые взвинтил рассказ мистера Чоя. Главный герой этой печальной истории не повернулся, чтобы посмотреть на них, как будто он уже знал, какой будет их реакция — жалость, сочувствие, возможно, отвращение, надежда, печаль.
Сынмин почувствовал все это. И многое другое.
— Если вашу вторую половинку убили из-за того, что он надругался над вами, какова его причина, по которой он пытался убить меня? — Спросил Сынмин, прежде чем смог остановиться, чтобы обдумать свои слова. — Я даже еще не встречался с ним. Я даже не знаю его имени. Все, что я знаю, это то, что он хочет убить меня. Какое преступление я совершил, из-за чего меня заставляют проходить через ад каждый день в течение последних шести лет моей жизни?
— Босс. — Джисон потянулся, чтобы легко взять другую руку Сынмина своей. — Это не твоя ошиб…
— Сихен.
Сынмин растерянно моргнул.
— Что?
— Сихен. - Мистер Чой взглянул на них через плечо. — Это имя вашей второй половинки. Кан Сихен.
— Кан Сихен. — Сынмин несколько раз повторил эти два слова про себя, пытаясь привыкнуть к тому, как они звучат у него во рту, часть его почти надеялась, что он что-то почувствует, какую-то связь, неважно, насколько крошечную или незаметную. Ничего не произошло. Разочарование было единственным, что принесли ему эти слова, а также небольшой прилив удовлетворения от того, что теперь у него было имя для того наброска, который у него уже был.
В отличие от него, Джисон был в восторге от получения этой совершенно новой информации.
— Расскажите нам о нем побольше, — потребовал он, наклоняясь вперед через стойку и, казалось, почти за секунду до того, как подскочить и вытрясти ответы из самого мистера Чоя. — У вас есть его адрес? Вы знаете, сколько Секачей он держит рядом с собой ежедневно? У вас ведь должен быть подробный план его дома? Есть ли у него родственники, близкие друзья или родня?
— Если вам трудно понять мои мотивы убийства моей второй половинки, — перебил мистер Чой, на этот раз его слова предназначались только Сынмину, — для вас будет невозможно понять, почему Сихен такой, какой он есть. Честно говоря, я сам его не понимаю.
— Но вы все еще здесь, — указал Сынмин, — заботитесь о своем клубе даже после того, как все остальные ушли. — Он хотел спросить, где все, но сейчас, казалось, было неподходящее время открывать банку с червями.
— Это не клуб Сихена. Он не заинтересован в управлении подобными заведениями. Nightshade это клуб Сынджэ, и я собираюсь остаться здесь в качестве бармена, потому что именно эту роль мне поручили, когда я пришел сюда просить о помощи. — Прежде чем Сынмин смог указать, возможно, немного жестоко, на то, что Сынджэ мертв уже больше месяца и не собирается приходить проверять, не бездельничает ли он вместо того, чтобы смешивать напитки, мистер Чой поставил последний из пустых стаканов обратно на полку и вернулся к ним. Со вздохом он вытащил табурет из-под стойки и сел прямо напротив них.
— Я не собираюсь оправдывать поведение Сихена, — ясно дал понять мистер Чой с самого начала, — но и извиняться за это я тоже не собираюсь. Это не те вещи, которые я должен делать.
— Тогда что вы должны делать? — Спросил Джисон, явно начиная терять терпение из-за того, что не получил ответа ни на один из своих предыдущих вопросов. — Зачем вы позвали нас сюда? Чтобы рассказать историю своей жизни?
— Технически, я не звал вас сюда. А что касается директора… — Серые глаза мистера Чой снова скользнули по Сынмину, заставляя его снова напрячься, — Я позвал вас сюда только для двух вещей. И первое: отпусти Хван Хенджина. Он через достаточно прошел.
Сынмин сглотнул. Узел, который Хенджину удалось распустить парой поцелуев, снова затянулся в его горле, и, несмотря на то, что уход Хенджина из его жизни разрушил бы все надежды, которые Сынмин оставил в нем, он обнаружил, что отвечает:
— Я не держу Хенджина в заложниках. Он волен уйти… когда захочет.
— Вы знаете, о чем я говорю, директор. — Петля затянулась еще сильнее.
— Я не могу заставить его делать то, чего он не хочет. Поверьте мне… Я пытался.
— Вы явно недостаточно старались. — Резкость в голосе мистера Чоя подорвала большую часть решимости Сынмина, заставив все снова казаться неопределенным. — Этот парень влюблен в вас, я понял это в тот момент, когда увидел вас обоих вместе в тот день.
— Вы узнали меня, не так ли? — Сынмин не мог не спросить. — В тот день, когда я пришел сюда?
— Конечно, я узнал тебя. Может, я и старый, но не настолько слепой. Дело в том, — продолжал мистер Чой, — что Хенджин, несмотря на все, через что он прошел, все еще думает, что все будет хорошо, если он найдет свою вторую половинку.
— Я не его соулмейт.
— Вы не он, но вы тот, в кого он влюблен, и для него это одно и то же. Он сделает все, чтобы уберечь вас от опасности, чтобы вы были счастливы. Вы понимаете, что я пытаюсь сказать?
Сынмин понял. Как он мог не понять? Долгое время он называл Хенджина монстром, высокомерным, зацикленным на себе ублюдком, человеком, опьяненным удовольствиями от денег и убийств. Но эти кирпичики его стены веры медленно, но верно рушились, чем больше времени он проводил с Хенджином, чем больше он узнавал, и, несмотря на все его усилия, тем больше он понимал человека, скрывающегося за этими пустыми взглядами и уверенными ухмылками. Последним ударом по его уверенности в себе стали папки, спрятанные в шкафу его дедушки.
Нет. Может быть, и нет.
Его вера в себя, во все, чему его учили и во что он верил, в тот момент исчезла, но его вера в Хенджина выросла, стрельба достигла интенсивности, которая застала бы врасплох любого, когда Хенджин вытер все его слезы, как будто он было причиной каждого из них. Хенджин был готов отпустить свою вторую половинку, отказаться от шанса на нормальную жизнь, просто чтобы страдать вместе с ним в этой.
И Сынмин, несмотря на то, что может свидетельствовать о его происхождении, не был таким жестоким.
И он собирался это доказать.
С решимостью, ужесточившей его взгляд, он снова посмотрел на мистера Чоя и спросил:
— Что во-вторых?
***
— Разве это не утомляет, так смотреть на меня? У меня болят глаза при одном взгляде на тебя. — Тогда не смотри на меня, — парировал Чан. Даже когда половина его лица покоилась на одной из самых удобных подушек, Хенджин мог легко разглядеть плотно сжатые губы полицейского, без сомнения сдерживающего слово, которое ему было запрещено произносить. Секач. Хенджин понятия не имел, что произошло между Сынмином и его другом-полицейским — его «Чан-и» хеном — что привело к такому раскладу, которая одинаково разочаровала всех присутствующих. За полчаса с момента пробуждения от одного из самых мирных снов в его жизни, все, что он смог сделать, это понять, что ему не особенно нравится находиться в комнате, полной вооруженных полицейских, даже если они были там для его защиты. После столь долгого пребывания в окружении хаоса Секачей, пустота особняка Сынмина поначалу поразила его, как культурный шок в дополнение к смене часовых поясов, но теперь он просто пожалел, что попросил Сынмина перенести его в гостевую спальню, где он мог бы немного отдохнуть. Отдохнуть? Хенджин почти усмехнулся про себя. Об отдыхе не могло быть и речи, когда вокруг него собралась половина полицейского участка, на их лицах застыло постоянное выражение, как будто он лично оскорбил каждого из них тем, что остался в живых. В любой другой день он бы ответил свирепым взглядом — особенно на друга Сынмина, полицейского, который стоял у открытой двери напротив — и, возможно, даже вызвал бы кого—нибудь из них на дуэль — особенно друга-полицейского Сынмина. Но прямо сейчас, даже если он долго держал глаза открытыми, его череп раскалывался от боли, и он закрыл глаза, надеясь немного поспать. О сне, как он понял через пару минут, тоже не могло быть и речи. Прибытие Сынмина, к счастью, спасло его от этого, казалось бы, неопределенного периода бездействия, прежде чем он действительно смог сойти с ума. Бесшумно вошел Сынмин, его внезапное появление в дверях напугало некоторых из более расслабленных полицейских. Если бы перевязанные раны на его спине — и некий настойчивый, грубый врач — не заставили его продолжать лежать на животе, Хенджин определенно бросился бы к нему и притянул в крепкие объятия. Но опять же, если бы он не был ранен, он бы вообще никогда не покинул Сынмина. — Сынмин. — Чан повернулся к нему, его руки опустились по бокам, облегчение охватило его тело, сделав его гораздо более расслабленным, чем это было всего несколько секунд назад. Его пристальный взгляд блуждал по всему телу Сынмина — действие, которое вызвало подергивание мышцы на челюсти Хенджина — когда он спросил: — Ты в порядке? Джисон позвонил мне, чтобы сказать, что ты был в его квартире. Все в порядке? Ты должен был сказать мне, я бы поехал с тобой. Сынмин покачал головой, выдавив на лице натянутую, надеюсь, ободряющую улыбку. — Все в порядке, хен. Я просто зашел к нему из-за Ми… просто кое-что личное. — Он думал, что все было бы проще, если бы он сказал Чану правду, но прямо сейчас было почти невозможно даже встретиться взглядом с его другом. Беззаботным тоном он добавил: — Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Ты же знаешь, что я могу позаботиться о себе, не так ли? — Я знаю, ты можешь позаботиться о себе, — ответил Чан без малейшего колебания, — но ты не обязан. Это вызвало приступ разочарования у Сынмина, этот тихий гнев сквозил в этих словах, но на этот раз он больше не мог отмахиваться от этого как от иррациональной чрезмерной заботы Чана. Если уж на то пошло, он ожидал большего от Чана в этом плане. Больше криков, больше ругани, больше резких слов о том, насколько глупой была идея скрывать от него что-то настолько важное в течение долгих шести лет. Это не было идеей, возразил Сынмин. Не похоже, что он все это спланировал, не похоже, что он хотел сохранить секрет, настолько болезненный, что он пронзал его сердце каждый раз, когда он делал вдох. Ким просто хотел обезопасить всех, вот и все. — Это настоящая причина? — Спросил Чан, заставив Сынмина осознать, насколько бесполезно было лгать тому, кто так хорошо его знал. — Так вот почему ты решил страдать в одиночестве шесть лет, ничего мне не сказав? Весь этот разговор с Чаном был похож на допрос и исповедь, смешанные в одно целое, где половину времени он пытался говорить сквозь стиснутые зубы, а другую половину — сквозь слезы. Тогда они были во второй половине, когда Чан задал ему этот вопрос, и было просто невозможно поднять на него заплаканный взгляд и ответить: — Нет, я… я хотел обезопасить вас всех. Я знал, что если расскажу тебе, ты не успокоишься, пока не поймаешь его, и подвергнешь себя опасности, но мне также было стыдно. — Стыдно? Сынмин кивнул, вытирая тыльной стороной ладони щеки, хотя его слезам, казалось, не было конца. — Вы все знали, как я был взволнован встречей со своей второй половинкой, вы знали, какие планы я строил и какие мечты лелеял. И я был внуком директора SPS. Если бы вы, ребята, знали, что моя вторая половинка пыталась убить меня, вы бы… — Мы бы что, Сынмин? Посмеялись над тобой? Подразнили тебя за твоей спиной и осыпали жалостью, когда ты был рядом? Выгнали тебя из нашей группы друзей? Чего бы ты так боялся, Сынмин? Ты думаешь, мы все еще дети, — Чан грубо махнул рукой в сторону них троих, — которые убежали бы с криками, чтобы на нас не пало твое несчастье? Тебе вообще приходило в голову, что если ты расскажешь нам, через что ты проходишь, мы попытаемся помочь тебе, что мы могли бы захотеть помочь тебе? — Хен. — Минхо бросил быстрый взгляд в сторону Чана, в его непроницаемом взгляде читалось молчаливое предупреждение. — Может быть, тебе стоит перестать кричать на него и дать ему шанс ответить первым. С тех пор в течение следующих десяти-пятнадцати минут это был поединок Чана против Минхо, причем первый, по понятным причинам, указывал, что Минхо не имел права говорить ему молчать, когда он был виноват не меньше Сынмина, если не больше. — Ты знал, ты знал, все о том, через что он проходил, и ты молчал два года. Два гребаных года, Минхо. — Чан выглядел так, словно вот-вот что-нибудь сломает, то ли шею Минхо, то ли дорогую лампу на угловом столике. — В чем причина твоего молчания? Вы заключили с ним какой-то договор о дружбе? — Я дал обещание, — ответил Минхо ледяным тоном перед лицом огня Чана, — и ты знаешь, что я не нарушаю своих обещаний. — К черту твои обещания, Минхо, — парировал Чан. — Ты думаешь, я не знаю, почему ты молчал все это время? Позволь мне сказать тебе. Ты ревнивый маленький засранец, вот почему. Ты всегда был таким. Ты всегда ревновал, когда Сынмин приходил ко мне со своими проблемами, ты всегда пытался вести себя холодно и безразлично, когда Сынмин хотел быть со мной в паре во время всех игр и школьных проектов, ты всегда жаждал быть включенным, хотя и пытался показать, как сильно тебе нравится быть одному. Ты узнал секрет Сынмина, то, о чем даже я не знал, и понял, что это твой шанс блеснуть. Доказать, что на тебя можно положиться. За исключением того, что вместо помощи Сынмину, все, что тебе удалось сделать за последние два года, это утонуть в собственной одержимости, ты, эгоистичный ублюдок. — Чан-и-хен, хватит, — голос Сынмина прервал последние слова Чана, но не раньше, чем они смогли нанести больше урона, чем уже было нанесено. Он не знал, сколько из того, что сказал Чан, было результатом его гнева, а сколько — его собственных, реальных чувств; все, что он знал, это то, что каждое из этих слов причинило боль, возможно, непоправимую. Но в отличие от остальных, Минхо был не из тех, кто так явно проявлял свои эмоции. Его лицо оставалось безразличной маской, глаза затуманены и нечитаемы, и в ответ все, что он сделал, это устало вздохнул. Встав с дивана, он взял свою медицинскую сумку, повернулся к Сынмину и сказал: — Я сейчас ухожу. Уже поздно, а у меня завтра ранняя утренняя смена. С Хенджином сейчас все должно быть в порядке, но если что-нибудь случится, не стесняйся, звони мне. — Минхо-хен, подожди… Минхо развернулся и ушел, исчезнув за углом коридора, который вел к входной двери, а затем разговор между Сынмином и Чаном снова изменился. Еще больше криков, еще больше слов, выдавливаемых сквозь стиснутые зубы, и в конце всего этого еще больше слез. Гнев, застывший во взгляде Чана, без сомнения, был остатком их разговора, но Сынмин не мог не задаться вопросом, насколько он был вызван охраной Хенджина в течение последних нескольких часов. — Чан-и-хен, — сказал теперь Сынмин, его взгляд по собственной воле переместился на спящего Хенджина. — Я думаю, теперь ты можешь вернуться. Уже поздно… и твоим людям, я уверен, нужен отдых. Чан бросил суровый взгляд на других полицейских, которые сопровождали его, увидел их осунувшиеся лица и усталые глаза, прежде чем снова повернуться к Сынмину. — Я останусь с тобой. Сынмин вздохнул. — В этом действительно нет необходимости. Я могу позаботиться о… — Я не оставляю тебя в покое, Сынмин. Это не подлежит обсуждению. — Взгляд Чана один раз метнулся в сторону Хенджина, губы рефлекторно сжались в тонкую линию недовольства, но его глаза немного смягчились, когда они снова нашли Сынмина. — Отдохни, Минни. Мы поговорим о том, что делать дальше завтра. — Он сделал шаг вперед, слегка подняв руки, как будто хотел обхватить ими Сынмина и притянуть его ближе, но затем просто удовлетворил себя, пару раз неловко похлопав его по плечу. — Я прикажу нескольким своим людям охранять особняк. — Хорошо. — А я буду снаружи, в гостиной, — добавил Чан. — Скажи мне, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? — Да, конечно. Чан задержался в дверях еще на несколько секунд, как будто молча ожидая или, возможно, ожидая, что он скажет или сделает что-то еще, но когда Сынмин просто стоял там, засунув пальцы глубоко в карман пальто и уставившись в землю, у Чана не было выбора, кроме как, наконец, уйти. Сынмин поднял глаза, только когда услышал звук удаляющихся шагов, и когда он увидел Чана, идущего по коридору к лестнице с поникшими от усталости плечами, он поймал себя на желании броситься вперед и обнять Чана. Он все еще злился на Чана за то, что тот наговорил Минхо таких вещей, но прямо сейчас объятие Чана все бы исправило. Только тогда до него дошло, что даже после того, как он узнал, какой адской жизнью его заставляли жить, ни один из его друзей детства не подумал обнять его, прежде чем потребовать от него объяснений. Не то чтобы он собирался держать на них зла; Судьбы знали, что он в любом случае заслуживает того, чтобы на него накричали. Вздохнув, он снова повернулся к кровати. И замер, мышцы на секунду полностью застыли, когда он увидел, что Хенджин проснулся и наблюдает за ним. Хван Хенджин. Секач. Нет. Сынмин немедленно отбросил эту мысль. Хван Хенджин. Человек, который признался ему в любви несколько часов назад, человек, которого Сынмин любил целовать так сильно, что до сих пор чувствовал покалывание на губах, человек, которому удалось расшифровать и привести в порядок каждую его мысль теплым взглядом. Человек, которого он любит — Сынмин отбросил и эту мысль. Нет. НЕТ. Несколько долгих секунд, застыв у двери, Сынмин беспокоился, что за все это время ему потребовалось пойти к Феликсу и Чанбину, пойти к Джисону, навестить Nightshade, чтобы высадить Джисона, а затем вернуться сюда, Хенджин, возможно, передумал. Возможно, после минутного размышления решил, что все, что он чувствовал к Сынмину, на самом деле должно быть побочным эффектом всех лекарств, текущих в его венах, и всей крови, которую он потерял. Возможно, он даже вспомнил еще раз, кем был Сынмин и почему он так сильно ненавидел его в первую очередь. Возможно, тогда бы понял, что выбор возможной смерти рядом с кем-то, кого он ненавидел, может быть неправильным поступком. Возможно, некоторое время разлуки придало бы Хенджину немного здравого смысла. Но затем, вопреки ожиданиям и страхам Сынмина, Хенджин просто протянул к нему руку, и легкая усмешка появилась на его лице. — Иди сюда, принцесса. Сынмин усмехнулся, закатив глаза, чтобы скрыть охватившее его облегчение. Одна из вещей, которую он ненавидел больше всего, это когда ему указывали, что делать, но, несмотря на это, его тело инстинктивно двинулось к Хенджину, желание быть ближе было настолько сильным, что оно пересилило и отбросило все идеалы, которые он выстроил для себя. Вскоре он обнаружил, что сидит на кровати рядом с Хенджином, отслеживая состояние его забинтованной спины и синяков, разбросанных по лицу, медленным, оценивающим взглядом. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, когда его осмотр закончился и ничего подозрительного обнаружено не было. — Ты чувствуешь себя… лучше? — На самом деле совсем наоборот. Такое чувство, что кто-то разрывает все мое тело на две части изнутри. — За этими словами последовал тихий смешок, звук быстро растворился в болезненном вздрагивании. — Не беспокойся об этом, — тем не менее добавил Хенджин. — Мне нужно полностью развалиться, чтобы зажить правильно, по крайней мере, так сказал врач, когда ему пришлось снова сломать мне кость в голени, потому что она неправильно срослась. — У тебя была сломана кость? — Сынмин, насколько он мог вспомнить, никогда даже не вывихивал лодыжку. Идея сломать кость намеренно казалась слишком болезненной, чтобы быть правдой. — У меня была не одна сломанная кость, а несколько, — поправил Хенджин, по какой-то причине немного гордясь этим. — Сынджэ-хен пытался научить меня покорять высоты. Я должен был подойти к окну на втором этаже, открыть защелку и проскользнуть внутрь. Я подошел к окну, повозился с задвижкой и повисел на карнизе добрую минуту, прежде чем поскользнулся и упал прямо на бетон внизу. Сломал все три кости в лодыжке и две в запястье. Так вот почему, не беспокойся об этом. — Уголок рта Хенджина приподнялся в ухмылке. — У меня большой опыт в обращении с такой болью. Я бы хотел, чтобы у тебя не было такого опыта, даже самого маленького. Сынмин прикусил губу, сдерживая эти слова, потому что какое право он имел их произносить? Какое право он имел утешать Хенджина или спрашивать его, как у него дела? С того момента, как он раскрыл правду о своем дедушке, чувство вины охватило его, как чума, от которой нет лекарства, кроме смерти, и даже эхо признания Хенджина — обещание, заключенное в них, — не смогло сделать ситуацию лучше. Сынмин боялся, что ему никогда не станет лучше. — Хэй. — Хенджин потянулся к руке Сынмина, очевидно поняв, что вместо того, чтобы заставить его улыбнуться, как он ожидал, его история только сделала его печальнее. Как только их пальцы соприкоснулись, Сынмин сразу напрягся и отдернул руку. Это было больно, и еще больнее из-за того, насколько незаметным было это действие. — Твои пальцы дрожат, — отметил Хенджин более мягким голосом, несмотря на непрерывный поток «что изменилось? что изменилось? что изменилось?», промелькнувший у него в голове. — Ты в порядке? — Да, я в порядке. — Сынмин крепко сцепил пальцы на коленях. Дрожь началась в тот момент, когда он открыл файл Хенджина и пришел к этому ужасному осознанию, и с тех пор она не прекращалась. Его тело как будто сигнализировало, что больше не может с этим справляться. — Тебя не было довольно долго. Все в порядке? — Да. — Сынмин был благодарен за смену темы, хотя разглашать подробности своей внезапной вылазки было тем, чего он никогда бы не сделал. — Я только зашел к Джисону. Он казался немного расстроенным из-за того, что я держал все это в секрете от него, я подумал, что будет лучше, если объясню все лично. — Ты пошел один? — Да. — Сынмин бросил быстрый понимающий взгляд в сторону Хенджина. — Ты тоже собираешься начать читать мне нотации о том, как опасно было выходить одному ночью? — Нет, — Хван покачал головой, на короткую секунду по его лицу пробежала болезненная гримаса. — Я бы больше испугался человека, который попытается напасть на тебя, особенно когда с тобой твой Bowie. — И где бы я хранил нож Bowie? В кармане моего пальто, где это насторожило бы каждого полицейского и гражданского в радиусе вытянутой руки от меня? — Сынмин усмехнулся, засовывая руки в карманы своего пальто. — Я просто беру свой пистолет с собой, когда выхожу на улицу. Он легкий, маленький, и тот, которым я пользуюсь, идеально ложится в руку. Когда-то мне очень нравился мой Bowie, — Сынмин задумчиво наклонил голову, вспоминая время, когда он практиковался в стрельбе ножом по мишеням на заднем дворе: — но он создает много беспорядка, особенно если ты не получаешь чистый порез с первого раза. Я все еще люблю своего Bowie, хотя и по сентиментальным причинам, — добавил он, пожав плечами. — Я бы хотел, чтобы ты этого не делал. Сынмин повернулся, чтобы посмотреть на Хенджина, у которого было странное выражение лица, которое нельзя было назвать прямым. — Чего я не делал? — Так сильно любил этого Bowie. Сынмин открыл рот, готовый объяснить, что нож, которым он так дорожил, был первым оружием, с которым он тренировался, но медленно закрыл его снова, когда понял, для чего именно все это время использовал этот охотничий нож. Чтобы убивать Секачей, а их было больше сотни. Он не сожалел о спасении собственной жизни, но теперь, когда перед ним открылась вся правда, он не мог не задаться вопросом — скольких из этих Секачей Хенджин знал лично, как Чон-хена, как Сынджэ-хена? Сколько из этих Секачей несли на себе груз своего недоброго прошлого, как мистер Чой? Скольких из этих Секачей довели до таких экстремальных поступков из-за его дедушки, из-за всего мира? — Мне жаль, — сказал он через некоторое время, не в силах больше смотреть Хенджину в глаза. — Это было необдуманно с моей стороны. — Я не это имел в виду. — Со вздохом Хенджин заставил себя принять сидячее положение, действие, которое когда-то было для него таким же легким, как дыхание, но теперь вызвало капельки пота на его лбу. Если бы не Сынмин, который немедленно подошел, чтобы помочь ему подняться, он бы сдался и снова уткнулся лицом в подушку. Бормотание «спасибо», за которым последовал быстрый глоток воды, которую передал ему Сынмин, и вскоре Хенджин обнаружил, что его дыхание выровнялось. Учитывая все раны, украшавшие его спину, о том, чтобы прислониться к изголовью кровати, не могло быть и речи, и поэтому Хенджин обнаружил, что сидит, скрестив ноги, на кровати рядом с Сынмином, выпрямив спину и улыбаясь, как будто это не самая неудобная поза на свете. — Я просто хотел бы, — начал Хенджин объяснять свое предыдущее заявление, прежде чем у Сынмина была возможность сказать ему лечь и отдохнуть, — чтобы нож Bowie не был тем, что ты любил. Он тебе не подходит. — Мне это не подходит? — Поскольку Хенджин был так склонен к объяснениям, Сынмин мог бы также послушать — и выразить свое неудовольствие. — Это не так, — подтвердил Хенджин. — Как и «пистолет», или снайперская винтовка, или любое другое оружие, которое ты предпочитаешь использовать. Насилие тебе не идет, принцесса. Не пойми меня неправильно, ты хороший боец, — добавил он, когда на лице Сынмина отразилась хмурость, — и я не сомневаюсь, что ты можешь неплохо постоять за себя против нескольких противников. В конце концов, я своими глазами видел, как ты практически уничтожил всех этих Секачей в Nightshade, но… Я чувствую, что это не тот, кто ты есть. Я чувствую, что это не то, кем ты хочешь быть. — Как ты можешь быть так уверен? — спросил Сынмин. — Я был директором SPS шесть лет, я убил сто двадцать четыре Секача за это время, так, как ты можешь быть таким увереным, что это насилие мне не подходит? Убивать — единственное, что я умею делать, только в этом я хорош. — Это неправда, — ответил Хенджин без малейшего колебания. Сынмин почти надеялся, что если выложить это так прямо, возможно, это образумит Хенджина, заставит его сжаться от отвращения, ему будет легче отпустить. Но если судить по спокойному, уверенному выражению лица Хвана, количество убийств Сынмина, очевидно, не повлияло. — Ты хорош во многих других вещах, — продолжил Хенджин и, к большому удивлению Сынмина, начал подсчитывать их на пальцах. — Ты хорошо готовишь — иначе я бы не ел эти объедки каждый день. Ты хорош в уборке — я никогда не видел, чтобы в таком большом особняке все время было так безупречно чисто. Ты хорош в дизайнерстве — Я имею в виду, кому вообще придет в голову поставить S-образный диван в гостиной вместо обычного… — Ты смеешься надо мной? Хенджин опустил руку на колени, на его лице появилась мягкая улыбка. — Похоже, что я смеюсь над тобой? — Так и есть. Ты буквально говоришь так, будто я горничная или что-то в этом роде. — Теперь, когда я думаю об этом, — Хенджин наклонил голову, в его взгляде появился веселый блеск, когда он пробежался по фигуре Сынмина, — ты бы не так уж плохо смотрелся в наряде горничной. Гнев мгновенно вспыхнул внутри Сынмина: — Если бы ты еще не был ранен, клянусь, я бы… Остальная часть угрозы Сынмина вылетела наружу, когда Хенджин внезапно немного наклонился вперед, на его губах появилась довольная улыбка, когда он окинул лицо Сынмина оценивающим взглядом, и Ким обнаружил, что его дыхание рефлекторно сбилось из-за их внезапной близости. — Что? — Спросил он, его голос был намного более хриплым, чем за минуту до этого, и рассеянно облизнул губы. Он понял, насколько глупым было это действие, когда взгляд Хенджина на мгновение опустился к нему. — Это, — ответил Хенджин, снова поднимая глаза, чтобы встретиться со взглядом Сынмина. — Это тебе подходит гораздо больше. — Угрожать тебе? — Спросил Ким, сжимая пальцы в карманах, чтобы они не потянулись к Хенджину. Они были так близко, что могли коснуться друг друга, если бы захотели. — Ты только что сказал мне, что насилие мне не подходит. — Не насилие. Это. Этот огонь, который горит в твоих глазах всякий раз, когда ты говоришь о чем-то, чем ты увлечен. Этот взгляд тебе подходит. — Хенджин отклонился назад, принимая ту сгорбленную позу, которую у него не было выбора, кроме как принять на данный момент. Пожав плечами, он добавил: — Тебе просто нужно выяснить, чем ты на самом деле увлечен, что заставляет сиять твои красивые карие глаза… кроме угроз мне, конечно. Я помогу тебе. Сынмин усмехнулся, отводя взгляд. Хенджин снова говорил так, как будто у них было много времени, чтобы проводить его вместе, как будто они могли позволить себе роскошь забыть обо всем и обо всех остальных и вместе разобраться в своих индивидуальных увлечениях, как будто у них когда-нибудь могла быть нормальная жизнь. Что ж, по крайней мере, у Хенджина была бы нормальная жизнь. Сынмин собирался позаботиться об этом. Его пальцы рассеянно провели по краям сложенного листа бумаги, засунутого в один из карманов его пальто. Вторая вещь, о которой мистер Чой хотел с ним поговорить. Старый бармен посоветовал ему выбросить эту бумажку, чтобы кто-нибудь о ней не узнал, но даже несмотря на то, что Сынмин прочитал ее содержание, возможно, более сотни раз и запомнил эти две строчки, он не мог заставить себя выбросить ее. В конце концов, эта бумажка в его кармане была напоминанием обо всех долгах, которые ему нужно было вернуть, и у него было чувство, что если она исчезнет, то исчезнет и его цель, которую ему удалось найти спустя столько времени. — Звучит заманчиво, — тем не менее сказал он, натянуто улыбаясь Хенджину. — Теперь я позволю тебе отдохнуть. Я зайду утром; Минхо хен сказал мне дать тебе обезболивающее… Хенджин протянул руку и схватил его за запястье, заставив слова и тело Сынмина внезапно остановиться, как только он сделал движение, чтобы встать. — Не уходи, — сказал Хенджин, его слова были достаточно мягкими, чтобы превратить это требование в просьбу. — Переспи со мной… сегодня. — Че… что? — Я имею в виду, я просто… — Хенджин снова выглядел нервным, что делало ситуацию гораздо более панической, чем она была на самом деле. Он отпустил руку Сынмина и отодвинулся на кровати, насколько позволяли ее размеры, и наклонился, чтобы похлопать по освобожденному месту. — Просто поспать здесь сегодня ночью? Со мной? Взгляд Сынмина, все еще немного расширившийся от шока, блуждал взад-вперед между Хенджином и почти пустой кроватью. Случайно в его мозгу всплыл образ той ночи, произошедшей много недель назад, когда Хенджин потребовал у него ночь в обмен на помощь. Он все еще мог довольно живо вспомнить, как сильно ему тогда не нравилась мысль о том, что к нему прикасаются, как он был напуган внутри, что Хенджин может что-то с ним сделать, как он был смущен, когда пьяный Хенджин начал рассказывать ему сказку. Эта ситуация не могла быть более похожей и в то же время… не могла быть более разной. — Хорошо. — Сынмин кивнул, медленно, вдумчиво, хотя его решение уже было принято. — Но только если ты расскажешь мне историю. — Историю? — Угу. — Сынмин снова кивнул, снял пальто и положил его на комод у кровати. Газета согласилась с этим, и, по крайней мере, на ту ночь Сынмин позволил себе освободиться от бремени, которое он сейчас нес. Всего на одну ночь. — История, которую ты рассказал мне той ночью, — объяснил он, снова поворачиваясь к Хенджину, — о Дне и Ночи. — Я рассказал тебе историю? — Хенджин все еще казался смущенным. — Когда? — В ту ночь, когда ты… — начал Сынмин, но затем снова закрыл рот. Покачав головой, он лег на кровать, держась как можно ближе к краю, и закрыл глаза. — Забудь об этом, просто ложись спать. — Сынмин понял, насколько он на самом деле устал, только после того, как лег на такую кровать, проведя последние две ночи в беготне. Матрас прогнулся, когда Хенджин устроился в постели рядом с ним, и, натянув одеяло, чтобы укрыться, Сынмин повернулся, чтобы посмотреть на него. — Ты действительно не помнишь? — Не помню что? — Хенджин наклонился, чтобы схватиться за край одеяла, и Сынмин подвинулся вперед, чтобы помочь ему натянуть его на себя. «Он раненый человек», повторял Ким в своей голове, как будто молча пытался убедить Судьбу, которая, возможно, наблюдает за ним, нарушить обещание, которое он дал мистеру Чой, обещание, которое он дал сам. — Ту историю, которую ты мне рассказал? — спросил Сынмин. Расстояние между их телами теперь было намного меньше, и оно только уменьшилось еще больше, когда Хенджин придвинулся к нему, подперев голову локтем. — Я действительно помню эту историю, — сказал он, — Я просто не помню, чтобы рассказывал тебе эту историю. — Тогда это такая же веская причина, как и любая другая, рассказать это снова, — сказал Сынмин, слегка прикусив губы, прежде чем неуверенно добавить: — Не так ли? — Да, это веская причина. — Хенджин положил другую руку на пространство между ними, и Сынмину пришлось сжать пальцы в кулаки, поскольку желание протянуть руку и прикоснуться, почувствовать это тепло на своей коже снова охватило его. — Итак. День и Ночь. — Угу. — Сынмин переключил свое внимание на Хенджина. Чуть более неуверенным голосом он спросил: — Тебе не больно? — Что не больно? — Смотреть на меня, зная, кто я, зная, что я сделал? — Тебе больно, — спросил его в ответ Хенджин, — смотреть на меня, зная, что я сделал, зная, кто я? — Это так. — Сынмин не знал, откуда взялись его слова, как его слова сорвались с языка; он просто знал, что это принесло… облегчение. Успокоение. — Это очень больно, но не по тем причинам, о которых ты думаешь. И, несмотря на то, что это так больно, я… я не могу отвести от тебя взгляд… и я не могу перестать думать о тебе. Глаза Хенджина немного расширились, его рот открывался и закрывался так, что он напоминал рыбу, вытащенную из воды, и только этот образ вызвал улыбку на лице Сынмина. Нежный, мимолетный и хрупкий, как будто ему было суждено исчезнуть в следующий момент. Ощущение того, как его губы изгибаются в подобной улыбке, было чуждым даже ему самому, но когда Хенджин прошептал: «вот он», как будто он приветствовал старого друга… «вот ты где, я скучал по тебе» — тогда Сынмин почти поверил словам Хенджина: возможно, насилие на самом деле ему совсем не подходило. Это не устроило ни одного из них. Сынмин обвел взглядом все лицо Хенджина, от пореза на лбу до темнеющего синяка возле уголка губ и обратно к этим глазам. Так темно и в то же время… так ярко. Он сглотнул, подавляя желание сделать что-нибудь сомнительное и крайне неподобающее раненому человеку. Но, похоже, пострадавший парень, о котором идет речь, без колебаний поддался тем же побуждениям. — Можно я тебя обниму? Теперь настала очередь Сынмина широко распахнуть глаза. У него тут же перехватило дыхание, когда его разум боролся между желанием сдаться и сдерживанием. Однако то ночное время, казалось, действительно обладало какой-то потусторонней магией, чем-то, что уменьшало все проблемы мира до такой степени, что их больше нельзя было воспринимать, и делало все остальное мягким и туманным. Более волшебным, более возможным. Вскоре он обнаружил, что выдавливает мягкое «да» из своего сжатого горла. Когда рука Хенджина обвилась вокруг его талии, вздох облегчения, сорвавшийся с губ Сынмина, смешался со вздохом самого Хвана. Лежать на одной кровати, как сейчас, должно было иметь большое значение, но Хенджин не воспринимал это как таковое. Его рука была слегка обвита вокруг талии Сынмина, небрежно, как будто такой сон после долгого дня был обычным делом для них обоих. Как будто он хотел, чтобы так было и впредь. И когда Хенджин положил голову на ту же подушку и придвинулся к нему поближе, слезы навернулись в уголках глаз Сынмина от того, как сильно он хотел, чтобы это тоже стало обычным явлением. Вечным явлением. Он повернулся, чтобы посмотреть на него, но, в отличие от прошлого раза, Хенджин уже закрыл глаза, глубоко дыша, и, к удивлению Сынмина, он действительно начал рассказывать эту историю снова. День и Ночь. Карие глаза с янтарными крапинками, темные глаза, которые все находили жуткими. Родственные души, разлученные судьбой. Это дало Сынмину возможность сосредоточиться на чем-то, вместо руки, обнимающей его за талию, и покалывания, пробегающего по его собственным губам всякий раз, когда он смотрел на то, как рот Хенджина двигается и издает звуки, которые с каждой секундой становились все менее и менее слышными. Его взгляд пару раз метнулся к пальто, висящему на комоде, к правому карману, где его ждал сложенный листок бумаги, но он отвернулся от него, решив вместо этого сосредоточиться на Хенджине. Всего на одну ночь, пообещал он себе. Только на эту одну ночь. Его сердцебиение замедлилось до более спокойного, ровного ритма, когда он придвинулся немного ближе и положил голову Хенджина на изгиб своего плеча. Позволяя Хенджину всегда засыпать во время рассказа истории. Или, возможно, на этот раз виноват Сынмин, поскольку он попросил рассказать историю в такое неурочное время? В любом случае, было все еще около половины пятого утра, и рассвет еще не пробился над горизонтом и не окрасил все вокруг в золотой цвет. Это считалось спокойным часом, не похожим ни на какой другой, и Сынмин позволил почувствовать себя частью этого. Здесь, в коконе в объятиях Хенджина, с теплым дыханием, которое ровным движением касалось его кожи, он мог почти притвориться, что этот момент — все, из чего они состоят. Никакого темного прошлого, никакого неопределенного будущего. Он почти мог притвориться, что он просто человек по имени Ким Сынмин, засыпающий с человеком по имени Хван Хенджин, и больше всего в его жизни беспокоило, было ли то, что он чувствовал к Хенджину, глубокой любовью или неестественной похотью. Возможно, у него были близкие друзья, которые помогли бы ему разобраться с этим завтра, возможно, они даже помогли бы ему сделать предложение, если бы оказалось, что первое. Возможно, они даже подтолкнули бы его к тому, чтобы «просто переспать с ним один раз и забыть об этом», если бы оказалось последнее. Эта мысль заставила Сынмина улыбнуться, даже когда жар пробежал по его затылку. «Ты мечтатель, Минни», его мать часто замечала, часто ероша его волосы в процессе, «всегда придумывает невероятные истории.» Учитывая, насколько надуманными были текущие мысли Сынмина, его мать не ошиблась. Со вздохом он протянул руку и провел дрожащими пальцами по волосам Хенджина, стараясь не коснуться неглубокой раны на затылке. Его ударили чем-то тупым, заключил Минхо после быстрого осмотра. Слава Судьбе, удар был недостаточно глубоким, чтобы что-то повредить. Спасибо Судьбам. Судьбам? Судьбы не болели за них — в этом Сынмин был уверен. Он пошевелился, поворачиваясь, чтобы полностью взглянуть на лицо спящего Хенджина. Порез на лбу, темнеющий синяк возле губ, белые повязки, покрывающие верхнюю половину его тела. Каждый взгляд на изуродованное тело Хенджина лишал Сынмина доли веры в тех, кто все это затеял, и теперь ее больше нигде не было. — На этот раз, — прошептал он, — я защищу тебя любой ценой.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!