Вернутся к фанфику
36. Ты заставляешь меня хотеть жить.
8 марта 2025, 23:08Минхо понятия не имел, как он оказался здесь, перед квартирой Джисона.
В коридоре было совершенно тихо, жители квартир, расположенных по всей его длине (включая ту, перед которой он стоял), без сомнения, завернулись в теплые одеяла и погрузились в муки тяжелого, мирного сна. Как обычно, как и подобает в такой час. Словно в опровержение этого утверждения, где-то за коридором хлопнула дверь, сразу же последовал слабый взрыв хихиканья, а затем, за торопливым топотом ног, снова воцарилась тишина. На этот раз все было более напряженно, как будто в комнате стало слишком темно после того, как в ней погасили весь свет, и когда он переступил с ноги на ногу, скрип его кроссовок по кафельному полу казался неожиданно — и неловко — громким. Только урод, брошенный любовник или мстительный бывший мог стоять перед чьей-то квартирой в такой час, — казалось, говорила тишина вокруг, и Минхо понятия не имел, к какой из этих трех категорий он принадлежал.
Не первая. Определенно не первая.
Он пришел сюда, рассуждал Ли, глядя на наклейку с сердечком на входной двери Джисона, только потому, что это был рефлекс, привычка. Да. Да, именно так. Когда он только решил всерьез добиться Джисона, то провел немало времени, просматривая сообщения на форумах знакомств с назойливыми, но довольно полезными заголовками вроде «Сделать ли мне первый шаг снова или подождать?» и листая журнальные статьи, в которых утверждалось, что он знает, как «заставить их вернуться еще раз». Один из таких ресурсов — он не мог вспомнить, журнал это был или форум, — совершенно четко указывал на один-единственный факт: людям нравится, когда потенциальный партнер уделяет им время. Это заставляло их чувствовать, что их любят, что о них заботятся, что увеличивало шансы на близость — а Минхо, честно говоря, только этого и ждал. И вот, вместо того чтобы после смены сразу ехать в свою квартиру и заваливаться лицом на кровать, он стал приходить к Джисону. Поначалу это было похоже на рутинную работу, и пару раз Минхо чуть было не написал Джисону сообщение: «Я не смогу сегодня прийти. Слишком устал. Извини. Береги себя.»
Но каким-то образом, по какой-то причине, со временем это превратилось из тяжелой рутины, которой он заставлял себя придерживаться, в регулярную, естественную привычку, вроде чтения книги поздно вечером, чтобы успокоиться и расслабить чувства. Джисон всегда приветствовал его ослепительной улыбкой, слегка запыхавшись, как будто он бежал вприпрыжку, чтобы открыть дверь, и сразу же начинал говорить, спрашивая его о том, как прошел его день в больнице — Шеф снова дал тебе много работы сегодня? Я думаю, тебе следует подать на трудовую эксплуатацию — прежде чем рассказывать, как прошла его собственная — Я думаю, мистер Ян из Юридического ненавидит меня. По какой-то причине он всегда косится на меня.
Тишина и покой — вот что предпочитал Минхо после долгого дня, проведенного в больнице, где в дверь его кабинета постоянно кто-то стучал, а стоило ему выйти, как по громкоговорителям в коридоре всегда что-то объявляли, кто-то стонал и плакал, кто-то паниковал. Бесконечная болтовня Джисона должна была казаться ему сверлом в голове — поначалу так оно и было, но со временем, как и его отношение к этим поздним визитам, она тоже изменилась, превратившись из раздражающей в успокаивающую. Из того, о чем он когда-то молился, чтобы это поскорее закончилось, оно превратилось в то, что он никогда не хотел заканчивать и даже стал ждать с нетерпением.
Влюбиться в Джисона было бы не так уж плохо. Эти слова не раз всплывали в голове Минхо, когда он ловил себя на том, что слишком сильно смеется над чем-то, что сказал Джисон, или слишком серьезно относится к выбору цвета стен в спальне Джисона, как будто он украшал свой собственный дом. Но влюбиться в кого-то — это не просто сплетничать о работе за поздними ужинами или выбирать новую занавеску (он все еще не мог понять, зачем кому-то понадобились прозрачные занавески на окно; они практически бесполезны для защиты от солнечного света). Влюбиться в кого-то было тяжелой работой, а оставаться влюбленным было еще труднее. Это потребовало бы от него заботы, быть рядом с кем-то, даже когда им было хуже всего, быть самоотверженным, и, как напомнил ему сегодня Чан, Минхо был совсем не таким.
Эгоистичный ублюдок. Маленький ревнивый засранец.
Разве можно было злиться из-за того, что было правдой?
Минхо не мог сказать. Ведь он ничего не чувствовал.
Он и сейчас ничего не чувствовал, стоя на пороге дома Джисона, и именно это нечувствие побудило его протянуть руку и позвонить в дверь. По крайней мере, с Джисоном он хоть что-то чувствовал.
До его ушей донеслось слабое эхо — звук доносился откуда-то изнутри квартиры, но торопливых шагов не последовало. В этой невыносимой тишине прошло несколько минут, прежде чем он снова позвонил в дверь. И еще раз. И еще раз. И…
Дверь распахнулась с шестой попытки, и вдруг Минхо обнаружил себя на грани убийства очень сонным и очень злым Джисоном. Если агент SPS и был удивлен этим визитом, то никак этого не показал.
Минхо все еще держал одну руку поднятой, пальцы замерли на полпути к дверному звонку, и поэтому он решил использовать ее с пользой. Он слегка неловко помахал ею Джисону.
— Привет. Ты спал?
— Сейчас, блять, четыре утра, — процедил Джисон сквозь стиснутые зубы, его хватка на ручке усилилась до невозможной степени. — А что, по-твоему, я делал вместо этого?
— О. — Минхо опустил руку. — Я не думал, что уже так поздно.
Это был явно не правильный ответ, потому что все, что он получил взамен, это раздраженное закатывание глаз, презрительную усмешку, и в довершение всего, дверь чуть не захлопнулась у него перед носом. Джисон почти преуспел бы, если бы Минхо вовремя не крикнул «Подожди» и не рискнул отрубить себе руки, протягивая их, чтобы остановить его.
— Подожди, Джисон! — сказал он: — Я должен… должен кое-что сказать… тебе.
— Ну, тогда говори быстро и тихо. — Джисон бросил быстрый взгляд на другие закрытые двери дальше по коридору, прежде чем снова уставиться на Минхо. — В отличие от тебя, Доктор Ли, нормальные люди обычно спят в это время, а не появляются на пороге чужих домов, как гребаные уроды.
Тот факт, что его отнесли в первую категорию ночных посетителей, даже не приходил Минхо в голову. Он был слишком занят, хихикая над чем-то совершенно другим.
— Доктор Ли? — Он прижал руку ко рту, чтобы сдержать очередную порцию смешков, которые, тем не менее, вырвались наружу. Насколько он мог судить, у этого неожиданного, нехарактерного смеха вообще не было определенного источника. Он знал только одно: — Это так забавно, когда ты называешь меня «Доктором Ли». Никто не называет меня так и даже когда они это делают, я никогда не нахожу это смешным, поверь мне.
Морщина углубилась в центре лба Джисона, замешательство и раздражение смешались в равной мере: он задавался вопросом, действительно ли его слова были такими забавными, или Минхо намеренно пытался поиздеваться над ним. Даже если это было последнее, Минхо не высмеивал людей, хихикая из-за тембра их голоса; он критиковал их рацион и режим сна. Все еще хмурясь, Джисон сделал шаг вперед, и смех Минхо медленно затих, когда расстояние между ними немного сократилось. Совсем немного — они все еще стояли по обе стороны от дверного проема — но достаточно близко, чтобы Минхо мог видеть засохшую струйку слюны, свисающую из уголка рта Джисона. Минхо увидел, как он сморщился, когда Джисон сделал глубокий вдох и понюхал его. Его мысли улетучились, оставив в голове пустоту, кроме рта Джисона.
Он хотел поцеловать Джисона. Он очень, очень хотел поцеловать Джисона. С прошлой ночи — а ведь прошел всего лишь день — он думал только о том, как Джисон целовал его и прикасался к нему (сейчас его разум, казалось, начисто забыл о том, что через несколько часов после этого Хан ударил его прямо в лицо). Прежде чем Минхо успел снова совершить что-то непростительное и неуместное, Джисон отпрянул от него, шокированно прикрыв рот рукой.
— О боже, ты пьян! — прошептал он, его безумный взгляд пробежался по всему лицу Минхо. — Почему ты пьяный?
— Я не пьян, — ответил Минхо, просто пожав плечами.
— От тебя пахнет так, словно ты принял ванну с алкоголем или что-то в этом роде!
Это должно было быть преувеличением. Если бы это было так, — чуть было не заметил Минхо, — то Джисон уловил бы запах сразу, как только открыл дверь, а не после того, как подошел к нему так близко. Тем не менее Минхо подчинился и быстро понюхал свой воротник. Он ничем не пах.
— Это всего лишь мой одеколон, — сказал он со всей серьезностью. — Я купил это в магазине, когда-то давно.
— Какой магазин? — Потребовал ответа Джисон, скрестив руки на груди. Минхо заметил блеск чего-то серебряного, вместо ожидаемого золотого, но прежде чем он успел попросить посмотреть еще раз, Джисон снова спросил его: — Какой магазин, Минхо-хен?
Минхо попытался подумать, пытался вспомнить, хотя бы для того, чтобы покончить с этим абсурдным допросом и перевести разговор на что-то важное, например, почему Джисон носил кольцо поверх своей золотой Метки. Но как бы он ни ломал голову, все, что выходило, было:
— Я не… я действительно не помню. Правда, некоторое время назад я купил новый одеколон.
— Этот одеколон выпускался в зеленом флаконе?
— Так и было. — Минхо кивнул, когда к нему вернулись обрывки воспоминаний. — Оно было в длинной узкой бутылке, — он указал руками точную форму и размер, — и зеленым. Искрящийся зеленый. Но… откуда ты это знаешь?
Джисон резко выдохнул через нос, так плотно сжав губы, что они, казалось, почти исчезли в тускло освещенном коридоре.
— Ты помнишь, где твоя квартира? Ты помнишь, где ты живешь?
— Да, помню. Это чуть дальше по кварталу, налево и…
— Ну, тогда иди к себе в свою квартиру и пей одеколон, сколько хочешь. Тебе здесь не рады.
Джисон попытался захлопнуть дверь, второй раз за ночь, но Минхо остановил его — снова — протянув руку и прижав ладонь прямо к металлической поверхности. Пальцы другой его руки крепко вцепились в дверной косяк, отчего казалось, что он пытается силой ворваться внутрь, хотя, когда он заговорил, его тон был каким угодно, только не решительным.
— Джисон, подожди, — сказал он. — Мне нужно кое-что тебе сказать.
— Что? О чем, черт возьми, ты хочешь поговорить? — Тонкая нить терпения, за которую Джисон держался последние несколько минут, немного лопалась с каждым произнесенным им словом и ошарашенным взглядом. — Что, черт возьми, такого важного, что тебе пришлось появиться на моем пороге в гребаные четыре утра, пьяным? Знаешь, — он отпустил дверную ручку и снова скрестил руки на груди, — мне надоело твое дерьмо, и я устал тебя слушать. Ты уже достаточно наговорил, а я достаточно наслушался. Между нами больше не будет ни слушаний, ни разговоров. — Сделав еще один глубокий вдох, он кивнул в сторону ближайшего конца коридора. — Уходи.
Минхо не ушел. Но он убрал руки от двери и сделал осторожный шаг назад, снова возвращая себя к исходной точке.
— Джисон, я… — Он облизал губы, неуверенный в том, как продолжить, когда ему недвусмысленно сказали, что слова будут бесполезны. Какая сила осталась бы у человека, если бы у него отняли самое важное, что позволяло ему выражать себя без ограничений? Слова обладали силой, и, по словам нескольких пациентов, его слова тоже обладали силой — успокаивающие, обнадеживающие, такие, что заставляли любую проблему казаться незначительной, разрешимой, решаемой. Излечимой. Часть его знала, что он может вылечить эту гноящуюся рану между ними обоими, но было трудно что-либо вылечить, когда он даже не знал, как должен выглядеть конечный результат.
Если бы Джисон решил послушать, что бы он вообще сказал?
Он просто хотел поцеловать Джисона, быть рядом с ним, слушать его разговоры и признаваться, что всегда думал о смерти, но с появлением Джисона эти мысли исчезли. Он больше не перегибался через перила балконов и террас, прикидывая расстояние между собой и смертью. Неужели этого недостаточно, чтобы разрешить ему остаться? Ему нужно было понять, что он чувствует: то, что чувствует Джисон, потому что он его суженый, или он чувствует к нему что-то такое, чего он сам никогда не испытывал?
Так ли необходимо было говорить «Я люблю тебя»? Может, просто сказать «Ты заставляешь меня хотеть жить» было бы недостаточно?
Минхо не знал. И поэтому все, что он мог сказать, было:
— Я не знаю, что сказать. Я даже не знаю, почему прямо сейчас я здесь, в твоей квартире. Завтра у меня ранняя утренняя смена. Я должен был ехать прямо к себе домой, досмотреть это дурацкое реалити-шоу, которое я смотрю по телевизору, и открыть упаковку картофельных вафель, которые я берег все это время. Предполагалось, что я также закажу большую пиццу и получу в свой организм столько углеводов, что это утомит и мне не придется думать о почему я не могу перестать думать о том, что сказал Чан. У меня был правильный план, когда я покидал дом Сынмина, и теперь я даже не знаю, где он пошел не так.
Эффект от этих слов был отчетливо виден. Толика раздражения соскользнула с лица Джисона, обнажив оттенок нерешительности, который все еще появлялся каждый раз, когда речь заходила о Минхо, особенно когда его взгляд опускался к уголку рта Минхо. В тусклом свете коридора это все время казалось почти незаметным, но теперь он мог ясно видеть это: потемневший синяк, который оставил после себя его гнев. Джисон сглотнул, балансируя на тонкой грани, которая была проведена между беспокойством, которое он все еще испытывал к Минхо, и гневом, который испытывал он за неуместное беспокойство.
В конце концов, он уступил последнему.
— Это должно заставить меня чувствовать себя лучше?
— Что?
— Я должен чувствовать себя лучше, что после того, как ты так напился, ты решил появиться в моем доме вместо того, чтобы пойти к себе? — Боль от отказа Минхо, случившегося менее двенадцати часов назад, все еще была невыносимой, все еще достаточно болезненной, чтобы вызвать слезы в уголках глаз Джисона. Он быстро заморгал, чтобы вернуть их всех обратно, и поблагодарил каждую звезду во вселенной за то, что не забыл выключить свет у дверей перед сном. Он не хотел, чтобы Минхо видел его плачущим. Он не собирался позволять Минхо видеть его таким.
— Ты ожидал, что я осыплю тебя благодарностью и прощу за все, раз уж ты решил навестить меня, несмотря на свой, ох какой, плотный график?
— Я не… я…
— Знаешь, ты просто как мой бывший парень, мой первый парень, — продолжил Джисон, слова срывались с его губ прежде, чем он успевал их остановить, — и это моя вина, это полностью моя вина в том, что я думал, что с тобой все будет по-другому. Он изменил мне, назвал шлюхой только потому, что я сильно любил его и был готов вилять хвостом перед его одним сообщением или звонком, а затем имел наглость заявиться ко мне домой пьяным и умолять дать второй шанс. Знаешь, что он сказал мне, когда я спросил его, зачем он пришел? — Джисон сделал шаг вперед, пригвоздив Минхо таким острым взглядом, что он пронзил бы его, если бы был физическим. — Он не сказал, что сожалеет о том, что сделал и сказал, или даже о том, что любит меня. Все, что он сказал, это то, что он скучал по тому, как его руки обнимали меня, он скучал по поцелуям со мной, он скучал по моему телу. Ты ничем не отличаешься, иначе зачем бы ты был здесь прямо сейчас, в четыре утра. Я не собираюсь тебя впускать, каким бы жалким ты себя ни выставлял.
— Я не… я пришел сюда не в надежде, что ты меня впустишь. — Минхо покачал головой, нахмурившись, как будто чем-то обеспокоенный. — Я просто пришел, потому что хотел тебя увидеть.
— Очень жаль. — Слезы навернулись на глаза Джисона, из-за чего его зрение затуманилось. — Я не хочу тебя видеть.
В конце концов, он успешно захлопнул дверь перед лицом Минхо и, прислонившись лбом к двери, Джисон дал волю слезам. Он не слышал звука удаляющихся шагов, что могло означать только одно: Минхо все еще был за дверью. Но это не помешало Джисону рухнуть на пол и полностью сломаться, бесполезно прижимая руку ко рту, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания.
Он слишком устал держать себя в руках.
Слишком устал притворяться, что если бы Минхо просто сказал ему «Я люблю тебя», или «Мне жаль», даже поверхностно и бессмысленно, он бы впустил его.
***
Для Сынмина время, казалось, обошло все естественные законы. Неделя пролетела как в тумане: длинные отрезки решимости сменялись вспышками искренней нерешительности, а каждый миг бодрствования казался длиннее вечности. Стены его особняка были как никогда удушающими, первые несколько дней он не мог ступить в свой кабинет, чтобы не вызвать неконтролируемую дрожь в пальцах и холодный пот на лбу, он не мог даже посмотреть в глаза никому из своих сотрудников, особенно старшим, не испытывая при этом чувства вины, подозрения или того и другого. Все они знали? Знал ли хоть один из них? Как он должен был донести до них эту ужасную правду, что предыдущий директор SPS, которого все они уважали (и даже боготворили), был чудовищем, которое без стеснения пытало людей ради информации? В свой первый день возвращения, после того, как он доверил безопасность Хенджина Чану, Сынмин обыскал все двадцать этажей, которые составляли штаб-квартиру SPS, мучимый вопросами. Как его дедушка смог замучить столько людей до смерти так, что никто не узнал? Где все это произошло, где были тела, как кто-то еще не знал? Слухи о «тайных проверках» и «внезапных увольнениях» преследовали его по пятам, и он не мог удержаться от недоверчивой усмешки; если бы это было что-то столь же обыденное, как случаи взяток или понижения в должности, он бы даже не поднял глаз от своего стола, прежде чем поставить свою подпись на любых бумагах, которые ему вручали. Он действительно доверял своим сотрудникам, когда дело касалось юридических или финансовых вопросов, но когда дело касалось чего-то столь деликатного и ужасного, как это, не настолько. Сбор доказательств чудовищных деяний его деда, начиная с тех папок в кабинете, был тем, что ему нужно было сделать самому. У него не было причин делать все это, он знал это. Это ничего не изменит. Он не сможет привлечь дедушку к ответственности сейчас, спустя шесть лет после его смерти, за все его преступления, но все же. Он был бы не меньшим монстром, если бы позволил всему этому остаться похороненным и продолжал жить так, как будто ничего не случилось. Конечно, он попросил помощи и у Чана. Вернее, его друг детства предложил помощь, что на сленге Чана означало чтение лекций о том, как это опасно, до тех пор, пока человек неохотно не согласится. Минхо же не говорил ни слова, когда приходил проведать Хенджина, сменить повязки и подобрать лекарства. Иногда он соизволял заговорить, если что-то нужно было изменить или если было что-то конкретное, о чем Сынмин должен помнить, помогая Хенджину, чтобы тот в конечном итоге «случайно не убил его в процессе» (что было полной чушью, поскольку в наши дни Сынмин относился к Хенджину как к хрупкому, бесценному произведению искусства). Но все остальные разы Минхо просто молча поднимался с кровати Хенджина, бросал на него последний оценивающий взгляд, чтобы проверить, все ли на месте, а затем быстро выходил из комнаты. Он выходил за дверь и садился в свою машину еще до того, как у Сынмина появлялся шанс поговорить с ним. К тому времени, как ему удавалось самому выбежать через парадную дверь, все, что он видел, это заднюю часть машины Минхо, выезжающей с подъездной дорожки. Очевидно, что представление о том, что как только правда выйдет наружу, все будет хорошо, было наивным заблуждением. Один из его друзей всегда выглядел готовым убить раненого человека в любой момент, его чрезмерная заботливость теперь превратилась в легкую паранойю, а другой его друг явно дал обет избирательного молчания. Ни один из них не разговаривал друг с другом, и теперь, после недели, проведенной в попытках наладить отношения, Сынмин почти подумывал о том, чтобы использовать один из своих наручников, сковать их обоих вместе и оставить так, пока они не уладят свои разногласия раз и навсегда. Хотя ссоры Чана и Минхо были обычным явлением в жизни Сынмина, в основном из-за того, что Минхо ссорился с ним, а затем Чан с ним, потому что «как он смеет заставлять Минни плакать?» Однако на этот раз, к счастью или к несчастью, он не был причиной разрыва. И, таким образом, он понятия не имел, как его решить. Это было неожиданностью, которую ему удалось довольно быстро скрыть, когда Минхо появился в его офисе SPS через полчаса после того, как он туда вошел. — Что ты здесь делаешь? — был первый вопрос, который задал Сынмин, как задал бы любой другой здравомыслящий человек, когда он выпрямился из-за своего большого стола, сдвинув брови. Он быстро понял, еще до того, как Минхо успел ответить, насколько подозрительным был его тон вместо простого любопытства, и быстро исправил его словами: — Я имею в виду, я просто не ожидал увидеть тебя здесь. Что-то не так? Это из-за Хенджина? Слабый румянец выступил на щеках Сынмина, как только он осознал, насколько одержимо это прозвучало. Он не был одержим Хенджином, как Джисон уже неоднократно указывал; он был просто обеспокоен. И прямо сейчас он не мог придумать никакой другой причины, по которой Минхо появился в его офисе ближе к обеду, кроме как обсудить изменение режима приема лекарств Хенджином. — Феликс сказал мне, что ты будешь здесь сегодня, — последовал ответ, спокойный и небрежный, как всегда. — У меня нет никаких встреч на ближайшие пару часов, поэтому я подумал, что мы могли бы пообедать вместе. Брови Сынмина взлетели вверх и мгновенно исчезли за челкой. — Пойти пообедать…? — Спросил он, медленно повторяя эти два слова, как будто хотел убедиться, правильно ли он расслышал Минхо или из-за стресса он потерял слух. — Да. — Минхо кивнул. — В паре кварталов отсюда есть хорошее итальянское заведение. Владелец когда-то был моим пациентом, и я надеялся заглянуть туда. — А. — Сынмин кивнул, как будто теперь все это имело смысл. В этом не было смысла. Минхо был во всех отношениях превосходным врачом. Его считали лучшим глазным хирургом — самым лучшим хирургом на самом деле — в городе по какой-то причине, но он был не совсем тем, кого люди назвали бы «ласковым». Он хорошо заботился о своих пациентах, это правда, и у него была редкая способность успокаивать людей несколькими хорошо подобранными словами, но, зная Минхо всю его жизнь, Сынмин мог с высокой степенью точности сказать, что Минхо определенно не из тех врачей, которые навещают своих старых пациентов в их ресторанах или идут на крестины ребенка только потому, что его пригласил коллега. Четкая граница пересекала личную и профессиональную жизнь Минхо, отделяя их друг от друга, и тот факт, что он был готов пересечь ее сейчас, был таким же удивительным, как и внезапное присутствие в офисе Сынмина. Сынмин снова откашлялся. — Да, конечно, пойдем пообедаем, — ответил он, быстро собирая папки, разбросанные по его офисному столу, и засовывая их в свою офисную сумку. У его дедушки была очень эффективная система регистрации, которую Сынмин, естественно, поддерживал после прихода к власти, и все эти файлы содержали информацию о каждом Секаче, которого они когда-либо арестовывали. Все до единого, живые или мертвые, вместе со списком всех их известных родственников или друзей. После ареста ближайшего родственника или друга обычно вызывали на допрос — шаг, который стал скорее формальностью, чем необходимостью, поскольку почти все они всегда были слишком напуганы или шокированы, чтобы много говорить о том, откуда у их сына или лучшего друга могло взяться зазубренное лезвие. Обычно он отпускал их всех после сеанса анкетирования — от всего этого плача и воплей у него разбаливалась голова, — но теперь он знал, что этого не было, когда директором был его дедушка. Никому из них не удалось уйти живым. Ну, никому из них — кроме одного. — Как дела у Хенджина? Сынмин поднял глаза и обнаружил, что Минхо тоже помогает ему расставлять вещи, складывая разбросанные бумаги в аккуратные маленькие стопки и умело засовывая их в папки. Делать было особо нечего, но помощь все равно была оценена. Хотя Сынмин ответил кратко. — У него все в порядке. — А как насчет его сонливости? Он все еще много спит? — Да. — Сынмин кивнул. — Он спал весь день на прошлой неделе, и даже когда он просыпается, он продолжает говорить, что чувствует, как у него кружится голова. — Сегодня вечером я увеличу дозировку противоядия. Я не хотел этого делать раньше, так как у него будут некоторые побочные эффекты, но, поскольку состояние все то же, сейчас у меня нет выбора. — Какие побочные эффекты? Что-то серьезное? — Нет. — Минхо покачал головой, заставив Сынмина вздохнуть с облегчением. — Просто головные боли, тошнота, рвота, низкое кровяное давление, возможно, небольшой отек, и у него могут быть некоторые аллергические реакции, возможно, длительное воздействие на почки, и это может даже на какое-то время нарушить свертываемость крови. Но со всем этим можно справиться, — добавил он, когда выражение лица Сынмина стало встревоженным, с отчетливой надписью «Ты издеваешься надо мной?», — …доверься мне. Сынмин несколько секунд смотрел на Минхо, крепко сжав губы в нерешительности, прежде чем, наконец, еще раз вздохнуть с облегчением и застегнуть молнию на своей сумке. Он действительно доверял Минхо. — Итак, — спросил он, беря свою сумку со стола, — где находится это твое итальянское заведение? — А? — Это итальянское заведение, о котором ты говорил? — Было ли это игрой воображения Сынмина, или Минхо действительно выглядел немного взволнованным вблизи, как будто его бросили в симуляцию, в которой он понятия не имел, как ориентироваться, и просто пытался притворяться. — Тот, который принадлежит твоему пациенту? — Ах, точно. — Минхо кивнул, идя в ногу с Сынмином, когда они выходили из офиса. 1 Это в районе Синсадонг, прямо рядом с бутиком, который открылся несколько недель назад. — Да, я знаю это. Ты приехал сюда на машине или… — Я приехал сюда на машине. — Минхо подтвердил еще одним кивком. — Мы можем просто взять мою машину сейчас, а ты заберешь свою, когда вернешься? Или ты хочешь поехать туда отдельно? — Нет, все в порядке. Я попрошу кого-нибудь отвезти мою машину домой. — После того, как формальный допрос закончился, на них снова опустилась тишина, нарушаемая только тихим стуком их шагов, когда они шли по пустому коридору. Сынмин бросил несколько взглядов в сторону Минхо, заметил, как последний пытается беззаботно оглядываться по сторонам, хотя его взгляд оставался целеустремленным, и, не в силах больше сдерживаться, спросил: — Ты что-то ищешь? Взгляд Минхо устремился прямо перед собой. — Я ничего не ищу. Сынмин протянул руку, чтобы нажать кнопку лифта. — Его здесь нет, — сказал он через некоторое время. — Он пошел к Феликсу, поскольку Чанбина сегодня выписали. Даже если бы он был здесь, я не позволил бы тебе встретиться с ним. — Я его не ищу.***
Ресторан, в который его привел Минхо — Il Forno — был на удивление приятным, но к тому же неоправданно дорогим. Но, несмотря на то что Минхо предпочитал проводить выходные дома, он умел выбирать такие рестораны, которые прожгли бы дыру в кармане и при этом заставили бы вас чувствовать себя настолько сытым, что вы бы не думали о том, чтобы есть эту конкретную кухню, по крайней мере месяц или два. Здание Il Forno спроектирован как традиционный фермерский дом с деревянными балками и открытыми кирпичными стенами, в комплекте с темными деревянными столами, разнокалиберными стульями и насыщенным ароматом трав, пронизывающим всю атмосферу. Это было приятное, уютное место для ланча, где солнечный свет проникал через арочные окна и отражался от дополнительных бокалов вина, которые они получили по прибытии, но прямо сейчас сам факт того, что он обедал на публике, заставлял Сынмина нервничать. Тревожиться. Его пальцы снова начали бессознательно дрожать, и ему пришлось крепче сжимать вилку, чтобы это было не так заметно. Если бы Чан знал об этом, он бы определенно убил Минхо на месте за это безрассудство, сразу после недели жестокого нападения на Чанбина и Хенджина. Если бы кто-нибудь захотел, они могли бы сразу отстрелить Сынмину голову. Но за последние шесть лет Сынмин осознал простой факт, который был разрушительным, но принес немного облегчения: его суженый хотел, чтобы серая Метка исчезла, что означало убить Сынмина зазубренным лезвием. А чтобы использовать зазубренное лезвие, нужно было подобраться поближе к своей цели и перерезать ей горло. Его родственная душа ничего не выиграет, если вместо этого застрелит Сынмина из злости. Тишина, которая сопровождала их всю поездку в машине и последние двадцать минут обеда, все еще беспокоила. Среди приглушенных разговоров и оживленной болтовни, время от времени раздающейся за другими столиками, их столик был единственным, обитатели которого выглядели так, словно пребывали в вечном трауре или дали обет молчания. По крайней мере, у одного из них определенно так. Сынмин снова украдкой взглянул на Минхо, прищурившись, когда увидел, как его друг накручивает кусочек спагетти между зубцами вилки, прежде чем положить все обратно. Он как раз собирался нарушить молчание и сказать ему, что они могут уйти, если все, что он собирается делать, это сидеть и пялиться на пасту, вместо того чтобы откусывать кусочек, когда Минхо нарушил тишину. — Я искал его. Сынмину потребовалось много-много времени, чтобы понять, о чем говорил Минхо. О ком говорил Минхо. Кусочки пасты выскользнули из его собственной вилки и шлепнулись обратно на тарелку, в результате чего вылетело несколько невидимых капель сливочного соуса Альфредо, и Сынмин положил пустую вилку обратно только после того, как полностью осмыслил слова Минхо. — Что ты только что сказал? — тем не менее спросил он, в его голосе прозвучали нотки предупреждения, которые для такого проницательного человека, как Минхо, были бы четким сигналом пересмотреть его слова. — Я тогда искал его в твоем офисе, — ответил Минхо. Вездесущее спокойствие в его голосе, когда-то служившее Сынмину надежным якорем, за который он держался, теперь резало слух. — Я пришел в SPS, чтобы пригласить тебя на ланч, вместо того, чтобы позвонить тебе, потому что мне нужен был предлог, чтобы увидеть его, встретиться с ним. Я думал, что он будет там, Феликс сказал мне об этом, и когда я услышал, что его там не было, я был разочарован. Я был разочарован, я был зол, и у меня такое чувство, что мое сердце вырвется из груди, если я не поговорю с ним в ближайшее время. — Что ты вообще… — Сынмин тяжело вздохнул, охваченный внезапным желанием прижать обе руки ко лбу, как замученный поэт, и окинул ресторан беглым взглядом, прежде чем найти Минхо. Еще раз вздохнув, он спросил: — Что ты вообще пытаешься сказать, Минхо-хен? — Я пытаюсь сказать, что со мной что-то не так. — Минхо взял свой бокал с вином, сделал небольшой глоток и снова поставил его на стол. — Я не могу понять, в чем дело, и мне нужно это исправить, чтобы я не напился и снова не оказался возле квартиры Джисона. — Я просто не… стой, что? Минхо скрестил руки на груди. Уверенность в выражении его лица резко контрастировала с абсолютной бессмыслицей, которую он нес дальше, отчего все звучало еще более бессмысленно. — В тот день, когда я ушел из твоего дома, — объяснил он, — я пошел в круглосуточный магазин. Я не помню, как это делал, но я точно знаю, что это произошло, потому что я нашел счет в кармане. Согласно счету, я купил бутылку соджу, и, согласно камере видеонаблюдения, установленной в здании через дорогу, я сел на один из тех дешевых пластиковых стульев и опустошил всю бутылку одним глотком. Затем я вернулся в дом, — продолжил он, несмотря на то, что у Сынмина отвисла челюсть, — и купил еще одну бутылку, которым затем побрызгал на себя, как будто это был одеколон или что-то в этом роде. И следующее, что я сделал, это вышел из квартиры Джисона, и снова не помня, как я там оказался. Учитывая, что на следующее утро я нашел свою машину прямо возле дома, я, должно быть, пошел пешком к дому Джисона. — Ты… — Сынмин закрыл рот, не в силах подобрать нужные слова, в то время как его разум был занят обработкой этого шквала информации, которую Минхо вывалил на него в течение пары минут. Каждый аспект происходящего кружил ему голову, но больше всего его разозлил и шокировал следующий: — Ты пошел в квартиру Джисона, пьяным? В тот день, когда ты отверг его? — Да. По-видимому, в четыре утра. Ну и наглость у этого человека. Если бы Минхо не был тем, кто спас Хенджина, Сынмин определенно нанес бы значительный урон вилкой в своей руке. — Что ты ему сказал? Ты ему что-то сказал? Пожалуйста, скажи, что извинился, или я серьезно проломлю тебе голову, высокомерный ублюдок. — Я не знаю, я не помню. — Затем Минхо расцепил руки и немного наклонился вперед, опираясь на стол. Именно тогда, в мягкой дымке косых лучей послеполуденного солнца, Сынмин уловил отблеск отчаяния в этих глазах. Минхо никогда не был в отчаянии. Ему не от чего было отчаиваться, как он часто утверждал, и эта нехарактерная эмоция просочилась в его слова, когда он сказал: — И вот почему мне нужна твоя помощь. — Моя помощь? Минхо кивнул и выпрямился на стуле, на его лицо снова упала тень. — Я понятия не имею, что со мной происходит. Моя Метка, — его взгляд на мгновение метнулся к безымянному пальцу левой руки, — наконец-то стала золотой. Я собираюсь прожить свою жизнь, какой бы долгой она ни была. Я должен быть счастлив и удовлетворен, но вместо этого чувствую себя хуже, чем когда-либо. Я не могу сосредоточиться на своей работе, я не могу вспомнить симптомы моих постоянных пациентов, какие лекарства я давал им раньше, и это случалось так часто, что босс уже дважды намекал, что мне следует подумать о «перерыве» или «поездке в отпуск». Я не бываю в отпуске, Сынмин, ты это знаешь. У меня такое чувство, — продолжил он как раз в тот момент, когда Сынмин открыл рот, чтобы что-то сказать, — что все это происходит потому, что моя Метка не стала золотой должным образом. Я не спал с Джисоном, вот что я имею в виду. Мы просто спали вместе на одной кровати, и следующее, что я осознал, это то, что я был связан с ним. Это неправильный способ, не так ли? Сынмин откинулся на спинку стула с тихим усталым вздохом. Если бы он не уловил в глазах Минхо отчаяние и срочность, то позволил бы себе рассмеяться или рассердиться, а может, и то, и другое. Минхо не был настолько наивен, чтобы полагать, что его внимание рассеялось из-за подобных суеверий. Секс не привел к золотой Метке. Исследования показали, что между ними существует высокая корреляция, но это не подразумевает причинно-следственной связи. Из них троих, если и был кто-то, кто развенчал бы подобные мифы и лопнул пузыри всеобщих фантазий, то это был бы Минхо. И тот факт, что он использовал такие оправдания, чтобы объяснить это недавнее изменение в своем поведении, был… утомительным. Раздражающим и утомительным. — Ты просто влюблен, Минхо-хен, — наконец сказал Сынмин. — Это все, что есть на самом деле. — Не… не говори так, Сынмин. — Тон Минхо резко изменился, когда он отрицательно покачал головой. Он сделал еще один глоток вина, на этот раз подольше, прежде чем снова устремить на Сынмина решительный взгляд. — Я знаю, ты веришь во всю эту чушь, но я пришел к тебе сегодня, потому что хотел провести рациональное, зрелое обсуждение этого, — едва слышным голосом он добавил: — Мне больше не к кому пойти. Когда его собственная жизнь была в полном беспорядке, Сынмин не мог позволить себе роскошь жалеть кого-либо, не говоря уже о таком опытном человеке, как Минхо, но в тот момент, когда взгляд его друга опустился на его собственную, едва тронутую пасту, он ничего не мог с собой поделать. В конце концов, разве он сам не был в таком положении раньше, паникуя и желая, чтобы ему было с кем поговорить, хотя все его варианты иссякли? С очередным вздохом Сынмин отодвинул свою тарелку — у него все равно не осталось аппетита — и наклонился вперед. — Послушай, Минхо-хен, — сказал он неуверенно. — Только из-за того, что случилось, это не значит, что ты сломлен или неспособен любить. Так не бывает, ты тоже это знаешь. Эффект от его слов был незаметным, но незамедлительным. Минхо напрягся на своем месте, мускул на его челюсти дернулся, и хотя его глаза оставались прикованными к столу, не было бы слишком надуманным предположить, что они потемнели. Это подозрение подтвердилось, когда он снова поднял на него взгляд. — Я не хочу говорить об этом, Сынмин, — предупредил он. — Я пришел к тебе не за этим. — Для чего тогда ты пришел ко мне? — Парировал Сынмин, его терпение лопнуло. — Что ты ожидал, что я скажу, услышав все это? «О, Минхо-хен, я понимаю, что с тобой происходит. Не волнуйся, это не любовь. Я думаю, ты прав. Может быть, тебе стоит пойти и снова соблазнить Джисона и переспать с ним на этот раз по-настоящему, чтобы все снова стало хорошо и ты не потерял свою работу, которую ты так чертовски любишь»? Ты продолжаешь придумывать нелогичные оправдания вместо того, чтобы принять то, что находится прямо перед тобой, ты не хочешь говорить о вещах, которые на самом деле тебя сделали таким, и ты продолжаешь причинять людям боль из-за этого. Ты делаешь больно Джисону, ты тупой идиот. Ты причинил ему такую чертовски сильную боль, что он продолжает плакать каждый день, хотя ты должен был привести его в этот тупо дорогой ресторан, вместо меня, и рассказать ему все, что ты мне сказал. Он заслуживает того, чтобы знать все это, он заслуживает того, чтобы точно знать, что удерживает тебя от совершения преступления, даже если ты явно любишь его. И не смей отрицать это на этот раз, хен, — добавил Сынмин в качестве предупреждения, — или я вылью всю эту пасту тебе на голову. Возможно, это образумит тебя. К тому времени, как Сынмин закончил, он тяжело дышал, как будто только что пробежал короткий спринт, и во всем ресторане воцарилась полная тишина. Все разговоры прекратились, все взгляды обратились к их столику, и даже официант, который приближался к ним, остановился как вкопанный в нескольких шагах от них, нервно переводя взгляд с них обоих и, без сомнения, оценивая, насколько вероятно, что макароны, которые он нес, окажутся у кого-нибудь на голове. Сынмину успешно удавалось игнорировать все это, несмотря на то, насколько уязвимым делало его это внезапное внимание. Он смотрел только на Минхо, пригвоздив его таким пронзительным взглядом, что дальнейших слов не требовалось. — Он казался… в порядке, — сказал Минхо, когда их тарелки наполнились горками жирной пасты, которую ни один из них не собирался есть, и в ресторане возобновились разговоры. — Когда он сегодня выходил из своей квартиры. — Он притворяется, что все в порядке. Подумай головой, хен. — Сынмин был слишком раздражен, чтобы спросить, что он снова делал за пределами квартиры Джисона. Вероятно, преследовал его. Более того, было что-то в высшей степени приятное в том, чтобы посоветовать Минхо подумать после того, как он все это время выслушивал его высокомерные лекции. Должно быть, это действительно подействовало на Минхо, потому что он продолжал хмуриться так долго, что Сынмину ничего не оставалось, как снова продолжить разговор. — Послушай, — сказал он, немного успокоившись теперь, когда он выпустил часть своего гнева, — Джисон теперь твоя родственная душа, и ты будешь продолжать сталкиваться с ним, вот как это работает. Теперь ваши жизни связаны, но если он тебе действительно не нравится, если встречи с ним для тебя не что иное, как источник раздражения, тогда это не должно быть проблемой, по крайней мере для тебя, в долгосрочной перспективе. Есть много родственных душ, которые живут вот так, порознь во всех отношениях, за исключением золотой Метки на пальцах, и я не сомневаюсь, что однажды Джисон забудет тебя и найдет того, кто на самом деле, по-настоящему полюбит его и не побоится это показать. Образ, который вызвали в его мозгу эти слова, не соответствовал Минхо и только усилил раздражение, переполнявшее его изнутри из-за того, что с ним разговаривал как с ребенком кто-то, кого он сам всегда считал наивным ребенком. — Но если ты смущен своими чувствами, — продолжил Сынмин, — и ты попытаешься снова приблизиться к Джисону только для того, чтобы соблазнить его, или переспать с ним, или с какими-то столь же развратными мотивами, клянусь богом, я забуду все, что ты для меня сделал, и никакие извинения или объяснения не заставят меня простить тебя, помни это. — То, что я не разговариваю с Джисоном, то, что я не с ним, влияет на мою работу, — указал Минхо, в его голосе снова сквозило отчаяние. — Ты знаешь, я не могу потерять свою работу, я слишком много для этого работал. — Тогда, может быть, — ответил Сынмин, удерживая взгляд своего друга своим собственным, — пришло время подумать, стоит ли эта твоя работа той жизни, которой ты сейчас живешь.***
Вскоре после этого Сынмин вернулся домой и обнаружил, что Хенджин снова спит, что неудивительно после слов Минхо о наркотиках. Чан был тут же со своей ордой полицейских, как обычно, все они столпились в единственной комнате для гостей и охраняли человека, на которого они скорее надели бы наручники, но у Сынмина не было сил разговаривать со своим другом, особенно после того, как он выместил все это на другом таком же идиоте. У него было чувство, что если бы несколько слов не привели к расколу между ними, Чан был бы первым, возможно, единственным человеком, к которому Минхо обратился бы со своей дилеммой. Если бы Чан дал ему какой-нибудь совет, возможно, Минхо даже соизволил бы прислушаться. И только тот факт, что он вместо этого был вынужден слушать бред Минхо, заставил его настроение испортиться в тот момент, когда он увидел Чана. «Иди и вбей немного здравого смысла в этого идиота, — хотел сказать он. «Ты единственный, кого он слушает». Вместо этого он просто давал скучные, односложные ответы на каждый из вопросов Чана — Все в порядке? Ничего не случилось, верно? Ты пообедал? — испустил огромный вздох облегчения, когда комната снова опустела, и подошел, как и каждый день, чтобы занять место рядом с Хенджином на кровати. Было чуть больше трех часов дня, но он уже так устал, что прямо сейчас все, чего он хотел, это скользнуть рядом с Хенджином и погрузиться в вечный сон в его объятиях. Ничто не мешало ему воплотить эту потребность в реальность. Даже во сне Хенджин всегда слегка подталкивал Сынмина, освобождая место, и крепко обнимал его в тот момент, когда он чувствовал присутствие другого — что-то заставляло сердце Сынмина учащенно биться, прежде чем оно снова успокаивалось. Причина и лекарство — все в одном. Но на этот раз он решил остаться на месте и просто… смотреть. Через неделю, за исключением пореза на лбу, все остальные синяки, которые были разбросаны по лицу Хенджина, исчезли, оставив после себя слабую тень там, где были тьма и кровь. Весь этот постоянный сон избавил Хенджина от темных кругов под глазами, которые сами по себе выглядели как синяки, настолько заметными они были, и все обезболивающие, которые глотал Хенджин, смогли облегчить ему значительную часть агонии, которая охватила его в первый день. Несмотря на то, что он все еще не мог встать без чьей-либо помощи и был вынужден спать на животе, Хенджин добился «замечательного прогресса» за последнюю неделю. Теперь он мог подниматься и спускаться по лестнице, хотя и очень медленно, и мог сидеть с прямой спиной больше часа. Пару дней назад Минхо заявил, что его телу потребуется некоторое время, чтобы полностью исцелиться, но это произойдет. И это было самым большим желанием Сынмина сейчас. Чтобы Хенджин полностью исцелился от всего. Со вздохом Сынмин полез в карман своего пальто и вытащил сложенный листок бумаги, который теперь стал для него чем-то вроде талисмана. Только, в отличие от других талисманов, этот не защищал от негативной энергии. Этот указывал прямо на него. После того, как бумагу неоднократно разворачивали, складывали и мяли, теперь она напоминала жеваную резинку, чернила внутри нее размазались, но ее содержимое уже запечатлелось в памяти Сынмина. Его мозг немедленно поспешил восполнить недостающую информацию. Переулок Гванмок, 13-7. Внутренний район. Он ждет тебя.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!