Вернутся к фанфику

37. Ещё день.

20 марта 2025, 07:57
Если бы кто-нибудь сказал Хенджину пять месяцев назад, что однажды он проснется в обнимку с директором SPS, он бы либо отшутился, либо сильно подрался с этим человеком, в зависимости от его настроения в тот день. Вероятно, первое, поскольку этим человеком, скорее всего, был бы его хен, а ввязываться в драку с ним никогда не будет хорошей идеей. Директор SPS был бы в его объятиях, сказал бы Хван вместо этого. В конце концов, перед тем, как он отправился в тот отвратительный особняк в ту роковую ночь, когда его глаза впервые встретились с глазами Сынмина, Хенджин пообещал своему хену, что вернется с мертвым телом. Если тело дедушки Сынмина с перерезанным зазубренным лезвием горлом, лежащее в луже собственной крови в его собственном офисе, было посланием, то тело Сынмина должно было быть личным подарком, жестом доброй воли, возвратом долга — и все это упаковано в один аккуратный маленький мешок для трупов. Ким Сынмин должен был умереть той ночью, и Хван Хенджин должен был быть тем, кто убьет его. И даже сейчас, даже по прошествии пяти месяцев, даже после того, как он потратил столько времени на размышления о в своем одиночестве, Хенджин не мог понять, что заставило его той ночью принять возмутительное предложение Сынмина и опуститься до положения сторожевого пса для того, кого послали убить его. Ему не нужна была та жирная зарплата, которую он получал каждый месяц; у него было более чем достаточно собственных денег, чтобы выжить. Ему не нужна была комната в особняке, особенно в этом; у него уже было собственное жилье в одном из самых богатых районов страны. И ему определенно не нужно было Кровавое Кольцо на пальце или Душевный Контракт на его имя; в то время он уже был связан с кем-то другим. Инстинктивно его взгляд переместился от спящей фигуры в его объятиях к сверкающему красному кольцу на пальце, и он поднял левую руку, чтобы посмотреть на него. Даже с опущенными шторами для защиты от мягкого утреннего солнца и выключенным светом в комнате, драгоценный камень светился неестественно ярко, как будто он был подсвечен изнутри волшебным огнем, как в рассказах его мамы. Волшебные кольца, волшебные зеркала, волшебные ключи, и еще много чего. Обладание одним из них неизбежно меняло жизнь, и то же самое можно было сказать и об этом кольце. Все началось в тот момент, когда он надел это кольцо и переступил черту, которую ему не полагалось пересекать, и если бы Хенджин захотел, он мог бы снять его и снова вернуться в свой собственный мир. Кровавый, безжалостный мир, который сильно отличался от счастливого, мирного будущего, которое представляла для него его мать, но которое непреднамеренно стало его собственным. Ничто не связывало его с этим миром, частью которого он так отчаянно пытался стать: все относились к нему с подозрением, более половины из них также ненавидели его, и по крайней мере добрая четверть из них не подумала бы дважды, прежде чем выстрелить ему в голову. Он мог бы назвать по крайней мере одного человека, для которого это было бы честью исполнить. Для него здесь ничего не было — за исключением одного-единственного человека, который теперь стал для него всем. Опустив руку, он переключил свое внимание с кольца на человека, спящего у него на руках. Точка равновесия всех его действий, центр всех его мыслей. Медленная улыбка непроизвольно растеклась по его губам, когда он заправил несколько прядей волос Сынмина за уши. По тому, как Сынмин прижался к нему, обхватив руками за талию, прижавшись лицом к его плечу, трудно было поверить, что это тот самый человек, который чуть не выпрыгнул из своей кожи, когда Хенджин попытался обнять его накануне вечером. За последние десять дней это превратилось в негласный ритуал. Сынмин возвращался вечером после того, как просматривал все файлы, которые он решал просмотреть утром, и отслеживал все зацепки, которые он получил от Секачей при аресте. Он входил в комнату Хенджина, где тот, скорее всего, спал (то, что на него весь день пялятся, лишало этого человека сил). Сынмин какое-то время разговаривал с Чаном, желал ему спокойной ночи, а затем они оставались на ночь одни. По крайней мере, настолько одни, насколько Чан позволил бы им побыть после всего случившегося; территория особняка Сынмина была под охраной 24/7 по настоянию Чана. Сынмин будил Хенджина ужинать, они ели вместе (в основном в тишине, если у Хенджина снова случались перепады настроения), а затем, когда приходило время спать, Сынмин тихонько проскальзывал в постель рядом с ним. Он оставался на краю, возможно, рефлекторно или, возможно, беспокоясь о ранах Хенджина, но второй хотел, чтобы он был ближе. И вначале, Хенджин старался, чтобы Сынмин понял этот важный факт. Но, напротив, впервые попробовав прикоснуться к нему, именно Хенджин осознал важный факт: Сынмин очень не любит, когда к нему прикасаются без предупреждения, особенно когда он спит. В первую ночь, когда Хенджин лишь слегка положил руку на изгиб талии Сынмина, тот так сильно вздрогнул и выглядел таким испуганным, что весь словарный запас Хенджина сократился до единственного «прости». Сынмин сам выглядел настолько виноватым, что, как только он успокоился и перестал извиняться, Хенджин держал его за руку и бормотал слова утешения, пока он снова не заснул. Все в порядке. Все в порядке. Ты в порядке. Это не твоя вина. Со временем Сынмин постепенно начал принимать эти слова как правду, и со временем Хенджин научился вытаскивать Сынмина из скорлупы, не заставляя его покрываться холодным потом. Хитрость заключалась в следующем: просто оставаться рядом с ним и ждать. Ждать, пока Сынмин не устроится поудобнее, ждать, пока Сынмин не убедится, что пока все в порядке, ждать, пока Сынмин не придвинется к нему сам и не протянет руку, чтобы взять его за руку. Тот момент, когда он, наконец, смог обнять Сынмина и прижать его к себе, был настолько приятным, настолько безмерно удовлетворяющим, что Хенджин даже не возражал, что иногда этот момент наступал позже, чем обычно. В конце концов, он всегда наступал. Сынмин всегда двигался к нему. Ему просто нужно было набраться терпения и немного подождать. И как только Сынмин сумел преодолеть собственную вину и опасения и принял ожидающую его любовь, это привело к таким моментам, как этот, где он вцепился в Хенджина, как коала, и пустил слюни на руку, которую тот использовал как свою личную подушку. Не в силах остановиться, Хенджин провел большим пальцем по изгибу уха Сынмина, рефлекторно задержав дыхание, как будто боялся, что при следующем выдохе Сынмин резко проснется и напомнит ему, хотя и молча, каким ужасным, извращенным человеком он был. Вопреки своим опасениям, Сынмин не так сильно вздрогнул от этого легкого, как перышко, прикосновения и продолжил тихо похрапывать, дыхание его было ровным и теплым, когда оно касалось обнаженной кожи Хенджина. Досчитав до пяти, Хенджин, наконец, мягко выдохнул и медленно убрал руку от уха Сынмина к его щеке, нежно поглаживая ее со всей заботой в мире. Кожа Сынмина была такой мягкой, такой теплой, и ее так хотелось поцеловать, что у Хенджина пересохло в горле, просто представив, как его губы прижимаются к ней. Он провел указательным пальцем по лицу Сынмина, восхищаясь, отмечая, запоминая маршрут, который проложили бы его губы, если бы Сынмин когда-нибудь позволил ему покрывать лицо поцелуями столько, сколько он захочет. В центр лба Сынмина. Вниз по прямой переносице. Прямо над милым кончиком носа. Затем он оставит долгий поцелуй на нежной коже под обоими глазами, быстро чмокнет в более пухлую часть щеки. Соблазнительный поцелуй в уголок его рта, а затем… один в эти губы. Хенджин провел пальцем по губам Сынмина, осторожно приоткрыв их на мгновение, прежде чем позволить им снова закрыться. Должно быть, Судьба решила смилостивиться над ним на этот раз, потому что, если не считать быстрого хмурого выражения лица, на лице Сынмина не было никаких признаков того, что он может проснуться в ближайшее время; он спал так, словно наверстывал упущенное за все остальные бесчисленные ночи, проведенные без сна. Немного осмелев, Хенджин прижал большой палец прямо к самой полной части губ Сынмина и слегка раздвинул их, задаваясь вопросом, что произойдет, если он заменит большой палец своими губами прямо здесь и сейчас. Желание поцеловать Сынмина было внутренним зудом в его теле, чем-то таким же необходимым, как дыхание и еда, и Хенджин обнаружил, что немного ерзает в постели, пока их лица не оказались прямо друг напротив друга. Один расслабился и погрузился в глубокий сон, другой сгорал от желания. Тот факт, что губы Сынмина были даже мягче его кожи, только усложнял для Хенджина попытку сдерживаться, оставаться человеком, напоминать себе все, чему Сынджэ научил его о согласии и контроле, хотя в отличие от других Секачей, Хенджин не проявлял абсолютно никакого интереса к тому, чтобы напиваться в стельку и перепихиваться со случайными незнакомцами в Nightshade. Он бы проигнорировал все это и сделал что-нибудь крайне неподобающее, если бы прямо в следующее мгновение Сынмин не открыл глаза. Хенджин замер, все еще прижимая большой палец к губам Сынмина, словно преступник, пойманный с поличным. — Хенджин? — Пробормотал Сынмин, прищурившись на него в темноте, и Хенджин немедленно убрал руку. Его лицо покраснело, в горле пересохло, а большой палец покалывало от прикосновения губ Сынмина к нему. То, как он пробормотал его имя у себя под кожей, создавало ощущение, что Сынмин поцеловал кончик его большого пальца, и прямо сейчас это было последнее, чего хотел Хенджин. Как Сынмин целует его большой палец, или любой другой палец, или любую другую часть его тела. Не думай о том, каким теплым был бы рот Сынмина или каким сексуальным он выглядел бы прямо сейчас с этим туманным, сонным блеском в глазах. Перестань. Думать. Об. ЭТОМ. — Ты в порядке? — Сынмин все еще пытался говорить сквозь сонную хрипотцу в своем голосе, воплощая невинность и озабоченность, когда он убрал одну руку с талии Хенджина и поднял ее к своему лицу. — Это снова из-за твоей спины? Хочешь, я позвоню Минхо-хе… — Я в порядке, принцесса. — Хенджин откашлялся и снова обнял Сынмина за талию, чтобы снова прижать его к себе. — Давай спи, все в порядке. На мгновение почти показалось, что Сынмин снова погрузится в сон. Он все равно даже не совсем проснулся; если бы это было так, он, вероятно, больше осознавал бы их близость и то, как он спал все это время. Последовали бы извинения, взволнованные вопросы о том, не слишком ли крепко он держал Хенджина и не причинял ли ему боль все это время, а затем еще несколько извинений даже после того, как Хенджин заверил бы его, что с ним все в полном порядке. Вопреки молчаливому желанию Хенджина, Сынмин больше не засыпал. Вместо этого, через пару секунд, он просто высвободился из рук Хенджина и повернулся, чтобы нащупать телефон, который он держал на комоде прошлой ночью. — Который час? — пробормотал он себе под нос. — Мне нужно позвонить… Хенджин потянулся, схватил руку Сынмина прежде, чем тот успел дотянуться до этого проклятого телефона, и снова обернул ее вокруг своей талии. — Не смотри на время. Сынмин на мгновение замер, теперь он достаточно проснулся, чтобы осознать, насколько они на самом деле были близки, но, в отличие от всех предыдущих разов, он не пытался создать дистанцию. Вместо этого он просто расслабился, освободив мышцы от напряжения, и прижался ближе, положив голову на грудь Хенджина. Тем не менее, когда он ответил, это было с насмешкой. — Ты ведь знаешь, что время пройдет, независимо от того, смотришь ты на него или нет? — спросил он, продолжительно зевая, из-за чего половину его слов было не разобрать. — Сегодня я должен встретиться с Чан-и-хеном и комиссаром; у них есть кое-какие зацепки относительно складов, где хранятся эти зазубренные лезвия… — еще один зевок, на этот раз короче, — и я должен поговорить с теми Секачами, которые находятся под стражей. Настроение Хенджина сразу испортилось, внезапно упав до самого дна. — Это что, обязательно… чтобы говорить обо всем этом прямо сейчас? Сынмин, должно быть, почувствовал перемену в его тоне, потому что откинулся назад, чтобы посмотреть на него, нахмурив брови в той растерянной манере, которая была очаровательной, но в то же время слегка разочаровывающей. — Что ты имеешь в виду? — Ничего. — Хенджин почувствовал, как его разочарование всплывает на поверхность, и он зажмурился, надеясь снова заснуть, прежде чем эта разрушительная эмоция возьмет верх над ним. Снова. — Хенджин? Хенджин плотно сжал губы. Ему нравилось слышать свое имя из уст Сынмина; ему не нравилось, как взволнованно это звучало. — Что-то не так? — Продолжил Сынмин, не подозревая, что его вопросы еще больше затягивают кольца разочарования Хенджина. — Хочешь, я позову Минхо-хена? Он может сделать тебе несколько обезболива… Со вздохом Хенджин открыл глаза и одарил Сынмина своим самым убедительным взглядом. — Ничего страшного, спи. Он действительно пытался сделать вид, что это ничего не значит, пытался заставить себя поверить, что это ничего не значит, но такова уж штука с мыслями, особенно негативными. Однажды укоренившись в чьем-то сознании, они будут расти, какими бы маленькими ни были семена или темные уголки, и будут гноиться, как открытая рана, пока ее вовремя не залатают. Это будет пронизывать каждый момент бодрствования, пока не бросит тень на все прекрасное. И за последние десять дней, проведя большую часть времени прикованным к постели в компании сердитых полицейских, у Хенджина было много времени, чтобы поливать семя собственной бесполезности. К этому моменту он был убежден, что был обузой для всех и должен был просто умереть от рук своего хена, а не возвращаться сюда с травмами, настолько серьезными, что он был почти неподвижен. — Это не ничего, — продолжал Сынмин, нахмурив брови, когда мускул дернулся на его челюсти. Он тоже начинал раздражаться, Хенджин мог сказать. — Я знаю, тебя что-то беспокоит. — С каких это пор ты начал читать мысли? — Это Чан-и-хен? — Спросил Сынмин, игнорируя саркастический укус в тоне Хенджина, как отмахиваются от мухи. — Он тебе что-нибудь сказал, пока меня здесь не было? — Ничего, абсолютно ничего, что твой друг-полицейский или кто-либо другой мог бы сказать мне, сделало бы мою жизнь хуже, чем она уже есть. — Тогда из-за чего? Почему ты ведешь себя как… — Сынмин сделал паузу, подыскивая подходящее слово, заметив, как слегка сжалась челюсть Хенджина, тень в его глазах, раздраженно сжаты губы. — Ты ведешь себя не так, какой ты на самом деле, — запинаясь, закончил он, не сумев подобрать нужное слово. — Ну, хочешь верь, хочешь нет, — с усмешкой ответил Хенджин, — когда с тебя сдирают кожу со спины, это так действует на тебя. Он знал, что ему следовало просто держать рот на замке, вместо того, чтобы позволить своему разочарованию взять бразды правления в свои руки, когда в следующее мгновение Сынмин одарил его одним из самых ледяных, острых взглядов в своей жизни и отвернулся от него, отодвинувшись на самый край кровати. Как будто этого было недостаточно, чтобы выразить его раздражение, он также сделал показательный жест, убрав руку Хенджина со своей талии и натянув на себя одеяло. На данный момент Хенджин больше не был нужен. Хенджин вздохнул, потирая лицо рукой и сопротивляясь желанию просто зарыться лицом в подушку и закричать. Независимо от того, сколько раз он пытался остановить себя, он часто заканчивал тем, что вел себя как невыносимый, неблагодарный придурок, которому явно не терпелось подраться. Ссориться с Сынмином ему хотелось меньше всего, особенно рано утром, но у него были другие планы. И гнев Сынмина, несмотря на внезапность, был вполне оправдан: в конце концов, Хенджин уже не в первый раз выводил его из себя подобным образом. Но это случалось не каждый день. Бывали ночи, когда Хенджин пребывал в хорошем настроении: он ухмылялся, улыбался и рассказывал дикие истории, надеясь рассмешить Сынмина. Но бывали и такие вечера, когда его настроение падало, все время на лице было раздраженное выражение и так обращался с Сынмин. Сынмин был обеспокоен, Хенджин знал это, но иногда ему хотелось, чтобы его присутствие не было таким беспокойным. У Сынмина и так было достаточно своих забот. С очередным тяжелым вздохом Хенджин медленно приблизился к Сынмину и просунул руку под одеяло, чтобы обернуть ее вокруг талии Сынмина. Сынмин не расслабился, но и не оттолкнул его руку, и Хенджин воспринял это как знак разрешения. Дикий зверь все еще немного напряжен, но вы можете приближаться к нему медленно и осторожно, шаг за шагом. Хенджин придвинулся ближе и усилил хватку на Сынмине, прежде чем притянуть его обратно к своей груди и уткнуться лицом в изгиб шеи Сынмина. Несмотря на то, что едва наступило утро, от Сынмина все еще пахло дорого, сандаловым деревом и жасмином, смешанными с чем-то цитрусовым — вероятно, эссенцией какого-то экзотического фрукта, названия которого Хенджин никогда даже не слышал, — и немного стиральным порошком, который намекал на то, чем Сынмин был занят прошлой ночью. Хенджин вдохнул его, позволив всем этим ароматам проникнуть в его разум и отодвинуть в сторону все темные сгустки, плавающие вокруг. — Сынмин, — наконец прошептал Хенджин через некоторое время, когда молчание затянулось слишком надолго. — Прости. — Что с тобой происходит? — Сынмин спросил в ответ, его голос выдавал усталость. Хенджин слегка сжал его талию, изо всех сил пытаясь найти подходящее объяснение тому, что он сам не совсем понимал. Вздохнув, Сынмин пошевелился в его руках, чтобы снова повернуться к нему, явно раздраженный его молчанием. — Так вот как это будет? — продолжил он, его пристальный взгляд блуждал по лицу Хенджина. — Ты говоришь о любви ко мне, о совместном побеге, о покупке дома на пляже и еще много чего, но разве у нас будет такое будущее? Ты внезапно разозлишься, я буду продолжать спрашивать тебя, что не так, а ты не дашь мне ответа? Я… я чувствую, что ты продолжаешь злиться на меня, потому что есть что-то, что я должен сделать, но я понятия не имею, что именно, потому что ты ничего мне не говоришь. Ты говоришь мне поговорить с тобой, если меня что-то беспокоит, ты говоришь мне, что всегда будешь готов выслушать, но я… я не думаю, что ты понимаешь, что я сделаю то же самое… для тебя. — Мне жаль. — Извинение — это не ответ. — Сынмин вздохнул. — Неделю назад ты тоже извинился, когда я пытался уговорить тебя поужинать, но ты сказал, что хочешь, чтобы тебя оставили в покое, причем очень грубо. Два дня назад ты сказал мне, что не имел этого в виду, когда заметил, знали ли полицейские, выполнявшие мои приказы, что им платят кровавыми деньгами. Я пытался проявить понимание. И теперь ты снова раздражен, бог знает по какой причине, и мне надоели твои извинения, Хенджин. Я хочу ответов. — Сынмин тяжело сглотнул, его взгляд переместился на бинты, обмотанные вокруг торса Хенджина. Хенджин все еще не мог заставить себя объяснить, и теперь у Сынмина не оставалось выбора, кроме как делать собственные выводы. — Ты ненавидишь меня, не так ли? — спросил он, и его голос, казалось, эхом отозвался в тихой комнате, несмотря на то, насколько мягким он был. — Ты утверждаешь, что любишь меня, я думаю, ты даже хочешь любить меня, но ты не можешь отбросить свою ненависть в сторону, верно? В конце концов, я внук человека, который разрушил твою жизнь, тебе позволено ненавидеть меня так же сильно, как и ты… — Нет. Сынмин остановился, у него перехватило дыхание в ответ на твердость в голосе Хенджина, но он не поднял взгляда, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я не ненавижу тебя, Сынмин. — Хенджин крепче обнял Сынмина, заставляя его посмотреть на себя. — Я просто… думаю, что я просто люблю тебя слишком сильно, больше, чем думал, что способен. Слова обладают силой, так всегда говорила ему мать Хенджина. Нужно быть осторожным, чтобы не обидеть человека, нужно говорить так, чтобы слова всегда давали людям надежду. Все это звучало красиво, но Хенджин никогда не понимал, насколько правдивы эти слова… до сих пор. Если раньше чувство вины и растерянности бросало глубокую тень на карие глаза Сынмина, то теперь, сказав всего несколько слов, Хенджин сумел вернуть их к жизни. Тени вновь уступили место светящимся карим, жесткие грани смягчились, надежда прогнала страх. Но это не помешало Сынмину недоверчиво фыркнуть и ответить: — И поэтому ты все это время обращался со мной как с дерьмом? Потому что «любишь» меня? Теперь, когда отчаяние Сынмина уступило место его обычному раздражению, которое было легче победить, у Хенджина хватило здравого смысла выглядеть немного виноватым, немного извиняющимся, хотя он больше не просил прощения. Сынмин определенно ударил бы его прямо тогда и там и навсегда покинул комнату, если бы он это сделал. — Я не хочу злиться или раздражаться на тебя, клянусь, — объяснил Хенджин, — но каждый раз, когда ты возвращаешься в мою комнату, садишься рядом со мной и спрашиваешь, не хочу ли я съесть что-нибудь особенное на ужин, это просто… это просто заставляет меня чувствовать себя бесполезным. Я не привык чувствовать себя бесполезным. — Бесполезным? — Да. — Хенджин пожал плечами, его пальцы рассеянно теребили подол рубашки Сынмина. — Я имею в виду, что я вообще делаю весь день? Я просто лежу… — Ты не должен делать что-либо. Ты ранен! — …Я просто валяюсь «отдыхая» весь день, в то время как ты выходишь и подвергаешь себя опасности… опасности, от которой я должен защищать тебя. И прежде чем ты начнешь, — сказал он как раз в тот момент, когда Сынмин открыл рот, чтобы сказать что-то еще, — я хочу защищать тебя не из-за контракта или какого-то глупого дерьма вроде этого. Я хочу быть рядом с тобой и защищать тебя, потому что ты единственный, кого я люблю. Я хочу быть рядом с тобой. Челюсть Сынмина отвисла, губы слегка приоткрылись от шока, а глаза немного расширились, показывая, насколько он был ошеломлен признанием Хенджина. Это был не первый и не второй раз, когда Хенджин говорил ему что-то подобное; Хенджин всегда старался время от времени произносить эти три слова или какой-то их вариант, чтобы они навсегда запечатлелись в мозгу Сынмина. Но реакция Сынмина всегда была одинаковой, как будто он слышал это впервые, как будто он каким-то образом убедил себя, что все предыдущие признания были какой-то тщательно продуманной шуткой, как будто он не верил, что это правда. Хенджину не понравилась эта вспышка неуверенности, промелькнувшая на лице Сынмина, и он возненавидел ее еще больше, потому что его собственное поведение, несомненно, было одной из главных причин ее постоянного появления. Тяжело сглотнув, Сынмин рассеянно облизал губы, прежде чем нежно, бережно обхватить лицо Хенджина обеими руками. Внезапное прикосновение ладоней Сынмина к его коже было настолько неожиданным, но в то же время настолько успокаивающим, что Хенджин поймал себя на том, что наклоняется навстречу прикосновению. Прикосновения Сынмина к нему вот так, совершенно самостоятельно, были редким явлением, более редким, чем даже появление двойной радуги, и когда он заговорил, каждое слово порхало над ртом Хенджина, как мягкий, теплый поцелуй. — Ты рядом со мной, — сказал он, слегка проводя большим пальцем по исчезающему синяку в уголке рта Хенджина. — Честно говоря, после всего, что произошло за последние несколько недель, я просто хочу остаться с тобой, вот так. Я не хочу выходить на улицу, я не хочу ничего узнавать о зазубренных лезвиях и Секачах, я даже не хочу знать, что этот ублюдок задумал дальше. Я не хочу посылать кого-либо разбираться в этом, я не хочу видеть, как кто-то еще страдает. И я знаю, это звучит эгоистично, и я знаю, что тебе очень больно, но, по крайней мере, я знаю, что ты здесь в безопасности. И это то, чего я хочу от тебя. Я не хочу, чтобы ты больше попадал в ситуации, когда тебя заставляют кого-то убивать или тебе самому грозит опасность быть убитым; Я просто… я просто хочу, чтобы ты отдохнул и восстановился, и я хочу, чтобы ты исцелился, насколько это возможно… от всего. — Я теперь для тебя обуза, не так ли? — Хенджин не мог не спросить, и то, как он это сказал, больше походило на окончательное утверждение, чем на вопрос. — Тебе приходится нести всю эту защиту ради меня, того, кто должен охранять тебя, и… — Ты не обуза, Хенджин. Ты… — Сынмин сглотнул, делая паузу, пытаясь снова подобрать правильные слова. Он понял, что это часто случалось, когда он был с Хенджином. Внезапно обнаружив, что ему не хватает слов, он почувствовал, что всего его словарного запаса не хватает для того, что он действительно хотел выразить. Он не хотел говорить это словом, пока он не был полностью уверен в своих чувствах, но и говорить что-то банальное ему тоже не хотелось. Итак, в конце концов, он решил заняться чем-то другим. Чем-то совершенно безумным, чем-то совершенно глупым, чем-то крайне неуместным, учитывая, что рассвет едва забрезжил над горизонтом. Он наклонился и поцеловал Хенджина прямо в губы. И, несмотря на то, как отчаянно он хотел снова почувствовать прикосновение мягких губ Сынмина к своим, Хенджин замер. На всю двухсекундную продолжительность этого поцелуя он замер, так как каждый нерв в его мозгу замкнулся, и когда Сынмин отстранился, Хенджину потребовалось мгновение, чтобы понять, что Сынмин поцеловал его. Без каких-либо побуждений с его стороны, сам, утром, потому что захотел. — Что… — Хенджин облизал губы, не в силах оторвать взгляд от губ Сынмина, когда тот тихо выдохнул. — Что это было? — Я не знаю. — Сынмин казался таким же удивленным и ошеломленным, как и Хенджин, если не больше, его взгляд метался вниз-верх между губами и глазами Хенджина. Этот поцелуй был маленьким безобидным поцелуем, длился всего две секунды, но ему удалось перехватить дыхание у них обоих и заставить их сердца биться немного быстрее, немного громче. Хенджин никогда раньше ни с кем не чувствовал ничего подобного, и когда он снова наклонился, все сомнения в том, что он, возможно, единственный, кто хочет большего, исчезли из его головы. Потому что губы Сынмина встретились на полпути. И на этот раз Хенджин позаботился о том, чтобы поцелуй был глубже — и дольше. Хенджин подозревал, что у поцелуев должен быть критический период обучения, как, например, у языка, после которого почти невозможно владеть им на сто процентов, как бы сильно ты ни старался. После полного воздержания от всех форм сексуальных и романтических действий на протяжении всей своей жизни, Хенджин абсолютно не был уверен в своих навыках поцелуев. В его сознании это окно для овладения искусством поцелуев для него уже закрылось. Но он, должно быть, делал что-то правильно, потому что, когда он позволил своим зубам прикусить нижнюю губу Сынмина, Сынмин захныкал ему в рот, звук был настолько восхитительным, что у Хенджина возникло ощущение, что он опьянел от этого. Руки соскользнули с его щек, пальцы погрузились в волосы, перебирая длинные пряди, когда он крепко обхватил Сынмина за талию и обхватил его лицо другой рукой. С каждой прошедшей секундой Сынмин, казалось, таял в его объятиях, его тело становилось все мягче, податливее и расслабленнее. Хенджин никогда не видел его таким покорным, и хотя он был в полном восторге от дикой, непреклонной стороны Сынмина, само осознание того, что Сынмин сознательно или подсознательно отдает ему весь контроль над собой в столь интимной обстановке, задевало какую-то первобытную часть Хенджина. Того, кто был запрограммирован защищать и беречь любимого человека. Сынмин снова позволил себе быть уязвимым перед ним, и Хенджин сделал то, что делал всегда. Он дал Сынмину понять, что быть уязвимым — это нормально. Нежно подтолкнув его локтем, он повалил его обратно на кровать, наклонив голову как раз вовремя, чтобы поцеловать Сынмина так сильно и глубоко, как тот хотел. Он провел языком по складке этих мягких губ, желая попробовать больше, и Сынмин явно ответил взаимностью на это желание. Он приоткрыл рот для него, как будто это было в порядке вещей, как будто они делали что-то подобное каждый день. В тот момент, когда его язык скользнул в теплый, гостеприимный рот Сынмина, Хенджин осознал простой факт: они должны делать что-то подобное каждый день. Тепло пронеслось по телу, словно лесной пожар, разожженный крошечной искрой, звезды зажглись в закрытых веках, и Хенджин был абсолютно уверен, что сорвал грязный стон с губ Сынмина. Все, что он хотел, — это попробовать и почувствовать как можно больше Сынмина, как можно дольше, как можно быстрее. Слабый металлический привкус утреннего дыхания смешивался с чем-то пряным, немного сладковатым, каким-то вкусом, присущим только Сынмину, и это сочетание настолько затягивало, что Хёнджин прижимался к нему с такой силой, которая граничила с жалостью. Его мать определенно устроила бы ему хороший выговор за его «безразличное» поведение; Сынджэ-хен просто покачал бы головой и назвал его похотливым ребенком. Но рот Сынмина был таким теплым, таким соблазнительным, что было бы не чем иным, как преступлением не целовать его вот так. И, как извращенец, которым он, очевидно, был, Хенджин не мог перестать представлять, как эти губы будут обхватывать его член, как хорошо этот красивый, теплый рот сможет принять его. Его воображение подогревалось только мягкими, приглушенными звуками, которые Сынмин издавал ему в рот. Возможно, это было из-за того, что утро еще не началось, реальность, в которой они оба жили, еще не открыла глаза, но из-за того, как отчаянно они оба цеплялись друг за друга в этой темной, тихой комнате, казалось, что они пытались выкроить время для себя. Время, когда они могли просто любить друг друга, без пристального взгляда Судьбы или всего мира. Время, когда они могли просто существовать вместе и быть не более, чем двумя влюбленными людьми. Хенджин снова прижался к Сынмину, не в силах удержаться от того, чтобы немного прижаться, чтобы ослабить нарастающее внутри него давление, и когда Сынмин задохнулся в поцелуе, рефлекторно выгибая тело в погоне за этим удовольствием, Хенджин не смог удержаться от ухмылки во весь рот. Он снова навалился бедрами на Сынмина, заработав еще один из тех резких вздохов. Сынмин бы отстранился от поцелуя, если бы не тот факт, что Хенджин отказался его отпускать, углубляя поцелуй так настойчиво, как будто намеревался продолжать целовать его вечно. Сынмин попытался найти какую-нибудь опору, не причинив ему вреда, его пальцы соскользнули с волос Хенджина и легонько коснулись его забинтованных плеч. Почувствовав его потребность, Хенджин схватил обе руки Сынмина за запястья и прижал их к матрасу над его головой, пальцы естественным образом переплелись. И тогда он наконец прервал поцелуй. В течение нескольких долгих секунд никто из них не произносил ни слова, их прерывистое дыхание и слабое, отдаленное щебетание птиц были единственными звуками, заполнявшими повисшую над ними тишину. Они просто смотрели друг на друга, зрачки расширились от желания, лица покраснели от красных и розовых пятен, волосы немного растрепались. Сынмин порозовел до самой шеи, цвет исчезал за кривым воротником его футболки. Жаль, что он перестал надевать в постель те атласные ночные рубашки; было бы так легко накинуть ткань ему на плечи и узнать, насколько сильно проступает румянец. С торжествующей ухмылкой, танцующей на его губах, Хенджин изменил хватку, чтобы удерживать запястья Сынмина вместе, используя только одну руку — это единственное, что он выучил на уроках самообороны, как раз пригодилось — и позволил пальцам другой руки снова обхватить Сынмина за талию. Телосложение Сынмина было произведением искусства; в частности, его талия была одной из самых захватывающих вещей, которые Хенджин видел в своей жизни, хотя ему еще предстояло на самом деле увидеть это в реальной жизни. Если бы он был достаточно талантлив, он бы определенно начал сочинять стихи или строчить сонеты о талии Сынмина. Но увы. Наклонившись, он уткнулся лицом в шею Сынмина, обнюхивая гладкую кожу и вдыхая его запах. — Прости. — А? — Сынмин явно забыл, о чем они говорили — спорили — всего несколько минут назад, и Хенджин чувствовал себя немного виноватым из-за того, что позволил своим желаниям взять верх во время такого серьезного разговора. Но опять же, именно Сынмин поцеловал его первым во время упомянутого разговора, так что Хенджин явно не виноват в этом. Он отстранился, чтобы снова посмотреть на него, его взгляд был темным и хищным, когда он прошелся по всему лицу Сынмина, задержался на губах, прежде чем вернуться к глазам. Эти большие карие глаза убьют его. — Мне жаль, — тем не менее повторил он, не желая, чтобы Сынмин думал о нем как о каком-то извращенце, которому нравилось заканчивать разговор поцелуями, — за то, что я так дерьмово обращался с тобой последние несколько дней. Сынмин сглотнул, рассеянно облизывая губы. — Если ты собираешься так загладить свою вину, — ответил он, его голос был намного хриплее, чем раньше, — думаю, я смогу справиться с еще несколькими перепадами твоего настроения. — Не говори таких вещей, принцесса. Ты понятия не имеешь, как прекрасно ты выглядишь прямо сейчас, — Хенджин снова прижался к нему, заставляя Сынмина прикусить губу и опустить голову на плечо Хенджина, когда волна удовольствия накрыла их обоих, — и я не думаю, что ты имеешь хоть малейшее представление о том, что я хочу с тобой сделать… если бы только я не был ранен. Дрожь пробежала по телу Сынмина, вызванная этими словами и тем, как Хенджин шептал ему на ухо. Несмотря на тот вопиющий факт, что для него это была совершенно неизведанная территория, Сынмин поймал себя на том, что все же задумался. — Не то чтобы твой член пострадал. — Что? Сынмин моргнул, его сердце внезапно забилось громче. — Что? — Неужели он только что произнес эти слова вслух? — Что ты только что сказал? Сынмин отвернулся, не в силах смотреть на медленную, понимающую улыбку, растекающуюся по губам Хенджина. — Ничего, — пробормотал он, задаваясь вопросом, есть ли какой-нибудь способ исчезнуть с лица этой земли прямо сейчас. Хенджин определенно думал о нем как о каком-то эгоистичном извращенце, который не мог сдержать свои безумные порывы перед раненым человеком, и это был последний образ, с которым он хотел оставить Хенджина. Он не был извращенцем, хотел объяснить он. Сынмин был просто… просто одержим. Прежде чем он смог преодолеть жгучее смущение и произнести эти слова, губы коснулись его щеки, что побудило его снова перевести взгляд на Хенджина. — Что… что это было? — спросил он, губы инстинктивно растянулись в смущенной улыбке в ответ на улыбку, осветившую лицо Хенджина. — Ты милый, — ответил Хенджин, еще раз быстро чмокнув Сынмина в уголок рта. Милый — это не то слово, с которым Сынмин хотел бы ассоциироваться. Так называла его мать, когда находила его очень серьезные слова забавными вместо… ну, серьезными. И, прежде чем он успел подумать, он выпалил: — Ты твердый. — Ты тоже. — Хенджин усмехнулся, этот низкий, хриплый звук пронзил уши Сынмина и еще больше взбудоражил его мозг. Он рефлекторно наклонил шею в сторону для Хенджина, когда тот снова уткнулся в него носом и прошептал: — Ты думаешь, я этого не чувствую? Как ты пытаешься двигать бедрами, надеясь, что я не замечу? — Я… я не двигаю! — Сынмин демонстративно отодвинулся от Хенджина, но было не так много места, чтобы убежать, когда тебя вот так прижимали к кровати. Он немного поерзал в объятиях Хенджина, пытаясь вырвать свои руки из хватки, но пальцы Хвана, обхватившие оба его запястья, только сжались, отчего его щеки покраснели еще сильнее, а сердцебиение участилось. Очевидно, Хенджину не потребовалось много времени, чтобы определить его вкусы. — Хочешь, я что-нибудь сделаю с этим, принцесса? — Спросил Хенджин. Его губы снова потянулись к губам Сынмина, но они не соприкоснулись, и Хенджин только слегка прикусил нижнюю губу Сынмина, дразня, прежде чем отстранился, чтобы снова посмотреть на него. — Я могу заставить тебя чувствовать себя очень хорошо, если ты позволишь мне. Судя по тому, как Хенджин произнес эти слова, идеально используя соблазнительную, сонную хрипотцу в своем голосе, можно подумать, что у него был большой опыт в заманивании людей подобным образом. Абсолютное отсутствие у него какого-либо опыта, казалось, не имело значения для Сынмина, который явно забыл, что Хенджин был таким же девственником, как и он; его румянец усилился, и у Хенджина возникло ощущение, что если бы он прижал ладонь к щеке Сынмина, она была бы обжигающе горячей. — Ты ранен, — указал Сынмин, как только к нему вернулся голос. Хенджин пожал плечами. — Мой член не ранен. Ты сам это сказал. — Это… это было просто спонтанно. Я не это имел в виду, то, что сказал. — Правда? — Угу, — Сынмин энергично кивнул, его волосы растрепались во все стороны, и бросил взгляд на свои руки, которые он держал в заложниках. — Ты можешь отпустить меня сейчас? Мне… мне нужно в туалет. — Разговор переходил на опасную, опасную территорию, и если они продолжат, то он наверняка скажет или сделает что-то такое, о чем будет сожалеть и любить в равной степени. Его тело, казалось, застряло в пубертатном периоде, потому что кто, черт возьми, в двадцать четыре года возбуждается из-за нескольких наводящих шепотков и одного поцелуя? Хенджин посмотрел на него взглядом, который ясно сказал ему, что он видит всю чушь насквозь и пузырь желания, растущий внутри него. — Я отпущу тебя, — наконец сказал он, — при одном условии. — Что это? — В этот момент Сынмин сделал бы все, чтобы выпутаться из этой ситуации и как можно скорее оказаться в туалете. — Сходи со мной на свидание. Возможно, это было последнее, что Сынмин ожидал услышать от Хенджина, особенно в их нынешней ситуации, и тихий смешок сорвался с его губ. — О чем ты говоришь? — Я прошу тебя пойти со мной на свидание. Почему ты смеешься? — Это так ты приглашаешь людей на свидание? — Сынмин бросил многозначительный взгляд на свои руки, все еще зажатые в хватке Хенджина. — Прижимая их вот так к кровати, пока они не согласятся? Хенджин задумчиво наклонил голову. — Ну, это действительно кажется более эффективным способом сделать это предложение. Сынмин фыркнул, качая головой. — Если ты хочешь пойти со мной на свидание, — заявил он, уголок его рта приподнялся в ухмылке, как будто он был у власти (он был; просто не знал этого), — пригласи меня как следует. Может быть, тогда… — он медленно оглядел лицо Хенджина, как будто оценивая его, — Я подумаю об этом. Тихий вызов, тлеющий в его карих глазах, казалось, завел Хенджина еще больше, потому что он снова прижался к нему бедрами, совершенно намеренно, просто чтобы разрушить его уверенный фасад и вызвать сдавленный вздох, сорвавшийся с его губ. Сынмин чувствовал, как Хенджин прижимается к нему всем телом, и представлял себе, как Хенджин будет чувствовать себя внутри него, зарытый глубоко внутри, вот так. Это все потому, что было утро, уверял он себя, прежде чем сойти с ума от всех образов, вспыхивающих в его мозгу. Это все из-за тех снов, которые ему снились в последнее время, и все из-за того сложенного листка бумаги, который все еще лежал в кармане его пальто — неофициального вызова, который он демонстративно игнорировал последние десять дней. Он чувствовал такое отчаяние, такую нужду в Хенджине только потому, что знал, что больше не может игнорировать это. Больше не мог игнорировать его. Но еще день ничего бы не изменил, не так ли? Он молился, чтобы этого не случилось. Потому что, когда Хенджин прошептал ответ ему на ухо: — Просто подожди, принцесса. Я приглашу тебя на свидание, такое хорошее, что ты будешь думать об этом всю оставшуюся жизнь… — Сынмин поверил в то, что это правда. Он верил, что проживет достаточно долгую жизнь, чтобы вспоминать о ней с такой теплотой.

***

Рассвет едва забрезжил над горизонтом, его мягкое сияние пробивалось из-за низких очертаний приземистых зданий вокруг, когда Чан спустился по металлической лестнице, зигзагообразно спускающейся по фасаду его многоквартирного дома. Несмотря на то, что Сынмин буквально заставил его вернуться домой и наверстать упущенный сон за последние несколько дней, Чан провел всю ночь без сна, уставившись в потолок своей спальни кремового цвета. Будучи констеблем в одном из самых загруженных полицейских участков страны, ему было не привыкать работать всю ночь напролет; темные круги под его глазами теперь больше походили на синяки, но хорошо выглядеть или хорошо себя вести для него больше не имело значения. Тот, ради кого он хотел выглядеть и вести себя хорошо, уже проводил ночи в чьих-то объятиях. Чан засунул руки поглубже в карманы толстовки, спускаясь по последним ступенькам, пытаясь загнать эти мысли в самые глубокие, мрачные уголки своего мозга, откуда они не могли всплыть. Хотя они всегда так делали. Каждый раз, когда он думал о Сынмине, эти мысли, пропитанные ревностью и разочарованием, поднимали свою уродливую голову, заставляя его хотеть шагать прямо к особняку Сынмина и оттащить своего друга от этого монстра, в которого он, очевидно, был «влюблен». Любовь? С Секачем? Выслушав все, что Сынмин узнал о своем дедушке, Чан немного посочувствовал Хенджину, но, в конце концов, ничто не смогло бы изменить тот факт, что у Хенджина была черная Метка на пальце. Он убил человека зазубренным лезвием. И по мнению Чана — которое явно соответствовало бы мнению всего мира — никто, абсолютно никто не заслуживал быть убитым зазубренным лезвием, даже если этот человек совершил такие ужасные преступления, как дедушка Сынмина. Существовали правила и законы, позволяющие справиться с чем-то подобным; Хенджин нарушил все нормы и взял закон в свои руки. Тот неоспоримый факт, что Хенджин сделал кое-что неправильно и, следовательно, не заслуживал быть рядом с Сынмином, укрепил его решимость, когда он шел по своей улице к месту назначения. Мир вокруг него был спокоен, настолько спокоен, что это сильно контрастировало с тем, насколько противоречивым время от времени был его собственный разум, и ему приходилось обуздывать его, как своенравную лошадь, каждый раз, когда она пыталась улизнуть. Он поступал правильно, уверял он себя. Он поступал правильно. Он делал то, что должен был сделать давным-давно. К счастью, его пункт назначения находился в пределах пешей досягаемости от улицы, на которой находилась его квартира, и вскоре он обнаружил, что протискивается через стеклянные двери Velvet Brew. Это было маленькое кафе, шириной едва более двадцати шагов, но тот факт, что в нем было всего четыре столика, каждый из которых рассчитан только на двоих, казалось, никак не повлиял на его бизнес. Клиенты начали выстраиваться в очередь за домашней кофейной смесью и похожим на облако розмариновым хлебом фокачча с шести утра. Из-за нерегулярного режима сна Чан всегда оказывался в начале очереди (иногда он приходил так рано, что был первым в очереди), но сегодня целью его визита было не позавтракать. Вместо того, чтобы подойти к стойке и сделать заказ, Чан направился к столику в углу оформленного в коричневом стиле кафе, где сидела фигура и добавляла немного сахара в широкую чашку кофе. Гнев внутри Чана попытался снова вырваться на поверхность, когда его взгляд инстинктивно упал на кольцо на левой руке мужчины, скрывающее Метку, которая давным-давно исчезла, но он заставил свое лицо изобразить нейтральную маску. В конце концов, он был полицейским; агрессия приносила ему результаты, но не такие большие, как терпение. Фигура подняла глаза, только когда сахар был размешан и ложка с тихим звоном была отложена в сторону, но когда он это сделал, Чан обнаружил, что замер на целых две секунды. Эти поразительные серые глаза, чистые, как полированный металл, с намеками на скрывающиеся под ними бури, должно быть, были фальшивыми. — Мистер Бан Чан, — сказал мужчина вместо приветствия. Его взгляд оставался жестким, оценивающим, даже когда его обветренное лицо растянулось в улыбке. — Вы пришли раньше. Волны беспокойства накатили на Чана, когда он протянул руку, чтобы отодвинуть стул и сесть. — Что я могу сказать? Я не люблю, когда меня слишком долго держат в неведении, — ответил он, пожав плечами, и заставил себя встретиться со стальным взглядом старика, — мистер Чой.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!