Вернутся к фанфику

38. Расставление вещей по своим местам.

3 апреля 2025, 08:30
В свою защиту скажу, что Чан не ожидал, что на самом деле найдёт заброшенный клуб в глуши, когда в ту первую ночь последовал за своим подчинённым и проследил путь Сынмина до этого полуразрушенного района. Он даже не планировал выслушивать какие-либо отчёты о местонахождении Сынмина, когда его друг благополучно вернулся в особняк после ночной вылазки. В конце концов, не злой умысел или затаенное подозрение заставили его поручить кому-то проследить за Сынмином; это была искренняя, обычная защита. И пока Сынмин был в безопасности и не страдал, Чан был готов поверить всему, что скажет его друг. Когда-то они уже доверяли друг другу, легко, естественно, без постоянных сомнений, и Чан хотел этого снова. Он никогда не сможет добиться любви Сынмина, и это стало совершенно ясно в тот момент, когда Сынмин наставил на него пистолет, чтобы защитить Хенджина. Но, по крайней мере, он хотел вернуть доверие Кима. Он хотел, чтобы они снова стали друзьями, такими же, как раньше. И он заставил бы себя проглотить и поверить в откровенную ложь о том, что Сынмин глубокой ночью отправился навестить Джисона по «личным» причинам, если бы всего пятнадцать минут спустя его подчинённый не предоставил ему полный, подробный отчёт, противоречащий этим словам. Прежде чем он успел подумать, что, возможно, было бы лучше просто спросить об этом Сынмина, Чан оказался за рулём своей «Toyota» и через сорок пять минут был прямо перед тем клубом, который Сынмин якобы посетил парой часов ранее. В ту первую ночь Чан ушел, так и не войдя в двери «Nightshade», убедив себя в том, что поступает неправильно, и будет лучше, если он просто спросит Сынмина. Клуб снаружи выглядел тёмным и пустынным, и в нём не было ответов ни на один из его бесчисленных вопросов. На вторую и третью ночь ему пришло в голову взять с собой в тот район полдюжины самых доверенных полицейских и обыскать каждый сантиметр в поисках улик. Никто из них не понимал, что они ищут в районе, который выглядел так, будто его забросили полвека назад, и поэтому их расследование ничего не дало. Чан не удивился бы и не обиделся, если бы кто-то из его подчинённых по пути домой бормотал и ворчал о том, «что это была пустая трата времени» или «что боль от отказа ударила шефу в голову». Он по какой-то необъяснимой причине до сих пор не позволял никому, ни себе, ни другим, входить в этот клуб. Только на седьмую ночь внутри «Nightshade» зажегся свет, и Чан, совершавший свой обычный обход в этом районе, случайно увидел его. Это было для него, как он понял позже. Он повернул ручку, толкнул металлическую дверь и вошел — на этот раз совершенно один. К его ужасу и облегчению, ничего не произошло. Не взорвалось ни одной бомбы, никто не выскочил из тени, чтобы устроить ему засаду, никто не приставил нож к его горлу, никто не приставил пистолет к его спине. Всё помещение было окутано мрачной тишиной, которая больше подошла бы кладбищу или гробнице, и по мере того, как Чан медленно продвигался вперёд, по толстому слою пыли на полу и паутине, свисающей с углов, становилось ясно, что это место было заброшено какое-то время, вероятно, около месяца. Из-за этого единственный зажжённый газовый фонарь, висевший над круглым столом, вероятно, барной стойкой, казался ещё более зловещим. В отличие от Сынмина — а иногда и Минхо — Чан не верил в призраков и других подобных сверхъестественных существ. Но даже если бы он верил, то не был бы настолько наивен, чтобы думать, что призраки с явными злыми намерениями представляют какую-либо значительную опасность. В конце концов, в мире, в котором он жил, было гораздо больше страшных и опасных вещей. Поэтому его шаги оставались твердыми и осторожными, пальцы крепко сжимали пистолет, который он держал в одной руке, а взгляд шарил по теням, словно камера видеонаблюдения, фиксирующая каждую мельчайшую вспышку и подергивание. К тому времени как он добрался до бара, адреналин в его крови поднялся до такого уровня, что он почти не обратил внимания на стакан, стоящий на стойке. Но это было не так. И он понял это, только когда заметил сложенный листок бумаги, спрятанный под широким круглым дном бокала, до краёв наполненного тёплой жидкостью янтарного цвета. Бренди, смешанное с чем-то цитрусовым, вероятно, с трипл-сек. Он отодвинул бокал в сторону — несмотря на то, что у него пересохло в горле, Чан не был настолько глуп и не испытывал такой жажды, чтобы начать пить странные напитки в странных местах, — и вместо этого взял листок бумаги. Внутри было написано всего две строчки. Velvet Brew @5 Мистер Чой. Из миллиона вопросов, которые сейчас крутились в голове Чана, пока он сидел напротив этого предполагаемого «мистера Чоя», один сумел вырваться на первый план: — Откуда вы узнали, что я живу рядом с «Velvet Brew»? Этот вопрос, казалось, тоже позабавил мистера Чоя, потому что уголок его рта приподнялся в улыбке, когда он окончательно размешал свой кофе. Когда он поднял голову, чтобы посмотреть на него, его серые глаза, несомненно, блестели, как солнечный свет, отражающийся от стали. — Я не знал, что вы живете рядом с этим кафе, мистер Бан, — ответил он. — Я давно хотел попробовать их кофе, но он слишком далеко от того места, где я живу, так что… — он пожал плечами. — Думаю, мне просто нужен был повод для этой поездки. Чан сразу же прищурился, ещё до того, как мистер Чой закончил говорить. Это могло показаться немного детским, но ему было трудно осознать тот факт, что кто-то, связанный с Секачами, — кто-то с тёмной стороны, как предупреждали его родители в детстве, — будет жаждать чего-то нормального, например, кофе. И ещё труднее было понять, что такое респектабельное, милое место, как это, будет открыто для обслуживания таких людей. Его взгляд инстинктивно переместился на Метку на левой руке мистера Чоя, скрытую за простым серебряным кольцом. Проверили ли владельцы кафе цвет его Метки, прежде чем впустить его? Несмотря на то, что он чувствовал на себе взгляд этих проницательных серых глаз, он не мог оторвать свой собственный взгляд. Какого цвета была Метка за этим кольцом? Серый? Вероятно. Золотой? Ни за что. Черный? Чан был готов поставить сотню… — Это не чёрный, если вы об этом подумали, — прервал его размышления мистер Чой, бросив быстрый взгляд на то место, которое так привлекло внимание Чана. — Я не Секач, мистер Бан. — Вы действительно думаете, что я в это поверю? Мистер Чой пожал плечами. — Это ваше дело. Если вы мне не верите, можете взять меня под стражу, допрашивать сколько угодно и сами снять это кольцо, чтобы убедиться, какого цвета моя Метка. Я бы охотно согласился на всё, что вы скажете, если вам так будет спокойнее. — Он поднял чашку с кофе, словно собираясь сделать глоток, но прежде чем его губы коснулись ободка, он взглянул на Чана и добавил: — Но вы, должно быть, были готовы поверить хотя бы в некоторые из моих слов, иначе зачем бы вам тратить утро на слушание чепухи старика? Слова мистера Чоя имели смысл, и Чан ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что отложил рациональность в сторону только потому, что ему было любопытно узнать о загадочной записке, янтарном напитке и клубе на складе, который посетил Сынмин. Вот что сделал бы констебль Чан несколько месяцев назад, окажись он в подобной ситуации: он бы отнёс эту записку своему начальнику, собрал бы целую группу вооружённых полицейских и надел наручники на обветренные, костлявые руки мистера Чоя, как только тот вошёл бы в кафе. Все дальнейшие обсуждения проходили бы в комнате для допросов в полицейском участке. Но Бан Чан, который теперь был больше чем когда-либо уставшим и расстроенным, по-видимому, потерял всякий здравый смысл в тот момент, когда прочитал эту записку, явно оставленную специально для него вместе с Бренди. Желание узнать всё бурлило внутри него, как кипящая вулканическая лава, и, поскольку Сынмин больше не доверял ему настолько, чтобы раскрывать такие подробности, Чан был вынужден обратиться к другим источникам. А именно, мужчине, который прямо сейчас пьёт кофе напротив него, у которого может быть, а может и не быть чёрной Метки (Чан всё равно поставил бы сто долларов на то, что она у него есть) и который может быть, а может и не быть тесно связан с родственной душой Сынмина. Чан склонил голову набок и пристально посмотрел на мистера Чоя. — Вы… — начал он, нахмурившись и пытаясь определить возраст мистера Чоя. Определённо, он слишком стар, чтобы быть родственной душой Сынмина. — Вы его отец? Мистер Чой прервал свой глоток и бросил на него растерянный взгляд. — Чей отец? — Того, кто хочет убить Сынмина? Его… родственной души? Мистер Чой медленно поставил чашку обратно на стол, плотно сжав губы. Для кого-то другого он выглядел бы раздражённым, но Чан уловил намёк на улыбку, которую он теперь сдерживал из соображений приличия. Когда мистер Чой наконец снова встретился с ним взглядом, улыбка превратилась в лёгкую усмешку, как будто банальный вопрос Чана стал их общей тайной. — Если бы вы не выглядели таким серьезным, — наконец ответил он, — я был бы правда оскорблен этим вопросом, мистер Бан. Мне всего шестьдесят два, я недостаточно стар, чтобы… подожди. — Мистер Чой нахмурился, между его бровями появилась глубокая морщина. — Я достаточно взрослый, чтобы быть отцом Сихена, не так ли? Я мог бы даже сойти за его деда, если бы усовершенствовал свои актерские навыки. — Сихён? — Чан нахмурился, на пару мгновений сдвинув брови, прежде чем его глаза расширились от осознания. Он наклонился вперёд, сопротивляясь желанию протянуть руку и вытрясти из мистера Чоя ответы на все вопросы, которые вызвало одно-единственное слово. — Это его имя? — спросил он. — Сихён? Он ненавидел, что у такого монстра было такое нормальное имя. В отличие от смеси эмоций, отразившихся на лице Чана, — отчаяния, любопытства, приправленных сильной долей гнева и толикой воодушевления, — мистер Чой выглядел расслабленным и спокойным, что ещё больше взвинтило нервы Чана. Значит, раскрытие имени было продуманным ходом, а не оговоркой. — Да, — ответил тот через некоторое время, когда кровь застучала в ушах Чана от предвкушения, — так его зовут. Кан Сихён. Чан сделал глубокий вдох и откинулся на спинку своего мягкого кресла, уставившись в голубой потолок. Как и в большинстве случаев в жизни, когда он наконец-то узнал это имя после стольких долгих поисков, это показалось ему не таким уж важным. Пик разочарования во всей красе. Это, правда, немного облегчило ему работу, так как у него появилось имя, которое можно было приписать к тому наброску, который они все делали, но Чан не мог удержаться от желания узнать все, раз уж он что-то знает. Он опасался, что после событий прошлой недели его порог удовлетворенности стал слишком высоким. Но, несмотря на то, насколько иррациональными могли показаться его нынешние действия, он всё же был полицейским. И у него было достаточно опыта общения с преступниками (и да, он продолжал считать мистера Чоя преступником, независимо от цвета его Метки), чтобы понимать, что раскрыть все свои карты, всё своё любопытство в первом раунде было равносильно самопожертвованию. Сделав ещё один вдох, он посмотрел мистеру Чою прямо в глаза и спросил: — Зачем вы хотели со мной встретиться? Несколько долгих минут старик ничего не говорил. Он продолжал маленькими глотками пить кофе, одобрительно причмокивая, когда напиток попадал точно в цель, продолжая испытывать терпение Чана своим безразличным отношением. В кафе начали заходить посетители, и их вздохи облегчения от того, что они избежали утренней очереди, не могли пробиться сквозь плотную завесу напряжённой тишины, опустившейся на занятый угловой столик, и Чан не мог не почувствовать, насколько неуместен их разговор в этом любимом кафе. — У меня есть предложение. Чан снова переключил внимание на мистера Чоя, отвернувшись от небольшой очереди, которая начала формироваться у стеклянных дверей. — Какое предложение? — спросил он, прекрасно понимая, что не собирается соглашаться ни на какое предложение. Так и случаются катастрофы. — Ты влюблен в Директора, не так ли? Слова мистера Чоя, несмотря на то, что они были сформулированы как вопрос, были произнесены таким тоном, который говорил Чану, что это было что угодно, но не вопрос, и если бы этот разговор состоялся несколько месяцев назад, он бы разозлился и, возможно, немного растерялся. Теперь он просто был настороже. — Откуда вы знаете? — Неважно, откуда я это знаю, — ответил мистер Чой. — Меня больше интересует, что вы готовы сделать ради этого. — Что меня больше интересует, — парировал Чан, наклонившись вперёд и опершись руками о стол, его взгляд был достаточно суровым, чтобы показать его недовольство, — так это то, какое отношение это имеет к вашему гребаному делу. — Вы злитесь. — Это очень проницательное наблюдение. Из вас получился бы хороший детектив, если бы вы когда-нибудь решили бросить работу бармена ради организации, полной убийц. Уголки тонких губ мистера Чоя снова приподнялись в улыбке, и он стал похож на одного из тех проницательных придворных советников из исторических фильмов, и это разозлило Чана сильнее, чем ему хотелось бы признавать. Но, опять же, в последнее время его всё злило. Может, ему стоит возобновить терапию. — Вы правы, — признал мистер Чой, медленно кивнув. — Ваша несуществующая личная жизнь — не моё дело, мистер Бан, но я знаю, что вы всё ещё переживаете за Сынмина. — Конечно, так и есть. — У Чана не было причин объясняться с возможным врагом, но почему-то ему захотелось это сделать. — Он мой друг, и я не перестану заботиться о нём только потому, что он не отвечает мне взаимностью. — И я также знаю, — продолжил мистер Чой, демонстративно игнорируя объяснения Чана, — что вы не хотите, чтобы он… общался с людьми, которые могут быть опасны. Которые опасны на самом деле. Где-то в глубине сознания Чана зазвенел тревожный колокольчик. Он был едва слышен, но настойчив, тонко намекая на то, что разговор заходит на неблагоразумную, возможно, опасную территорию, но это мысленное предупреждение было недостаточно громким, чтобы он обратил на него внимание. Вместо этого он просто откинулся на спинку стула с видом усталого безразличия и сказал: — Позвольте мне прояснить одну вещь, мистер Чой. Как вы и предположили, у меня нет времени выслушивать чушь, которую несёт старик, поэтому, если вам есть что сказать мне, я бы предпочёл, чтобы вы сказали это сейчас, простыми, понятными словами, а не загадками, которые у меня нет времени разгадывать. В противном случае мне ничего не останется, кроме как взять вас под стражу по обвинению в пособничестве покушению на убийство, но я бы предпочёл этого не делать. В конце концов, вы были так любезны, что приготовили мне напиток во время моего первого визита. Многозначительного, насмешливого взгляда, которым одарил его мистер Чой, было достаточно, чтобы Чан понял: как бы он ни старался вести себя непринуждённо и контролировать ситуацию, эти стальные серые глаза видели его насквозь. Возможно, мистер Чой даже почувствовал, как участилось его сердцебиение, как внутри него нарастало предвкушение в ответ на невысказанное. Но, должно быть, ему удалось обуздать своё любопытство, скрыть его отголоски в выражении лица, потому что, как он и хотел, мистер Чой заговорил первым. Тот, кто сделал первый шаг. Он отставил почти пустую кружку в сторону и положил свои обветренные морщинистые руки на стол, его взгляд ничего не выражал, когда он встретился с Чаном. Если бы не тот факт, что он был почти на два десятка лет старше, мистер Чой был бы до сверхъестественной степени похож на главного комиссара полиции, особенно когда последний вызвал Чана к себе в кабинет, чтобы окинуть его ледяным взглядом, прежде чем рассказать о своем обычном разочаровании в полиции. — Предложение, которое я хочу вам сделать, мистер Бан, — сказал мистер Чой, — очень простое и полностью в вашу пользу, если вы подумаете об этом. Я знаю, что вам не нравится, что ваша любовь детства развлекается с Секачом, и мне не нравится, что ваш директор каким-то образом очаровал бедного Хенджина до такой степени, что тот готов предать всех нас ради него. — Это не вина Сынмина, — выдавил Чан сквозь стиснутые зубы. Кафе начало наполняться шумом разговоров и звоном кофейных чашек, и последнее, что он, как сотрудник государственной службы, хотел делать, так это поднимать шум. — Хенджин был тем, кто ворвался в жизнь Сынмина, буквально, пытался убить его, заманил в какую-то ловушку с помощью глупых контрактов и колец, а теперь ведёт себя как преданный любовник, хотя именно его действия стали причиной страданий Сынмина. Не делайте из него жертву, когда он в буквальном смысле убил так много людей. — Он не стал бы убийцей, если бы ваш предыдущий директор не разрушил его жизнь, мистер Бан. — Это очень мило с вашей стороны, — усмехнулся Чан. — Вы не имеете права обвинять нас, когда именно ваша организация, ваши люди превратили Хенджина в убийцу. Я знаю всю историю, мистер Чой, — добавил он, торжествуя при виде удивления, промелькнувшего на лице мистера Чоя. Чан: 1, мистер Чой: 0. — Не нужно вести себя так высокомерно, ведь именно ваши люди подобрали его с улицы и дали ему в руки ножи и пистолеты. — Мы спасли жизнь Хенджину. — Это не стоило того, чтобы спасать, — парировал Чан. — Та жизнь, которой он жил до сих пор… смерть была бы для него милосердием. Почти незаметная тень вины промелькнула на лице мистера Чоя, пробившись сквозь его невозмутимый фасад, но исчезла так же быстро, как и появилась. Сев немного прямее, он сложил руки на столе, пронзил Чана ледяным взглядом и сказал: — Независимо от того, кто здесь виноват, ясно, что ни один из нас не в восторге от того, к чему всё идёт. Вы не хотите, чтобы ваш «друг» потерял рассудок из-за Секача, и я не хочу, чтобы Хенджин оставался с ним. Чтобы избежать дальнейших… осложнений, на мой взгляд, лучше всего сейчас действовать сообща. — Ни за что, — без колебаний ответил Чан, усмехнувшись и покачав головой, как будто в жизни не слышал ничего более нелепого. — Как бы сильно я ни ненавидел то, что происходит между ними обоими, я не настолько отчаялся, чтобы начать работать с кем-то вроде вас. Не обижайтесь, просто я так не поступаю. — Так как же тогда вы поступаете? — спросил мистер Чой, слегка наклонив голову набок. — Прошло почти две недели с тех пор, как вы узнали, что за вашим «другом» охотится его родственная душа, и что вы сделали, чтобы помочь ему с тех пор? Вы целыми днями защищаете его парня, как преданный сторожевой пёс, в то время как он пытается положить всему этому конец, причём в одиночку. — В голосе мистера Чоя послышалось высокомерие, и Чан в ответ стиснул зубы, а на его лице заиграли желваки. — И давайте будем честны, мистер Бан. Сколько бы людей вы ни наняли и скольких Секачей ни допросили, вы не сможете найти Сихёна, если только он сам не захочет, чтобы его нашли. Я предлагаю вам лёгкий выход отсюда, шанс доказать, что вы не так бесполезны, как считает ваш друг. Отдайте мне Хенджина, и я сделаю так, что Сихён больше не будет преследовать директора. В ярком свете раннего утра, в разговорах, доносившихся из переполненного кафе, сердцебиение Чана казалось ещё более беспорядочным, ещё более неуместным. Он чувствовал, как кровь стучит в ушах, словно боевой барабан, достигающий своего крещендо. Он чувствовал, как его ладони, лежащие на столе, становятся немного влажными. И он ясно, остро ощущал невозможный сценарий, который излагал ему мистер Чой. Всего день назад это казалось таким далёким, но теперь оно было так близко, что он мог его почувствовать. Будущее, в котором ничто и никто не встанет между ним и Сынмином. Будущее, в котором они оба будут в безопасности и счастливы. Когда он снова заговорил, ему с трудом удалось сохранить ровный голос, который слегка дрожал от предвкушения. — Кажется, вы знаете о всё… о Сихёне. Вместо того, чтобы продолжать этот разговор, я мог бы легко взять вас под стражу и заставить рассказать всё о нём. Где он живёт, чем занимается, как его найти. Один сеанс со мной, и вы запоете как птичка. — Вы можете попробовать, мистер Бан. — Мистер Чой пожал плечами, явно не обеспокоенный возможностью ареста и пыток. — Я сказал вам, если вы захотите взять меня под стражу, я добровольно пойду с вами. Но что бы вы ни делали, я не собираюсь вам говорить что-либо. Я не настолько непостоянен. — И вы думаете я такой? — Вы не предадите Сынмина, если отдадите Хенджина мне, — объяснил мистер Чой, и его голос стал спокойным и убедительным, как у шаманов и врачей. — Вы просто вернёте всё на свои места. Место Хенджина не рядом с Сынмином, а с нами. Чан не мог с этим поспорить. В конце концов, каждый раз, когда он видел Сынмина и Хенджина вместе, он говорил себе одно и то же. Так не должно было быть. Это было неуместно, это было неправильно, это был грех, за который они оба попадут в ад. Он сочувствовал Хенджину на каком-то первобытном, эволюционно запрограммированном уровне, но он хотел, чтобы тот ушёл из жизни Сынмина. Тем более что он не мог игнорировать тот факт, что Хенджин изначально пришёл, чтобы убить Сынмина. Он не мог понять, как Сынмин так легко отмахнулся от этой важной информации. — Если я соглашусь, — начал Чан, медленно произнося каждое слово, словно высекая его на камне, — на это… ваше предложение, где гарантия, что он оставит Сынмина в покое? Насколько я знаю, это может быть просто ловушкой вашего босса, чтобы вернуть Хенджина, прежде чем он снова начнёт посылать за Сынмином Секачей. С того дня, как Хенджин, полумёртвый, доковылял до порога особняка, количество нападений Секачей по всей стране заметно сократилось, но никто не знал, когда они возобновятся. Это было затишье перед бурей, и Чан знал, что чем дольше будет длиться тишина, тем сильнее будут ветер и волны. — Сихён больше не сможет отправлять Секачей за Сынмином, — почти пророчески торжественно заявил мистер Чой. — Если вы согласитесь передать мне Хенджина, я дам вам всю необходимую информацию о каждом Секаче, о складах, где мы храним зазубренные лезвия, обо всей организации. Всё, что вы искали, будет у вас под рукой. Вам просто нужно отдать мне Хенджина и позволить мне покинуть эту страну вместе с ним и Сихёном, вот и всё. — Чуть тише он добавил: — Без Секачей, которыми он командует, Сихён — всего лишь двадцатичетырёхлетний парень, притворяющийся королём. Он безобиден. Да, конечно. Чан скорее бросит цветы на свадьбе Сынмина и Хенджина, чем поверит, что человек, который превращал жизнь Сынмина в ад последние шесть лет, был кем-то иным, кроме монстра. Но, несмотря на отсутствие каких-либо доказательств, условия мистера Чоя звучали убедительно, заманчиво. Больше никаких Секачей, никаких тел, изрезанных до смерти зазубренными лезвиями, никаких сломленных людей, вынужденных делать неправильный выбор. Это, конечно, будет нелегко, но если господин Чой останется верен своим словам, Чан сможет принести мир стольким людям, сможет принести мир таким людям, как Соён, сможет принести мир Сынмину. Долгосрочный и вечный. Может быть, они наконец смогут вырваться из этого адского круга, вместе. Судя по тому, в каком направлении стремительно неслись его мысли, было чудом, что из уст Чана вырвалось не громкое «да», а: — Мне… мне нужно время, чтобы подумать. — Не торопитесь, — ответил мистер Чой, слегка пожав плечами. Сталь в его глазах потеплела, он почувствовал облегчение, как будто уже знал, каким будет ответ Чана. — Вы знаете, где меня найти… когда примете решение. С этими словами мистер Чой отодвинул свой стул так, что его ножки слегка заскрежетали по полированному деревянному полу, и выпрямился, собираясь уходить. Он был намного выше, чем имел право быть любой шестидесятилетний мужчина, и когда он один раз оглядел кафе и надел пальто, в нем чувствовался небрежный интерес, который скрывал то, как эти проницательные серые глаза фиксировали каждую деталь. Чану оставалось только надеяться найти этот неуловимый баланс, идеальное сочетание обезоруживающе безобидного и тихо опасного. — Кофе здесь действительно хороший, мистер Бан, — сказал он, снова встретившись взглядом с Чаном. — Вам стоит попробовать. — Я… — Чан моргнул, немного удивлённый собственным тихим восхищением, но прежде чем он успел озвучить бесчисленные вопросы, всплывающие в его голове, как пузырьки в кипящей воде, — какие у вас отношения с Сихёном и Хёнджином? Почему вы идёте ради них на такие жертвы? Какого цвета ваша метка? — мистер Чой ушёл, исчезнув за входной дверью, взмахнув напоследок своим пальто. Чан тоже встал из-за стола, чуть не опрокинув при этом стул и заработав несколько любопытных взглядов от других посетителей, толпившихся в маленьком кафе и ожидавших глотка кофе и кусочка фокаччи. К тому времени, как он выбежал из дверей, оттолкнув выходящего мужчину, было трудно отрицать этот простой и очевидный факт. Мистер Чой исчез. Исчез. Скорее, растворился в воздухе, потому что, если не считать огромной очереди у кафе, улицы по обеим сторонам были относительно пустынны в столь ранний час. В этом районе не было ни укромных мест, ни тёмных переулков, где можно было бы спрятаться, и если мистер Чой не приехал сюда на машине, шум которой Чан каким-то образом не услышал, то казалось почти невозможным, что этот старик сумел так быстро исчезнуть. Почти по-детски Чан украдкой взглянул на ясное небо впереди, гадая, не улетел ли он на чём-нибудь. — Эй! — крикнул кто-то. Чан развернулся в сторону источника звука, надеясь, что мистер Чой вернулся, хотя и знал, что это не так, и вместо этого увидел молодого человека, возможно, на несколько лет младше его, который стоял в нескольких шагах от него и сердито смотрел на него, что совсем не шло ему на пользу. Он показался ему смутно знакомым, но в тот момент у Чана не было лишних умственных способностей, чтобы сопоставить это лицо с именем. — Что? — спросил он, уже снова поворачиваясь к пустым улицам и гадая, куда делся мистер Чой. — У вас что, совсем нет манер? Вы не можете просто так поступить с человеком и уйти, как ни в чём не бывало, даже не извинившись и… Чан снова повернулся к нему, на этот раз уделив ему всё своё внимание, и между его бровями появилась складка недоумения. — О чём вы говорите? — Мой хлеб. И тут, когда мужчина поднял кусок хлеба, верхняя половина которого была явно смята и покрыта пылью, Чан понял, о чём тот говорит. — О. — О? — Мужчина выглядел ещё более разгневанным, его лисьи черты лица исказились от злости, и он подошёл к Чану с хлебом в руке. — И это всё, что вы можете сказать после того, как оттолкнули меня, как какого-то придурка? Вы хоть представляете, как долго я ждал этого? — Мужчина потряс хлебом перед лицом Чана, и вблизи бесформенный коричневый комок выглядел ещё более жалким, чем раньше. Неужели он случайно наступил на это, выбегая из кафе? Прежнее раздражение Чана улетучилось, сменившись смущением, которое поползло по его шее, когда он быстро достал кошелёк. — Я не хотел… сколько это стоит? Я могу купить вам новый. — Как же, — усмехнулся мужчина и указал большим пальцем через плечо на двери кафе. — Разве вы не видите эту очередь? Пройдут часы, прежде чем вы снова сможете войти в это кафе. Чан несколько раз переводил взгляд с очереди на мужчину перед ним, прежде чем медленно достал из кошелька несколько купюр и протянул их ему. — Может, просто возьмёте деньги? И купите себе хлеб в другом месте? Я знаю несколько хороших мест поблизости. Мужчина даже не взглянул на деньги. — Забудьте об этом, у меня уже пропал аппетит. — Он бросил печальный взгляд на хлеб в своей руке, словно это была семейная реликвия, которую он был вынужден продать в ломбарде, чтобы заработать на жизнь, а затем снова посмотрел на Чана. — Можете оставить себе деньги и… подождите. Я знаю тебя. — Вы… знаете? — Угу, — мужчина кивнул и подошёл ближе, вторгаясь в личное пространство Чана. Вблизи его глаза казались ещё более острыми, но не от гнева. Они просто были такими, как будто кто-то взял кисть и нарисовал их плавными мазками. У него были необычные глаза — смесь серого и чёрного, которые, казалось, меняли оттенок в зависимости от солнечного света. Сейчас они были скорее серыми, чем чёрными, и Чан почувствовал лёгкое любопытство. «Околдован» — слишком сильное слово, но у него было ощущение, что если он будет смотреть в эти глаза ещё немного, то тоже поддастся этому чувству. Не помогало и то, что эти глаза бесстыдно скользили по его лицу. Когда мужчина наконец нашёл то, что искал, его глаза расширились и снова встретились с его тусклыми карими глазами. — Это ты пытался убить того раненого мужчину в тот день в доме босса, да? Чан моргнул, снова сбитый с толку. — Что… что за раненый человек? — Он напрягал мозги, пытаясь вспомнить, когда в последний раз он пытался убить раненого человека. Ответ пришёл к нему неожиданно быстро, учитывая разговор, который он только что вёл в кафе, и он тут же прищурился. — Откуда вы… откуда вы это знаете? Кто вы такой? Он нашёл ответ и на этот вопрос в следующее мгновение, просто посмотрев на мужчину ещё пару секунд. Всё это было так неожиданно, так сбивало с толку, что из его рта вырвалось только: — О. Мужчина снова усмехнулся. — Знаешь, тебе действительно стоит пополнить свой словарный запас. — Ты был там с Джисоном, не так ли? — спросил Чан, не в силах сдержать подозрение в голосе. — Что ты там делал? И босс? Сынмин — твой… — Я Ян Чонин, — перебил мужчина, и по его голосу было ясно, насколько он раздражён потоком вопросов, которые ему задавали. — Глава юридического отдела в Службе защиты родственных душ. Последние два года я работал на мистера Ким Сынмина, и я был там, потому что именно я нашёл мистера Хван Хенджина истекающим кровью в переулке. Этого достаточно, чтобы удовлетворить ваше любопытство, или мне следует пройти официальный допрос? Просто чтобы ты знал, — добавил он, когда Чан открыл рот, чтобы что-то сказать, — один из твоих людей уже сделал это. Чан вздохнул и смущённо засунул кошелёк обратно в карман джинсов. — Прости, я не хотел, чтобы это прозвучало так подозрительно, и не собирался тебя ни в чём обвинять. — Он намеренно не поблагодарил его за то, что тот спас Хенджина той ночью. — Учитывая всё, что происходит, это просто… — Всё в порядке. — Мужчина — Ян Чонин — отмахнулся от его извинений рукой, в которой всё ещё был хлеб. Казалось, что его гнев также утих. — Я тоже прошу прощения, я не должен был так терять самообладание. Имею в виду, что я адвокат. Я должен был подать на тебя в суд, не предупредив об этом заранее. — Ты бы подал на меня в суд? — Угу. — Из-за куска… хлеба? — Да, почему бы и нет? По его совершенно серьёзному, без тени улыбки выражению лица было трудно понять, шутит ли этот мужчина — Чонин, как Чан про себя его называл, — но Чан всё равно не удержался от лёгкого смешка. Это был один из его первых смешков за последние несколько недель, и, должно быть, этот звук был достаточно неожиданным, потому что, когда он снова поднял взгляд, то увидел, что глаза Чонина тоже слегка расширились. — Что? — спросил Чан, внезапно почувствовав себя неловко. Он что, фыркнул, когда смеялся, или что-то в этом роде? — Ничего. — Чонин покачал головой, натянуто улыбнувшись Чану, прежде чем отойти. Он выглядел немного растерянным, его движения внезапно стали немного поспешными, как будто он не мог дождаться, когда уйдёт. — Тогда я пойду, — сказал он, указывая большим пальцем через плечо, хотя вряд ли он снова попадёт в это кафе. Не с такой очередью. — Я бы сказал, что было приятно с вами познакомиться, но… — он замолчал, пожав плечами. — Извини за твой хлеб, — сказал Чан, когда Чонин отвернулся от него. — Я всё ещё могу заплатить тебе за него, если хочешь! Чонин фыркнул, качая головой, и полуобернулся к нему, остановившись по пути к мусорным бакам рядом с приземистым зданием кафе. — Вот как это делается, — указал он, слабая улыбка на его губах появилась в ответ на явное замешательство на лице Чана. — В следующий раз, когда ты окажешься в подобной ситуации, попробуй извиниться для начала, прежде чем предлагать деньги. Это творит чудеса. Чан пребывал в замешательстве, не в силах вспомнить, действительно ли он нарушил это правило, и просто наблюдал, как Чонин выбросил испорченный хлеб в мусорное ведро со всей торжественностью похоронного ритуала, вытер руки носовым платком, а затем подошел к своей машине, припаркованной на обочине улицы. По пути туда, куда он направлялся, машина проехала прямо мимо Чана, и Чонин слегка помахал ему рукой, его глаза теперь были светло-сероватого цвета, который напомнил Чану поверхность Луны. — До свидания, мистер Бан. — Э, пока, — Чан тоже неловко помахал рукой, и только когда машина скрылась за поворотом, он кое-что понял: он так и не назвал Чонину своё имя. Ну, он пожал плечами про себя. Не то чтобы это было невозможно выяснить.

***

— Мне очень жаль. Как и предсказывал Чан, Минхо даже не взглянул в его сторону и продолжил идти к своей машине твёрдой, уверенной походкой. Утренняя смена в больнице, учитывая, что было всего восемь утра, а Минхо уже был в своей свежей и чистой рабочей одежде, состоящей из идеально сшитых, аккуратно выглаженных брюк и тёмно-синей рубашки в комплекте с коротким пиджаком, в котором он больше походил на сотрудника какой-нибудь финансовой компании, чем на офтальмолога. В любой другой день Чан указал бы на это и рассмеялся в ответ на ледяной взгляд «не испытывай меня», который он получил бы в ответ, но прямо сейчас поддразнивать Минхо по поводу его одежды было последним, о чем он думал. — Прости, — вместо этого он поймал себя на том, что извиняется, а его ноги сами несут его к Минхо. — Минхо, пожалуйста, поговори со мной минутку. Если бы существовало соревнование на то, кто сможет дольше всех игнорировать людей, Минхо определённо занял бы первое место — как и во всём остальном, за что он брался в своей жизни. Сохраняя на лице нейтральную маску, Минхо одним нажатием на ключ открыл свою машину, потянул на себя дверь водительского сиденья и забрался внутрь, уделив Чану столько же внимания, сколько муравьям под ногами. Однако Чан не из тех, кто так легко сдаётся. Отказаться от чего-то просто потому, что это трудно, — это первое, что он выбросил из головы в полицейской академии. Более того, он знал Минхо достаточно долго, практически всю свою жизнь, чтобы понимать, что пассивность на него не подействует. Как только Минхо повернул ключ в замке зажигания и двигатель с тихим рокотом ожил, Чан бросился к пассажирской двери и запрыгнул внутрь, захлопнув её, прежде чем снова повернуться и посмотреть на Минхо, который, как и следовало ожидать, ничуть не удивился его нежелательному присутствию в его чертовски дорогой машине. — Минхо. — Чан знал, что ходит по тонкой грани. Одно неверное слово, одно верное слово, сказанное не тем тоном, и Минхо, возможно, столкнёт их обоих с ближайшего обрыва. Нет. Минхо не из тех, кто совершает такие радикальные или безрассудные поступки. Он просто будет игнорировать его целую вечность. — Минхо, прости. Минхо по-прежнему ничего не говорил, выезжая с парковки, и, хотя Чан должен был чувствовать себя виноватым, он лишь раздражался. — Ладно, послушай. Я знаю, что не должен был этого говорить, но это просто… — Твоя одна минута истекла. — Что? — День только начался, а Чан уже провел половину его в замешательстве. Минхо, послушно соблюдая данную им клятву выборочного молчания, не стал вдаваться в подробности, и Чану пришлось разбираться во всем самостоятельно, что заняло у него гораздо больше времени, чем необходимо. Когда он это сделал, то был скорее раздражен, чем смущен. — Хорошо, послушай, просто удели мне пять минут своего времени. Нет, выслушай меня, пока мы не доедем до больницы, хорошо? Если после этого ты всё ещё не захочешь меня простить, я обещаю, что оставлю тебя в покое. На этот раз он не стал ждать ответа Минхо — всё равно бы не дождался — и сразу перешёл к делу. — Хорошо. — Он сделал глубокий вдох и повернулся на сиденье так, чтобы полностью видеть Минхо. Он мысленно отметил, что нужно извиниться за то, что его ботинок задевает бардачок. — Прости. Мне правда, действительно жаль за то, что я тебе сказал, я… я не думаю, что ты эгоистичен, и я точно не думаю, что ты ревнуешь, я имею в виду, что тебе практически не к чему ревновать. Из нас троих ты единственный, у кого всё в порядке с жизнью, у тебя всё было в порядке с самого детства, и если кто-то и завидует, так это я. Приятные пейзажи, проплывающие мимо, с мягким солнечным светом, зеленью и счастливыми, целеустремлёнными людьми, совсем не дополняли этот односторонний разговор. От этого Чану стало ещё более стыдно, ещё более раздражающе, ещё более виновато. — Я знаю, что мы друзья, — продолжил он, понизив голос, — и не должен испытывать таких чувств к другу, но я всегда завидовал тебе — и Сынмину тоже. Даже после всего, через что ты прошел, ты всегда был полон решимости изменить свою жизнь, и ты… ты сделал это. И ты, может, не поверишь, но Сынмин равнялся на тебя, я тоже равнялся на тебя, несмотря на то, что был старше. И я думаю… я думаю, что на каком-то глубинном уровне, как бы я тобой ни восхищался, я также немного тебя ненавидел. За то, что ты такой независимый, за то, что отказываешься от помощи и всё делаешь сам, за то, что помогаешь мне, когда всё должно было быть наоборот. Люди с трагическими историями, такие как ты и Сынмин, меняют мир, помогают людям жить лучше, в то время как я, не переживший ничего, не могу сделать даже малую часть этого. Я даже не смог сдать экзамен в полицейскую академию, вы все знали, что я поступил туда из-за отца, и вы не сказали ни слова, и я был так благодарен вам за это и в то же время так зол… Я… когда я говорил тебе эти слова, я думаю, что они были предназначены скорее для меня, чем для тебя. Я бы никогда не назвал тебя так, Минхо. Никогда. Ты иногда ведёшь себя как маленькое дерьмо, — добавил он после небольшой паузы, — но ты совсем не ревнивый, не эгоистичный и не какой-то там ещё. Пожалуйста, прости меня. Ровный гул двигателя, служивший фоном для его признания, прекратился, как только он договорил, и на них обоих внезапно опустилась тяжёлая завеса тишины. Чан украдкой огляделся, гадая, не говорил ли он больше двадцати минут и не приехали ли они уже в больницу, но был озадачен — и немного успокоился — обнаружив, что Минхо припарковал машину на обочине широкой аллеи. За ландшафтным меридианом возвышался огромный торговый центр, от его стеклянного фасада отражались солнечные лучи, а с другой стороны виднелись лишь ряды приземистых зданий, закрытых таким ранним утром. То, что Минхо остановился так внезапно и неожиданно, могло означать только одно из двух: либо он собирался прямо сейчас выгнать Чана, либо собирался потратить деньги Чана на что-то неоправданно дорогое, прежде чем простить его. Чан пристально смотрел на Минхо, пытаясь понять, какой из этих двух вариантов он выбрал, как вдруг Минхо убрал руки с руля, положил их на колени и откинул голову на подголовник. Он выглядел уставшим, запоздало понял Чан. Не злым, не раздраженным, ничего такого, просто уставшим. Неужели Минхо снова было трудно засыпать? — Я ревновал. Минхо скосил на него взгляд, его взгляд затуманился и казался еще более пристальным из-за мешков под глазами, и укол вины, пронзивший Чана, был острым, не похожим ни на что другое. — Я ревновал, — повторил Минхо, снова поворачиваясь лицом вперед, — и я эгоистичен. — Ты не такой… — Я всегда буду эгоистом, хён, и я всегда буду ревновать. Я всегда пытался убедить себя, что это не так, что я выше всех этих чувств, что я слишком стар, чтобы вообще испытывать эти чувства, но…. с этим ничего не поделаешь. Даже если ты не имел этого в виду, когда ты сказал мне всё это и проклял меня, именно тогда я понял, насколько это правда. — Минхо, нет… — Чан покачал головой, потянувшись, чтобы взять Минхо за руку или что-то в этом роде, но отступил, когда Минхо крепко сжал пальцы на коленях, словно физически пытаясь сдержать поток мыслей, прежде чем они превратятся в слова. — Я ревновал тебя к Сынмину, — признался Минхо, но его голос, в отличие от голоса Чана, не был наполнен стыдом или виной. Он был нейтральным, лишенным всего, как будто он констатировал общепризнанный факт. — Когда я впервые увидел вас двоих, я был уверен, что вы оба станете родственными душами. Вы оба были так тесно связаны друг с другом, вы дополняли друг друга так, как моя личность никогда не дополнила бы чью-либо ещё, вы понимали друг друга. Вам обоим не нужны были слова, чтобы понять, что говорит другой, вы были рядом друг с другом, даже не спрашивая, вы были близки. Я… я завидовал, когда впервые увидел вас обоих. Меня переполняли такая зависть и злость, что я чуть не поклялся никогда не играть с вами обоими и сдержал бы эту клятву, если бы вы оба не пригласили меня поиграть. — Тебе было всего шесть, Минхо, — заметил Чан, не в силах сдержать тихий смешок, вырвавшийся вместе со словами. — Шестилетний ребёнок не может сдержать «клятву». — Я могу. — Поверь мне, шестилетние дети даже не знают слова «клятва». — Я знал. — В словах Минхо не было и капли веселья. Слишком серьёзно. Именно это заметил дедушка Сынмина за ужином в тот вечер, когда Минхо и его мать впервые приехали жить к Сынмину. Слишком жестоко. Ирония в том, что Минхо оказался врачом. — Минхо, — начал Чан, когда молчание между ними затянулось, — это нормально — ревновать, знаешь ли. Ты не можешь запретить себе это чувствовать. И это совершенно естественно, тогда для тебя всё было в новинку. — Нет, ты не понимаешь, — Минхо покачал головой и вздохнул. — Чувствовать себя ревнивым и эгоистичным — это одно. Почти все завидуют кому-то — своим лучшим друзьям, партнёрам, родителям, детям, — но действовать в соответствии с этим — совсем другое. — Он снова вздохнул, на этот раз тяжелее, словно готовясь к следующему признанию, которое вот-вот вырвется наружу. Минхо никогда раньше не был таким честным, таким уязвимым перед кем-либо, и Чан цеплялся за каждое его слово, как за верёвку, ведущую его прямо на другую сторону. Где между ними всё было лучше. — Я узнал о Сынмине и его родственной душе два года назад, — объяснил он. — В том, что он позвонил, не было ничего необычного, он всегда получал порезы, синяки и раны, когда выходил на расследования, и сколько бы я ни говорил ему, что «сначала нужно позаботиться о себе» или что «это не твоя работа, ты же директор», он никогда меня не слушал. — Он никогда никого из нас не слушает, — согласился Чан, кивнув головой. — В тот день, когда он позвонил мне, его голос был другим, взволнованным, как будто он плакал или что-то в этом роде. Я поехал к нему, нарушив почти все правила дорожного движения, и когда я приехал, я… По тому, как Минхо глубоко вздохнул и зажмурился, Чан понял, что тот пытается отогнать воспоминания, которые, без сомнения, нахлынули на него. Чан молчал, пока Минхо собирался с мыслями, и лишь с тоской надеялся, что Сынмин позвонил ему, а не Минхо. Не потому, что он завидовал Минхо из-за того, что тот первым узнал обо всём этом, а потому, что тогда Минхо не был бы в таком состоянии. Ему не пришлось бы столкнуться с тем ужасным зрелищем, которое он увидел, когда прибыл в особняк Сынмина той ночью, два года назад. Да, он был врачом, а врачи обучены видеть такие вещи, но… он также был человеком. И Сынмин был его другом. — Там было так много крови. — На лице Минхо промелькнуло болезненное выражение, глаза по-прежнему были плотно закрыты. — Она была повсюду в гостиной, на полу, и Сынмин… я думал, что он умрёт, когда нашёл его на полу, задыхающегося, истекающего кровью, хватающегося за шею. Я понял, что рана была нанесена чем-то острым, только когда обработал её. — Зазубренный нож. — Хотя Чан теперь знал, что произошло, услышав рассказ из первых уст, ему стало ещё тяжелее это переварить. Минхо кивнул, медленно открывая глаза. Кажется, ему удалось справиться с самым тяжёлым. — Я должен был сказать тебе, когда узнал, что происходит, — признался он с едва заметным сожалением в голосе. Если бы Чан не знал его достаточно хорошо, чтобы уловить эту лёгкую перемену в его тоне, могло бы показаться, что Минхо снова стал безразличным. — Но Сынмин был так… настойчив в своём желании не говорить тебе. Он беспокоился, что ты будешь волноваться, что ты сделаешь что-нибудь безрассудное и идиотское, чтобы защитить его, и… Чан усмехнулся, качая головой. — Если бы он сказал мне, я бы не назвал это «безрассудным и глупым». Минхо одарил его выразительным взглядом, означавшим «ты уверен в этом?» , заставив его немного смутиться. — Сынмин заставил меня пообещать, что я не скажу тебе, но… Я молчал не из-за этого обещания. Я… — Минхо вздохнул, сглотнул, а затем вздохнул еще немного, прежде чем, наконец, обрел дар речи. — Я не хотел говорить тебе. Ты был прав, когда сказал мне, что я всегда был маленьким ревнивым засранцем. Даже когда Сынмин рассказал мне, что происходит, моей первой мыслью было не о том, как ему помочь. Я думал о том, как я мог бы помочь ему, как я мог бы доказать, что я тоже хороший друг, что он может на меня положиться. Но потом мы поссорились из-за каких-то глупостей, не разговаривали два года, игнорировали друг друга, как могли, а потом он позвал меня лечить Хенджина. Между ними снова повисла тяжёлая тишина, отягощённая признанием Минхо, и несколько мгновений никто из них не произносил ни слова. Минхо снова закрыл глаза, наслаждаясь моментом чистого облегчения, которое приходит только после признания в самых страшных грехах, и когда он снова взглянул на Чана, на его губах появилась улыбка. — Я очень плохой человек, да? Чан открыл рот, а затем снова закрыл его, не найдя слов. По тону Минхо, по его смиренному выражению лица, по его вымученной улыбке было ясно, что эта мысль уже глубоко укоренилась в его душе. Никакие уговоры не заставили бы его поверить, что он не плохой человек. Поэтому Чан решил пойти другим путём. Он не пытался убедить Минхо, а просто сказал: — Ничего страшного, если ты плохой человек. Большинство из нас такие. — Не такие, как я, это уж точно. — Не такие, — согласился Чан и, немного помолчав, добавил: — Мне жаль тебя разочаровывать, Минхо, но на этот раз ты не занял первое место. — На его лице появилась лёгкая улыбка, когда Минхо непонимающе посмотрел на него. — В списке плохих людей в мире, — продолжил Чан, улыбаясь всё шире, — ты, наверное, на последнем месте. Минхо усмехнулся. — От этого мне не легче. — Ты хочешь почувствовать себя лучше? Минхо задумался на секунду, прежде чем покачать головой. — Пока нет. Мне нужно ещё немного помучиться, прежде чем я наконец прощу себя и… попрошу прощения. — Просто чтобы ты знал, — ответил Чан, — я уже простил тебя. За то, что ты не рассказал мне о Сынмине, я имею в виду. — Вздохнув, он наконец отвернулся от Минхо и откинулся на спинку своего сиденья, глядя на почти пустую улицу впереди. — Я не буду говорить тебе, что ты поступил правильно, — объяснил он. — Мы все совершали ошибки на протяжении многих лет, каждый из нас. В какой-то момент мы все были эгоистами, мы все завидовали кому-то, мы все давали слишком много или слишком мало, или не давали ничего… но всё это в прошлом. Сейчас я не хочу, чтобы мы тратили время на размышления о том, как всё могло быть по-другому. Я не хочу, чтобы ты тратил своё время, утопая в страданиях или занимаясь чем-то ещё, когда ты изолируешь себя. Ты нужен мне, Минхо. Мы все нужны друг другу. — Я знаю, — Минхо провёл руками по лицу, прежде чем опустить их на колени. — В последнее время всё так запуталось, что я не могу сосредоточиться на работе. Я чувствую, что постепенно теряю навыки, и не могу этого допустить, особенно учитывая, что Хенджин восстанавливается такими замечательными темпами, и мне нужно следить за его состоянием изо всех сил и… — Я не имел в виду, что ты нужен нам как врач, Минхо. Минхо повернулся к нему, в замешательстве нахмурив брови. — Нет? — спросил он, нахмурившись почти раздражённо. — Ты не нашёл другого врача или что-то в этом роде, да? Послушай, я говорю тебе… Было мило, даже немного грустно видеть, как Минхо всегда злился при одной только возможности оказаться оттесненным на второе место. Его единственной целью в жизни было добраться до вершины, быть первым во всем, и Чан понятия не имел, как дать ему понять, что иногда не быть на вершине — это нормально. К счастью, на этот раз Минхо не потерял свою метафорическую корону. — Мы не нашли другого врача, Минхо, — объяснил Чан, прежде чем Ли успел бросить на него взгляд, полный предательства. — Ты по-прежнему отвечаешь за здоровье Хенджина — и за здоровье всех остальных. Я просто имел в виду, что ты нужен мне не только как врач. Я имею в виду, что ты нужен мне не только как врач, но и как друг. Нам нужен ты как наш друг, Минхо. — Как друг? — усмехнулся Минхо, недоверчиво глядя на Чана, как будто тот сказал что-то немыслимое и бессмысленное. — Ты что, не слышал ни слова из того, что я тебе сказал? Я очень, очень плохой друг, поверь мне. Я ставлю свои интересы выше чужих, я ревную, если меня не берут во внимание, я всё время высокомерен. Будет лучше для всех, если я просто останусь врачом. Еще немного, и все снова будут разочарованы. — Это то, что ты думаешь? — Угу. Это то, что я знаю. - Минхо пожал плечами. — Вам лучше использовать меня как врача. Я имею в виду, что если вы лишите меня всех моих медицинских навыков, мне всё равно нечего будет предложить. И он продолжал нести эту чушь с невозмутимым видом, как будто это были пророчества, высеченные на камне. Чану очень хотелось схватить Минхо за плечи, хорошенько встряхнуть и заставить его образумиться. А потом, вместе с раздражением, которое он испытывал по отношению к Минхо, пришло сомнение, которое охватило его самого. Неужели он действительно был настолько одержим заботой о Сынмине, что не замечал Минхо, использовал его только из-за его медицинских знаний, а потом отталкивал в сторону до следующего раза? До того, как всё пошло наперекосяк, они втроём проводили время вместе, но за исключением последних двух лет, когда Чану приходилось проводить время отдельно с Сынмином и Минхо, потому что оба его упрямых друга по какой-то неизвестной причине не разговаривали друг с другом, он не мог вспомнить, звал ли он когда-нибудь Минхо просто выпить с ним, сходить на обед или сделать сотни других вещей, за которыми он приставал к Сынмину. Его явное внимание и забота по отношению к Сынмину, скорее всего, были вызваны тем, что он был влюблён в него. Минхо заметил это задолго до того, как смог, но всё же. Ему следовало уделять больше внимания Минхо; в конце концов, именно он пообещал ему в тот первый день, когда увидел, как тот играет в одиночестве в углу лужайки, что он больше никогда не будет один. — Ты ведь не поверишь мне, если я скажу, что ты стоишь больше, чем твоё образование и работа, да? — Ни за что, — без колебаний ответил Минхо, — потому что я знаю, что это не так. — А что, если бы это сказала тебе твоя вторая половинка? Если Минхо и удивился внезапному упоминанию своей второй половинки, то не подал виду. — О чём ты говоришь? Чан, с другой стороны, был весьма раздражён безразличным и упрямым поведением Минхо. — О, да ладно тебе, Минхо, — сказал он, снова полностью повернувшись к Минхо. — Сынмин уже рассказал мне обо всём, что произошло между тобой и Джисоном. Я имею в виду, что теперь я ревную. Ты должен был прийти ко мне первым, когда твоя метка стала золотой. Ты обещал. — Что ж, это было не очень радостное событие. Определённо, я не заслуживаю поздравлений. — Я знаю, — Чан покачал головой и устало вздохнул. — Прости, я не хотел снова тебя обвинять. — Можешь, — Минхо пожал плечами. — В любом случае, это всё моя вина. Чан не подготовил подходящего контраргумента на это. Судя по тому, что он слышал от Сынмина, разлад между Джисоном и Минхо в любом случае был вызван эмоциональным затишьем последнего. — Что ты собираешься с этим делать? — спросил он вместо этого, готовый услышать какой-нибудь логичный план действий. То, что он получил вместо этого, было простым и ясным: — Ничего. — Ничего? — Да, — Минхо пожал плечами, взявшись за руль и повернув ключ в замке зажигания. Двигатель снова загудел между ними, ставя точку в их разговоре, и машина снова покатилась по дороге. — Он ясно дал понять, что больше не хочет со мной разговаривать, и я уважаю его решение. Я и так уже много раз переходил границы дозволенного. Со временем он переживёт это, я переживу это, и тогда мы будем жить счастливо… по отдельности. — Вы оба — родственные души, — заметил Чан. — Связанные узами. — Неважно, — Минхо снова пожал плечами, и, честно говоря, его пожимание плечами начинало действовать Чану на нервы. — Мы не первые связанные души, которые ненавидят друг друга, и не последние. Я просто должен убедиться, что он в безопасности, ведь он агент SPS и всё такое, и пока я об этом позабочусь, мне больше не о чем беспокоиться. — Разверни машину. Минхо не развернул машину. Он лишь бросил на Чана недоверчивый взгляд и продолжил ехать, одними губами произнеся в ответ: — О чём ты говоришь? — Разверни машину, Минхо, — на этот раз Чан сказал чуть более твёрдо, и на этот раз ему, должно быть, удалось сделать свой голос таким резким, каким он его себе представлял, потому что Минхо послушно притормозил у следующего перекрёстка. Он не выглядел довольным. — Что теперь? — спросил он, раздражённо взглянув на часы на приборной панели. — Уже половина девятого. У меня встреча с начальником ровно в девять, и мне всё равно понадобится по меньшей мере двадцать пять минут, чтобы… — Ты сегодня не поедешь в больницу, Минхо. — Ни за что на свете, — Минхо в жизни не слышал ничего более невозможного. Вся планета замёрзнет раньше, чем он возьмёт отгул на работе. Он потянулся вперёд, чтобы снова завести двигатель, мысленно планируя запереть Чана в машине после приезда в больницу, но не успел его палец коснуться сиреневой связки ключей, как Чан выхватил её и положил в карман. — Что ты делаешь ? Меня отстранят от работы, если я не… — Тогда пусть тебя отстранят от работы, — сказал Чан, небрежно пожав плечами. — Пусть тебя уволят. Неужели твоя работа важнее, чем твоя чёртова родственная душа, с которой ты связан и которую явно любишь? — Я не знаю… — Перестань отрицать это, Минхо. Просто перестань, ладно? Тебе совсем не идёт то, что ты делаешь. — В каждом слове Чана сквозило разочарование, и, возможно, именно это заставило Минхо перестать спорить. — Из всех нас троих ты всегда добивался того, чего действительно хотел, что бы ни говорили другие, и тебе удалось получить всё это. Ты поступил в колледж, о котором мечтал, ты получил работу, о которой мечтал, ты сделал свою маму счастливой, так почему ты отказываешь себе в этом? И не говори мне, что ты неспособен любить или что-то в этом роде, потому что я знаю, что ты хочешь быть любимым так же сильно, как и все мы. Почему ты так усложняешь это для вас обоих? Чан, должно быть, выглядел особенно разочарованным, или особенно раздражённым, или особенно злым, или в какой-то степени сочетал в себе все эти чувства, потому что, когда Минхо ответил, его голос был мягче, приглушённее. Но не менее твёрдым. — Джисон заслуживает лучшего. — Это ему решать. — Он уже принял решение. — Минхо пожал плечами. Чан с трудом сдержался, чтобы не сломать ему оба плеча. — Он сказал мне, что больше не хочет меня видеть. — Похоже, что это не так. И в следующую секунду доказательства в поддержку заявления Чана были поднесены прямо к лицу Минхо. Это было видео, снятое в квартире Феликса, насколько Минхо мог судить по этим уютным интерьерам. Вероятно, на кухонном столе. Мягкое освещение, оливковые стены, пара кружек в стороне. Джисон был там же, подперев голову рукой, и, судя по лёгкому румянцу на его щеках, он был либо пьян, либо плакал. Учитывая пустую бутылку соджу перед ним, скорее первое. Одного его вида было достаточно, чтобы у Минхо перехватило дыхание, но то, как он невнятно произнес имя Минхо мягким «Минхо-хен», за которым последовало еще более мягкое «Я люблю тебя», а затем более громкое, хныкающее: «Я люблю тебя! Почему ты так поступаешь со мной? Я серьезно, серьезно ненавижу тебя, гребаный ублюдок», — на щеках Минхо тоже появился легкий румянец. — Это было снято Феликсом прошлой ночью. — Чан остановил видео как раз в тот момент, когда Джисон начал ругать Минхо, убрал телефон и улыбнулся, увидев растерянное выражение лица Минхо. — Он отправил это Сынмину с очень четким сообщением, что собирается убить тебя, если Джисон продолжит напиваться у него дома и плакать из-за тебя, а затем Сынмин отправил это мне с очень угрожающим сообщением, что он собирается убить тебя и меня, если мы не помиримся, а затем снова убьет тебя, если Джисон продолжит так напиваться и плакать из-за тебя. Итак, в настоящее время у тебя наготове две смертельные угрозы, в то время как у меня только одна. Так что я думаю, что нам следует решить эту проблему быстро, пока ты не умер. Что думаешь ты? Взгляд Минхо был по-прежнему прикован к тому месту, куда исчез телефон, — прямо в кармане толстовки Чана, — и ему пришлось отвести взгляд, чтобы посмотреть на Чана. В его голове промелькнула сотня причин, каждая из которых была убедительнее предыдущей, почему он должен просто забыть о Джисоне, но когда он открыл рот, то спросил лишь: — Что мне делать?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!