Вернутся к фанфику
39. Вернуться туда, где твое место.
8 апреля 2025, 17:08Во сне Джисон лежал на небольшом холме, всего в нескольких минутах ходьбы от своего дома детства — когда-то это было его любимое место во всём мире. Подъём был слишком крутым для любопытных старейшин его маленького городка, а вид с вершины, по-видимому, был «слишком скучным» для людей его возраста. Короче говоря, холм практически принадлежал Джисону, и он делил его с птицами, кроликами и изредка забегавшими в высокую траву оленями. В его сне высокая трава мягко колыхалась у него над головой, пока он лежал, закинув руки за голову, с закрытыми глазами, а туманный солнечный свет танцевал на его коже и лёгкий ветерок играл с его волосами. Это был покой — редкое и бесценное благо для него в последние несколько дней, — и он знал, что если просто перевернётся, то сможет увидеть очертания своего дома далеко внизу, на улице, и, возможно, если ему повезёт, он сможет разглядеть свою мать, идущую за продуктами.
И тогда ему будет ещё спокойнее.
Он перевернулся. И вместо матери первым, что он увидел, был деревянный пол в квартире Феликса — прямо перед тем, как рухнуть на него.
Его тело ударилось о землю с глухим стуком, который, казалось, эхом отразился от самого фундамента старого здания. Острая боль пронзила его руки, колени и особенно чувствительную точку на носу, и, судя по тому, как на мгновение-другое он потерял ориентацию, Джисон был уверен, что разбил себе голову. Он лежал на земле, как тряпичная кукла, ожидая, пока пройдёт шок от этого неприятного события, а время тикало где-то над его головой, и только когда боль немного утихла, он заставил себя сесть. Нос болел, сильно, и он осторожно дотронулся до него. Вроде не сломан. Может, покраснел. Может, опух. Нет. Определённо опух. То же самое можно было сказать и о его голове, которая раскалывалась так, словно там, наверху, работала строительная бригада.
Схватившись одной рукой за нос, Джисон пошевелился, пока не уперся спиной в диван, с которого явно упал, и откинул голову назад, уставившись в потолок, чтобы сориентироваться. Но не в окружающей обстановке; он точно знал, где находится. В квартире Феликса. Она стала для него заменой «дома» в последние десять дней, с тех пор как Феликс узнал о том, что произошло между ним и Минхо. Именно Феликс предложил, чтобы Джисон какое-то время пожил у них — у него и Чанбина, — если ему будет слишком трудно вернуться в свою квартиру. Феликс помог ему перевезти кое-какие вещи, давал ему шоколадки, салфетки, советы — и иногда выпивку — и даже каждый день готовил его любимые блюда и десерты, хотя Джисон говорил ему, что в этом нет необходимости. В любом случае, у него пропал аппетит (теперь он был полностью уверен, что это из-за того, что его отвергла родственная душа, и что он никогда больше не сможет наслаждаться раменом или брауни так, как раньше. К чёрту Минхо).
Но даже несмотря на то, что Феликс никогда бы этого не сказал, Джисон знал, что он злоупотребил гостеприимством. В конце концов, можно долго терпеть жалкого и тоскующего человека, и ему не нужно было напрягать мозги, чтобы вспомнить, что именно таким он и был прошлой ночью. Уже несколько ночей. Тоскующий, жалкий беспорядок. Пьяный в стельку, оплакивающий кого-то, кто, вероятно, к этому времени совсем забыл о его существовании. Он знал, что ему нужно взять себя в руки, нужно пережить случившееся, нужно найти кого-то или что-то новое, на чём можно было бы зациклиться, или чем можно было бы одержимо заниматься, или чем бы он ни занимался в присутствии Минхо. Прошло уже десять дней; как долго он ещё будет горевать о потере того, что никогда по-настоящему ему не принадлежало?
Все эти рассуждения были частью ободряющей речи, которую он произносил сам себе каждое утро, как только просыпался. Соберись. Блять. И. Перестань. Хандрить. На какое-то время это срабатывало. Он мог добраться до SPS не думая о Минхо, мог добиться какого-то прогресса в допросах Секачей, которых ему поручили, не думая о Минхо, вносить свой вклад на совещаниях, не думая о Минхо. Он хлопал себя по спине за каждый час, прошедший без мыслей о Минхо, но потом, прежде чем он успевал слишком зазнаться, его внимание переключилось на что-то, что случайно напоминало о Минхо.
Несколько дней назад из-за слухов, которые ходили вокруг, он узнал, что миссис Лим наконец-то нашла свою вторую половинку, и её метка стала золотой. На следующий день он увидел на чьём-то столе маленький букет из ромашек и тюльпанов. «Красиво», — подумал он, и его сердце разбилось на части и затонуло быстрее, чем чёртов «Титаник». Пару дней назад кто-то разместил в ближайшей больнице рекламную брошюру о бесплатном санатории для проверки зрения, в которой говорилось, что «когда вы ясно видите, вы ясно любите». Джисон скомкал её и бросил в мусорную корзину с такой силой, что на него не раз бросали удивлённые и любопытные взгляды. И каждый из этих дней Джисон в конце концов оказывался у кухонной стойки, совершенно пьяный, и рыдал о том, каким придурком был Минхо и каким идиотом был он, что до сих пор плачет по нему. В некоторые дни боль была настолько сильной, настолько невыносимой, что он даже подумывал позвонить Минхо и попросить о втором шансе, наплевав на самоуважение, но Феликс всегда отбирал у него телефон, прежде чем он успевал это сделать.
Хорошо. Джисон определенно сорвался бы с высоты, если бы напившись, позвонил Минхо. По крайней мере, под присмотром Феликса ему приходилось стесняться только своих пьяных признаний, не своих действий.
Как только боль в носу утихла, Джисон несколько раз осторожно пошевелил им, прежде чем потянуться за аспирином и стаканом воды, которые стояли на кофейном столике. Он назначил себя личным телохранителем Феликса и Чанбина, поклявшись защищать и заботиться о них обоих, пока всё снова не наладится, но взгляните, как всё обернулось. Хан Джисон, как всегда, ненадёжный и бесполезный. Он закинул в рот пару таблеток, запил их большими глотками воды и поднялся с пола. Был четверг, часы на стене показывали почти девять утра, и по всем правилам он уже должен был быть в штаб-квартире SPS. Но Сынмин сказал им, всем сотрудникам, взять сегодня выходной, что показалось Джисону необычным (он определенно собирался проведать Сынмина позже), но это дало ему немного времени, чтобы поспать допоздна — еще одна редкость для него в эти дни. Он поправил подушки на диване, который использовал в качестве кровати, сложил пуховое одеяло, похожее на зефир, а затем, в последний раз окинув взглядом тихую, пустую обстановку, направился к входной двери. Он не крался тайком, сказал себе Хан. Он просто собирался прогуляться по окрестностям, может быть, зайти в свою квартиру — в любом случае, это всего в двадцати минутах ходьбы — и проверить, не заставляет ли его это место по-прежнему плакать. Смешно, если подумать. Даже жалко.
Он почти вышел из квартиры Феликса, ещё не успев обуться, когда позади него со скрипом открылась дверь, и за этим звуком последовало тихое, неуверенное:
— Джисон?
Он резко обернулся, вцепившись в ручку полуоткрытой двери, и чувство вины и стыда навалилось на него с силой грузовика, когда он увидел стоящего там Феликса. С затуманенными глазами, в большой рубашке, которая была на пару размеров больше, чем нужно было его худощавому телу (определённо, это была рубашка Чанбина), с растрёпанными светлыми волосами. Джисон не хотел его беспокоить, не хотел нарушать сон родственных душ (каково это — спать со своей родственной душой?), но, очевидно, как и все его планы, этот тоже провалился.
— Феликс, — Хан снова закрыл дверь, прежде чем повернуться к другу и натянуть на лицо ободряющую улыбку. — Ты можешь снова лечь спать, прости, что разбудил тебя.
— Куда ты направляешься? — спросил он.
— Просто прогуляться, — Джисон неопределённо взмахнул рукой. — Решил проветрить голову, сходить в магазин лапши быстрого приготовления рядом с моим домом, ну и всё такое. Не волнуйся, — добавил он, растягивая губы в улыбке, — я вернусь быстрее, чем ты успеешь оглянуться.
Феликс всё ещё выглядел обеспокоенным, что было вполне нормально, и Джисон знал, что ему собираются читать нотацию ещё до того, как Феликс открыл рот.
— Тебе не следует ходить одному, Джисон. Это небезопасно…
— Сейчас утро, агент Ли. Никто не собирается стрелять в меня прямо сейчас, держу пари, эти ублюдки ещё даже не проснулись.
Губы Феликса сжались в тонкую линию.
— Не могу поверить, что ты всё ещё шутишь об этом, — сказал он через некоторое время низким, но твёрдым, разочарованным голосом. Очевидно, Джисон вызывал у всех остальных людей именно эти эмоции.
— Прости, я просто… — Джисон вздохнул, опустив плечи, и отпустил дверную ручку, чтобы провести руками по волосам, взъерошив их в некоторых местах. — Мне просто нужно побыть одному, вот и всё.
— Я не думаю, что тебе стоит оставаться одному в такое время.
— Я один, Феликс, — заметил Джисон, и от раздражения его голос стал немного резче. Ему пришлось закрыть глаза и сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Не вымещать своё раздражение на других. — Послушай, — сказал он, — я ценю всё, что ты сделал для меня за последнюю неделю или около того, и я знаю, что это может показаться банальным, и, наверное, в моём организме ещё остался алкоголь, раз я говорю это вслух, но… спасибо тебе. Правда.
— Ты не должен благодарить меня, Джисон.
— Я знаю, — Джисон пожал плечами, засунув руку в карман толстовки. — Но я хочу. И я знаю, что всегда смеялся над тобой и твоей одержимостью романтикой и сказками, но я всегда считал тебя довольно крутым, знаешь ли. — Он подпрыгнул на носочках, и на его шее выступил лёгкий румянец, как будто он признавался во влюблённости или что-то в этом роде. Признание в том, что самый раздражающий коллега на самом деле «довольно крут», вызвало у него такой же прилив смущения и облегчения. — Ты не пытаешься скрыть то, во что веришь, ты не боишься показать, что тебе не всё равно, ты отличный снайпер, и, честно говоря, ты ещё и отлично готовишь брауни, самые вкусные из всех, что я когда-либо ел. За эти два года я многому у тебя научился, Феликс, и я просто… я просто не думаю, что достаточно ценю или признаю этот факт. Достаточно ценю тебя. Так что да, — неуверенно закончил он, — ты довольно крут.
Феликс стоял как вкопанный целую минуту, уставившись на Джисона с приоткрытым ртом, прежде чем наконец сделал пару шагов вперёд. А потом вдруг оказался прямо перед Джисоном и обнял его так крепко, что Хан чуть не задохнулся.
— Джисон, всё будет хорошо, я обещаю тебе. — Феликс плакал? — Мы все здесь ради тебя, каждый из нас, когда бы и как бы тебе ни было нужно. Пожалуйста, никогда не чувствуй себя одиноким. Ты не одинок, и, пожалуйста, прошу, даже не думай об этом.
— Думать о чем?
Феликс отпрянул, и на его лице отразилось крайнее отчаяние.
— Ты думаешь о… ты думаешь о… самоубийстве, да?
— Что?
— Вот почему ты уходишь, ничего мне не сказав, — рассудил Феликс, — и вот почему ты благодаришь меня, не так ли? Потому что ты никогда не пойдешь на решительный шаг и…
— О боже, ты что, с ума сошёл? — Джисон застонал, борясь с желанием в отчаянии вырвать себе волосы. Как Чанбину вообще удавалось жить с Феликсом, учитывая его склонность делать такие мрачные выводы за считаные секунды? — Ты такой драматичный, честное слово. — Джисон оттолкнулся от Феликса и снова повернулся, чтобы открыть дверь. Ему нужен был свежий воздух, прямо сейчас. — Я больше никогда не буду тебя благодарить, поверь мне. Это было последнее проявление благодарности с моей стороны, агент Ли.
— Куда ты направляешься? — Феликс попытался последовать за ним, и Джисону пришлось крепко взяться за ручку, чтобы удержать его, когда он сам оказался по другую сторону дверного проема. — Ты же не собираешься на самом деле…
— Я собираюсь прыгнуть в реку Хан, — сказал Джисон, говоря через узкую щель в двери, — и напишу предсмертную записку, в которой укажу, что именно агент Ли Феликс внушил мне эту мысль.
— Я не это имел в виду! Я просто растерялся, когда ты вдруг начал меня благодарить.
— …и причиной моей смерти станет то, что «его искренние слова не были оценены по достоинству». Всё, чего я хотел, — это поблагодарить тебя, а ты назвал меня суицидником? Невероятно, совершенно невероятно.
— Прости! Я просто… ты правда уходишь? — спросил Феликс, когда Джисон убрал руку с дверной ручки и отступил назад, прежде чем повернуться в сторону коридора. Феликс резко распахнул дверь и крикнул ему вслед: — Джисон! Куда ты идёшь? Ты правда уходишь? Прости, я не хотел…
— Я просто пойду прогуляюсь, мам! Не жди меня! — крикнул Джисон через плечо, будучи уверенным, что жители других квартир, расположенных вдоль коридора, сейчас ненавидят его. — Не волнуйся, я же сказал, что вернусь быстрее, чем ты успеешь оглянуться.
— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?
— Я что, похож на гребаного ребенка?
Это заставило Феликса замолчать на добрых пять секунд, прежде чем он снова закричал:
— Ты идёшь в ту лапшичную? Ту, что рядом с твоим домом?
— Да, — Джисон оглянулся на него через плечо. — А что?
— Не мог бы ты принести мне немного их кимбап? И, о, две упаковки их блинчиков с зелёным луком? Это любимое блюдо Бинни.
— Зависит от обстоятельств. — Джисон сделал вид, что слишком усердно размышляет, постукивая пальцем по подбородку. — Я не знаю, переживут ли эти штуки погружение в глубины реки Хан, куда я отправлюсь после этого.
— Джисон!
Джисон рассмеялся, по-настоящему рассмеялся над тем, каким раздражённым и недовольным казался Феликс, но, как и всё остальное в его жизни, этот смех был недолгим, и он отвернулся от Феликса, прежде чем его чрезмерно обеспокоенный друг заметил, что смех исчез, и забеспокоился ещё сильнее. Он попрощался с Феликсом, быстро махнув ему через плечо, и улыбнулся про себя, когда через несколько мгновений услышал, как за ним тихо закрылась дверь. План побега: перехвачен, но успешен. Как ни странно, он даже не знал, куда направляется. Теперь, когда он подумал об этом, посещение реки Хан не казалось таким уж плохим вариантом.
Просто чтобы проветрить ему голову.
***
Нырнуть головой вперед в реку Хан и исчезнуть навсегда показалось идеальной идеей, когда Джисон завернул за угол своего собственного коридора и увидел только того, кто стоял прямо перед его квартирой. Мелодия, которую он фальшиво насвистывал, сошла на нет, его шаги замедлились, прежде чем совсем остановиться, а взгляд немного расширился, после чего сузился в острые щелочки. Судя по тому, как внезапно участилось его сердцебиение, то ли от предвкушения, то ли от ярости, лучше было избежать столкновения, и с того места, где он стоял, сбежать не составляло труда. Его присутствие пока не было замечено. Он мог развернуться, исчезнуть в следующем коридоре, выйти из здания и больше никогда не возвращаться. Но даже если он не владел ею по закону, это всё равно была его квартира. Его дом на протяжении последних трёх лет, с тех пор как он приехал в этот город в надежде разбогатеть, и ничто, никто, не заставит его сбежать. Он не был трусом. Сжав кулаки, он подошёл к нему, сокращая расстояние между ними быстрыми, целеустремлёнными шагами, и, хотя его сердце колотилось, он не остановился, когда Минхо повернулся к нему. — Джисон, — сказал он, словно встреча с жильцом квартиры, у которой он стоял, была последним, чего он ожидал. Это, помимо всего прочего, почему-то разозлило Джисона ещё больше. Неужели Минхо думал, что Джисон не придёт в свою собственную квартиру, чтобы избежать встречи с ним? — Что ты здесь делаешь? — спросил Джисон, как только остановился на приличном расстоянии от Минхо, достаточно далеко, чтобы не поддаться порыву и не задушить его, но всё же достаточно близко, чтобы уловить запах дорогого одеколона, которым Минхо пользовался в первый раз, когда пришёл пригласить его на свидание. В довершение всего, Минхо снова держал в руке букет — россыпь жёлтых маргариток и розовых тюльпанов, завёрнутых в блестящий целлофан с сердечками. Джисон проигнорировал это. — Я же говорил тебе, не так ли? — спросил он, делая шаг вперед, чтобы пристально посмотреть на Минхо, — что ты не желанный гость здесь. Уходи… пока я вообще не убил тебя к чертовой матери прямо сейчас. — Джисон, я… Джисон повернулся к своей двери и быстро набрал код, чтобы открыть её, будучи уверенным, что если он ещё хоть на секунду останется рядом с Минхо, то совершит что-то совершенно безумное. Либо его день начнётся с убийства, либо он примет ещё одно плохое решение и пригласит его в дом, потому что то, как Минхо произносил его имя…. это влияло на Джисона. Немного сбивало с толку, заставляло сомневаться в собственных решениях. Он ненавидел это. Он ненавидел себя за то, что не ненавидел это так сильно, как должен был. Он почти успешно захлопнул дверь перед лицом Минхо и заперся изнутри, но прежде чем Хан успел закрыть её полностью, Минхо снова толкнул её, вошёл внутрь и захлопнул за собой. Несмотря на то, что Минхо выглядел собранным в своей тёмно-синей рубашке и чёрных брюках, в каждом его действии чувствовался гнев, из-за чего его карие глаза немного потемнели, а хватка на букете усилилась. Если бы это был кто-то другой, он, возможно, немного испугался бы, возможно, немного задумался бы над своими следующими словами, но это был всего лишь Джисон. И Джисон скорее пару раз выстрелит себе в ногу, чем подумает о том, чтобы «следить» за своими словами в присутствии Минхо. — Это взлом и проникновение, — заметил Джисон, не двигаясь с места и пристально глядя на него. В тесном квадратном фойе едва хватало места для одного из них, не говоря уже о них обоих, но он отказывался отступать. — Если ты думаешь, что я сжалюсь над тобой или что-то в этом роде и не сообщу в полицию, то ты сильно ошибаешься. Я… Минхо выхватил телефон из его рук ещё до того, как тот успел ввести первую цифру пароля, и Джисон мог только смотреть, оцепенев от ярости, как Минхо сунул телефон в свой задний карман, куда ему было не дотянуться. — Пожалуйста, без полиции, — сказал Минхо. — Я просто хочу поговорить с тобой, вот и всё. — Я не хочу с тобой разговаривать, — Джисон снова сжал пальцы в кулаки, почти уверенный, что дым уже валил у него из ушей. — Я же сказал тебе, что больше не будет ни разговоров, ни слушаний. Если ты не уйдешь в течение следующих десяти секунд, я вызову на тебя полицию. И для этого мне даже не понадобится мой телефон. Мне просто нужно избить тебя так сильно, чтобы мы оба оказались в ближайшем полицейском участке. Вот и всё. Если Минхо и беспокоился или даже слегка тревожился о возможных неприятных последствиях своих действий, то не показывал этого. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь в карих глазах читалась чёткая решимость, и чем дольше Джисон смотрел на него, тем слабее становилась его собственная решимость. — Уходи, — сказал он ещё до того, как прошло десять секунд, на этот раз его голос был мягче, но не менее злым. — Я не уйду. Нет, — Минхо покачал головой, крепче сжимая букет, — я не могу уйти, пока ты меня не выслушаешь. — Какое это вообще имеет значение? — спросил Джисон с искренним любопытством. — Почему ты вообще здесь? Ты уже получил то, что хотел, твоя Метка уже золотая, ты волен жить своей жизнью в соответствии со своими дурацкими стандартами, так почему… — Он вздохнул, наконец делая шаг назад и проводя рукой по своим растрепанным ветром волосам. Такая физическая близость к Минхо всегда оказывала сдерживающее побочное воздействие на его рациональность. — Послушай, — сказал он, переходя на более логичный и спокойный тон, хотя бы для того, чтобы его собственное кровяное давление оставалось в норме, — если ты делаешь это потому, что какая-то дремлющая праведная часть твоего мозга проснулась несколько дней назад и теперь тебе жаль, что ты меня не любишь, просто не делай этого, хорошо? Просто не делай. Я уже смирился с тем, что произошло, я очень счастлив и очень доволен тем, как обстоят дела между нами, и прямо сейчас последнее, чего я хочу, — это слушать тебя. Если ты беспокоишься о своей жизни, будь уверен, с тобой ничего не случится, потому что я очень забочусь о собственной безопасности, и хотя идея прыгнуть в реку Хан сейчас кажется очень заманчивой, я не настолько храбр. — Итак, вот и всё. Сжав губы в тонкую линию, Джисон скрестил руки на груди и кивнул в сторону закрытой входной двери. — Так что, если это всё, что ты хотел мне сказать, можешь уходить. — Это не то, что я хотел тебе сказать. Между бровями Джисона появилась морщинка, а предательское сердце снова забилось чуть громче, когда Минхо сделал пару шагов в его сторону. Всего пару шагов, но Джисон всё равно попятился, чтобы сохранить дистанцию между ними, которая помогала его мозгу нормально функционировать. Он почти добрался до конца короткого узкого коридора и впервые пожалел, что не установил дверь в коридор, которая отделила бы эту часть квартиры от остальной. Запереть Минхо в этом узком пространстве было бы легко, и у него не осталось бы другого выбора, кроме как выйти через парадную дверь. Вернуться туда, откуда он пришёл. В следующее мгновение эта приятная картина растворилась в воздухе. Его глаза расширились почти вдвое, руки безвольно опустились, а рот приоткрылся, когда одна из его самых жестоких фантазий, порождённая гневом и печалью, стала суровой реальностью. Минхо опустился перед ним на колени. Прямо тут, посреди коридора, в окружении собственной вины и сожаления, которые промелькнули в его карих глазах, когда он встретился взглядом с Джисоном. Он отставил букет в сторону, и тихий хруст бумаги был единственным звуком, нарушавшим тяжёлую, напряжённую тишину, воцарившуюся между ними, и положил обе руки на колени. Картина мольбы, если таковая вообще существует. — Мне очень жаль. Если вид Минхо, стоящего перед ним на коленях, шокировал, то его извинения показались Джисону чем-то из его самых смелых фантазий. Он стоял с отвисшей челюстью и широко раскрытыми глазами, разрываясь между желанием заставить Минхо встать и желанием посмотреть, чем всё закончится. Хотя большая, более человечная часть его хотела броситься вперёд и поднять Минхо, меньшая, более жестокая часть наслаждалась видом Минхо, стоящего на коленях на том же месте, где Джисон столько раз за последние десять дней разбивался вдребезги. — Прости, Джисон, — продолжил Минхо таким тихим голосом, что он был едва слышен, но в тишине, окутавшей квартиру, казалось, что он разносится эхом. Он опустил взгляд. — Я знаю, что был с тобой очень жесток, и признаю, что единственный раз, когда я был с тобой по-настоящему честен, — это когда впервые увидел тебя в больнице. Ты был не в моём вкусе, тогда я ни с кем не встречался и не мог представить, что полюблю кого-то, когда-либо. Джисон уже слышал всё это раньше, много раз, но всё равно было больно, несмотря на то, что он почти убедил себя, что этого не будет. Не будет. — И я признаю, что пригласил тебя на свидание, — продолжил Минхо, и его голос звучал так уверенно, что Джисон почувствовал себя жалко из-за того, что у него дрожит подбородок, — и я приложил все усилия, чтобы ты влюбился в меня, потому что хотел сблизиться с тобой. Потому что ты был моей судьбой. Я чувствовал эту связь, даже если ты её не чувствовал, и был уверен, что если я просто заставлю тебя переспать со мной, то на следующий день наши Метки станут золотыми, как это случилось с несколькими людьми. — Тогда почему ты этого не сделал? — А? — Ли поднял взгляд, слегка растерявшись, как будто его прервали прямо посреди заученной речи. (Джисон не мог не задаться вопросом, не спрятан ли у него в задних карманах какой-нибудь сценарий) — Почему ты тогда этого не сделал? — спросил Джисон, снова скрещивая руки на груди и делая медленный шаг вперёд. — Почему ты не переспал со мной? Это была идеальная возможность для тебя. Ты остановился, потому что я был пьян? — Это было… частью причины. — А что было в другой части? Только не говори, что ты остановился, потому что вдруг понял, что я не в твоём вкусе или что-то в этом роде. Минхо сглотнул, отводя взгляд от Джисона и снова опуская его на пол, но не раньше, чем Джисон уловил в его взгляде проблеск нервозности. Первый раз. Этого было достаточно, чтобы сказать ему, что Минхо действительно подготовил какую-то речь, и этот вопрос не был тем, который он ожидал услышать. — Я… я не спал с тобой, потому что это было неправильно, — наконец ответил Минхо, и то, что он разжал кулаки, лежавшие на коленях, свидетельствовало о том, насколько облегчило ему душу это признание. — Тебе показалось, что это неправильно? — Да, — Минхо кивнул, сначала медленно, а затем чуть увереннее, как будто сам пришёл к такому выводу. — Я не переспал с тобой в тот день, когда ты был пьян, потому что не хотел, чтобы наш первый раз был… стал чем-то, что ты мог бы не вспомнить на следующий день. Джисон усмехнулся, даже не осознавая этого. — Какое тебе вообще дело до того, помню я это или нет? Я не в твоём вкусе, ты не влюблён в меня, и последнее, о чём тебе стоит беспокоиться, — это то, что я не вспомню… — Я не был влюблен в тебя. — Я знаю. — Нет. — Минхо снова посмотрел на него, и на этот раз он выдержал его взгляд. На этот раз его взгляд был таким же спокойным и невозмутимым, как всегда, и он не собирался снова опускать глаза. На этот раз его взгляд был здесь, чтобы остаться. На этот раз он был здесь, чтобы остаться. — Я не был влюблён в тебя тогда, Джисон, — объяснил он, — или, может быть, был, я не знаю. Дело в том, что я… я не знаю и не понимаю, что значит любить кого-то другого, как показывают в фильмах, и… как ты заслуживаешь. Но это моя собственная неспособность, моя собственная слабость, и это никак не оправдывает моё поведение. Это не отменяет того факта, что я использовал тебя, играл с твоими чувствами, несмотря на то, что знал, как это неправильно, и… это не отменяет того факта, что теперь, когда моя Метка стала золотой и моя жизнь «завершилась» так, как я и предполагал, я чувствую себя ещё более опустошённым, чем когда-либо. Минхо сделал короткую паузу, с трудом сглотнув, как будто произнести следующие слова было для него особенно тяжело, и он пытался вытащить их из какой-то метафорической шахты, которую сам же и вырыл. Джисон почти пожалел его — почти — когда тот пытался придать беспорядку в своих мыслях упорядоченную структуру, осознавая, насколько трудной иногда может быть эта задача. Часть его души болела за Минхо, ожидая, что он скажет эти слова — три простых слова, которые он так хотел услышать, — но другая часть знала, что это всего лишь мечта. Минхо не собирался признаваться, по крайней мере, не так, как хотел Джисон. Спустя полминуты Минхо продолжил, на этот раз его голос был мягче и неувереннее. И более обнадеживающим. — С того момента, как ты ушел из моего кабинета в тот день, Джисон, всё пошло наперекосяк. Я продолжаю делать то, чего никогда не делал в своей жизни, я продолжаю думать о тебе всё время, когда убеждал себя, что это к лучшему, я продолжаю хотеть видеть тебя и быть рядом с тобой. Я знаю, что не смогу сделать всё это, если не скажу тебе, что «люблю тебя», но… но я не хочу снова тебе лгать. То, что я начал чувствовать к тебе, это непреодолимое желание держать тебя рядом и оберегать, я не знаю, действительно ли это любовь или просто побочный эффект того, что мы родственные души. Всё, что я знаю, — это то, что… после того, как ты вошел в мою жизнь, я не так часто думаю о смерти или о миллионах способов, которыми я могу умереть, если выйду из дома сегодня, или о том, действительно ли будет так плохо, если я умру. Мне нравилось проводить с тобой время, это я могу сказать наверняка. Мне нравилось слушать, как ты говоришь, мне нравилось, как ты слушал мои разговоры, несмотря на то, какими мрачными обычно становились мои высказывания, несмотря на то, что ты всегда улыбался, когда видел меня, даже если у тебя был тяжёлый день на работе, несмотря на то, что ты всегда дремал в середине наших разговоров, несмотря на то, что ты говорил о будущем с такой надеждой, что это заставляло меня смотреть на вещи по-другому. Ты… ты заставляешь меня хотеть жить, Джисон, и не только потому, что у меня есть дела или задачи, которые нужно выполнить, но и потому, что я знаю, что смогу увидеть тебя на следующий день, и на следующий после этого, и на следующий после того. Я не знаю, любовь ли это, Джисон, у меня никогда не было большого опыта в этом, но это и не что-то меньшее. Я отказываюсь в это верить. Джисон обнаружил, что потерял дар речи во второй раз с того момента, как увидел Минхо, ожидающего его у квартиры. Или в третий? — Ты… — Джисон сглотнул, его голос слегка охрип, как будто признание Минхо давило ему на язык. — Что ты… ты… «Молодец, Джисон», — упрекнула его раздражённая часть мозга. «Молодец. С таким же успехом можешь начать плакать из-за нескольких красивых слов». Минхо, казалось, почувствовал все подозрения, бурлящие в голове Джисона. — Я знаю, ты думаешь, что я делаю это, потому что хочу переспать с тобой или снова поиграть с тобой или… что-то в этом роде, что-то столь же порочное и жалкое. Ты, должно быть, даже думаешь, что мне нравится причинять тебе боль, не так ли? — На губах Минхо на мгновение появилась кривая улыбка, которая тут же исчезла. — Ирония в том, что мы оба связаны узами родства и должны оберегать друг друга. Я не знаю, как снова завоевать твоё доверие и… Чан-и-хён сказал мне поговорить с тобой, пригласить тебя на свидание и показать, как сильно я тебя люблю, или что-то в этом роде. Сынмин сказал мне отвести тебя в модный ресторан и всё тебе объяснить: о моей жизни, о моём воспитании, о том, почему я такой, какой есть, но… но я не хочу больше оправдываться и объяснять своё поведение в прошлом. Признаюсь, что, когда я пришёл сегодня, я планировал пригласить тебя на настоящее свидание, но теперь, когда я здесь, перед тобой, я… я не хочу ничего от тебя, кроме твоего прощения. Я не хочу, чтобы ты давал мне ещё один шанс — я всё равно его не заслуживаю — я просто надеюсь, что ты сможешь простить меня за всё, что я сделал, и не будешь так сильно меня ненавидеть, и, может быть, когда мы увидимся в следующий раз, может быть, через несколько месяцев или лет, ты улыбнёшься, глядя на меня. Это… это всё, на что я сейчас надеюсь. В тот момент Джисон был очень, очень благодарен за то, что ему не пришло в голову включить свет в квартире, когда он вошёл. По крайней мере, в тёмном помещении, освещённом лишь мягким желтоватым светом утреннего солнца, проникающего сквозь занавешенные окна сбоку, его слёз не было видно. Густые, горячие слёзы, которые начали капать где-то в середине объяснений Минхо, никак не хотели останавливаться, сколько бы раз он их ни вытирал. Ему пришлось плотно сжать губы, чтобы не выдать сдавленный всхлип и не выдать Минхо своё жалкое состояние. В ушах у него звенело от всего, что Минхо только что ему сказал, и было совершенно невозможно сохранять стоическое и суровое выражение лица. Его бывший парень был прав. Джисон был доверчивым, склонным влюбляться и раздвигать ноги перед каждым, кому удавалось соблазнить его цветистыми словами, рисующими невозможную картину, потому что, почему бы ещё, почему бы ещё его разум склонялся к тому, чтобы простить Минхо, несмотря на многочисленные доказательства того, что если он это сделает, то снова попадёт в тот же порочный круг боли? Почему еще, почему бы еще он мог думать, что на этот раз все будет по-другому? Джисон поспешно вытер слезу — надеясь, последнюю из них, — прежде чем снова скрестить руки на груди. Несмотря на то, что его решимость снова пошатнулась, он всё же сумел сказать: — Не думаю, что смогу простить тебя, не сейчас. Я… ты сказал то, что хотел сказать, и я всё выслушал. Теперь ты можешь уйти, мне нужно побыть одному. Он развернулся, чтобы уйти, намереваясь запереться в своей спальне, пока его тело не начало двигаться к Минхо само по себе, вместо того чтобы отходить от него. Но, должно быть, Судьбы наделили Минхо какой-то сверхъестественной силой, чтобы он завершил начатое сегодня, потому что Джисон едва успел сделать пару шагов, как пальцы крепко обхватили его запястье, заставляя снова развернуться. Он слышал в своей голове умоляющие и тихие голоса, которые говорили ему посмотреть в эти жалкие карие глаза, которые поначалу всегда были жёсткими в его присутствии, а потом со временем стали мягче. На это лицо, на котором было выражено такое глубокое отчаяние и напряжение, что Минхо никак не мог притворяться. Если принять во внимание, каким нежным было прикосновение Минхо, какими тёплыми были его пальцы на коже. Джисон поймал себя на том, что инстинктивно смотрит на свою руку. «Разве ты не хочешь чувствовать это вечно?» — вопрошали голоса, умоляя, требуя, упрекая. «Разве не хочешь?» В следующее мгновение Минхо опустил руку, возможно, приняв растерянный взгляд Джисона за раздражённый. — Джисон… пожалуйста. В тот момент Джисон ненавидел больше всего голос Минхо — умоляющий, надрывающийся, дающий ему представление о том, насколько отчаявшимся был Минхо на самом деле под своим уверенным фасадом. Было легче, намного легче, оплакивать собственное несчастье, когда он считал Минхо придурком. Он мог проклинать его сколько душе угодно, не испытывая ни капли раскаяния, мог планировать его убийство в своей голове, не чувствуя вины, мог повесить его фотографию и бросать дротики ему в лицо, не чувствуя себя ребёнком (для справки: Джисон не делал последнего). Но теперь… он скорее проживёт всю жизнь в горе, чем позволит Минхо смотреть на него с таким отчаянием и надеждой, как будто его ответ был единственным спасением. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Минхо-хен? — спросил он, его голос стал тише, его гнев больше не кипел, а закипал. Был, но не совсем. — Я… — он сжал пальцы в кулаки, сопротивляясь желанию протянуть руку и прикоснуться. — Я люблю тебя. Я действительно люблю тебя, больше, чем когда-либо думал, но не думаю, что ты мне теперь нравишься. За последние десять дней я часами плакал из-за тебя, гадая, что я сделал не так, из-за чего ты так жестоко разбил мне сердце, и представляя, что однажды ты волшебным образом влюбишься в меня и придёшь извиняться, но теперь, когда ты здесь, когда ты говоришь мне всё это, утверждаешь, что я сделал твою жизнь лучше, проще, более пригодной для жизни, я… всё, о чём я могу думать, это: как ты собираешься разбить мне сердце на этот раз? — Я не буду, — Минхо протянул руку и взял его за плечо, его прикосновение было лёгким и едва ощутимым, готовым исчезнуть в любой момент. — Я не буду, Джисон. Я обещаю. — Откуда мне знать, что ты не… — Я уволился со своей работы. В одну секунду Джисон качал головой, убеждённый, что ничего из того, что может сказать Минхо, не будет достаточно, а в следующую секунду его рот открылся. Снова. Он нахмурился, ожидая, что Минхо скажет что-то вроде «ха-ха, попался», но Минхо молчал, и Джисону ничего не оставалось, кроме как принять неизбежное. Невозможное. — Что… почему… ты что, чёрт возьми, спятил? Зачем тебе делать что-то подобное? — Потому что я хотел этого, — ответил Минхо и облизнул губы, чтобы собраться с мыслями, прежде чем снова заговорить вслух. — Я работаю врачом уже шесть лет. Я работаю в одной и той же больнице, меня повысили в должности и выплатили премию быстрее, чем любого другого сотрудника, я вылечил более тысячи пациентов. Быть врачом было моей мечтой с тех пор, как я понял, что такое мечты, и я не хотел от этой жизни ничего, кроме как видеть себя в белом халате и сделать свою мать счастливой. — Тогда зачем тебе это… — Потому что это больше не делает меня счастливым. Мне нравится помогать людям, и я знаю, что никто в этой больнице даже близко не обладает такими хирургическими навыками, как у меня. Я имею в виду, что я наставлял некоторых молодых врачей, но море высохнет раньше, чем они чему-то научатся. Я просто… я знаю, что нужен там, но не думаю, что мне нужна эта работа, по крайней мере, пока что. — Ты бросил свою работу… ради меня? — Джисон не знал, был ли он зол или сбит с толку. Определенно не благодарность и не честь, это уж точно. — Не совсем, — признался Минхо. — Я уже давно об этом думаю. Я понял, что что-то не так, когда стал чаще оказываться на крышах и размышлять о том, чтобы сбежать, прыгнув с них, а не просто выйти через дверь, как любой другой здравомыслящий человек. А потом появился ты, и я понял, что хочу проводить с тобой всё больше и больше времени. Я не хотел ехать в больницу, когда мог приехать к тебе и навестить тебя. — Ты ведь понимаешь, — перебил Джисон, слегка прищурившись, — что ты говоришь так, будто это моя вина, что ты больше не можешь сосредоточиться на работе? — Правда? — спросил Минхо, и когда Джисон ответил только «а ты как думаешь?», он сказал: — Извини, я не это имел в виду. Все не так. Я имею в виду… это так и есть, но это не твоя вина в том, что со мной происходит. Я просто… я знаю, что мой уход — ничто по сравнению с болью, которую я причинил тебе, и я не пытаюсь сказать, что ты должен начать доверять мне только потому, что я бросил работу ради тебя. Подожди, нет, это звучит неправильно, прости. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — мягко произнёс Джисон, выводя Минхо из замешательства и страданий, хотя должен был делать прямо противоположное. Глупый мозг, глупое сердце, глупая душа. Лёгкий вздох облегчения, вырвавшийся из уст Минхо, заставил Джисона почувствовать себя ещё более глупо, потому что почему он тоже почувствовал облегчение? — И я не то чтобы отказываюсь от медицинской профессии в целом, — объяснил Минхо, немного расслабившись, как будто преодолев серьёзное препятствие. Говорить о своих чувствах было явно не в его стиле. — Я найду другую работу, но пока я просто… думаю, мне нужен перерыв. Мне нужно взять перерыв и понять, почему я вообще начал работать врачом, и… — его взгляд смягчился, когда он снова встретился взглядом с Джисоном, и он ненавидел (любил) его за это, — …мне нужно разобраться в своих чувствах к тебе. Я не хочу взваливать это бремя на тебя. Ты… ты заслуживаешь кого-то, кто уверен в своих чувствах, кто не боится любить тебя так, как ты хочешь. Ты не должен тратить свою жизнь на то, чтобы приводить кого-то в чувство. — Значит, — спросил Джисон, — тебя не будет беспокоить, если я буду встречаться с кем-то вроде такого, с кем-то, кто любит меня всем сердцем? Минхо сглотнул, убирая руку с плеча Джисона, прежде чем снова потянуться к его руке. Он колебался, без сомнения, задаваясь вопросом, можно ли ему вообще прикасаться к нему, но затем бессильно опустил руку. — Будет, — ответил он через некоторое время, — но если ты счастлив с этим человеком, то я не думаю, что имею право лишать тебя этого счастья. Глаза Джисона снова заблестели от слёз, и ему пришлось пару раз моргнуть, чтобы смахнуть их. — Значит, ты хочешь только моего прощения? Больше ничего? — Больше ничего, — подтвердил Минхо, хотя по его виду казалось, что он хочет всего. — Минхо-хён, — сказал он и увидел, как взгляд Минхо слегка расширился, озарившись затаённой надеждой, — если ты хочешь моего прощения, тебе придётся его заслужить. Минхо улыбнулся, и эта горделивая улыбка вызвала у Джисона прилив раздражения и тепла. — Я не ожидал от тебя большего, Джисон. — И я не хочу, чтобы ты называл меня по имени, если я не попрошу тебя об этом. — Ладно… — Минхо замолчал, слегка нахмурив брови. — Как мне тогда тебя называть? — Агент Хан. Для тебя я агент Хан, не более того. Никакого Джисона, никакого Джисон-а. — Агент Хан, — повторил Минхо, пробуя имя на вкус, и Джисон тут же пожалел, что придумал это правило, потому что даже этот профессиональный титул в низком голосе Минхо звучал приятно и мило. — Хорошо, агент Хан, — он кивнул, и Джисон мысленно ударил себя по голове. — И… если ты хочешь, чтобы я снова тебе улыбался, тебе лучше начать делать то, что заставляет меня улыбаться. — То, что заставляет тебя улыбаться? — повторил про себя Минхо. — Например, что? — Покажи мне, что ты чувствуешь ко мне, своими поступками, а не словами. И, может быть, тогда, я подумаю о том, чтобы простить тебя.***
В последний раз, когда Хенджин был на кухне, он устроил пожар. В буквальном смысле. Четверть полированных деревянных столешниц Сынджэ обуглилась, остались только почерневшие металлические балки, на которых они держались, и к тому времени, как ему удалось потушить огонь, лапша, которую он пытался приготовить, превратилась в сажу и пепел, покрывшие оливково-зелёные стены. Когда Сынджэ и Сихён вернулись домой в тот вечер, Хенджин просто пододвинул к ним большую коробку с пиццей на вынос — небольшая компенсация за причинённый им ущерб и молчаливая просьба оставить всё как есть. Они не упустили этого из виду. И он не сомневался, что если что-то подобное случится снова, Сынмин тоже не оставит это без внимания. Он ещё не добрался до той стадии приготовления пищи, когда нужны плиты и электричество, так что кухня Сынмина пока была в безопасности, а значит, и он тоже. Хенджин остановил видео с рецептом, которое смотрел на телефоне, перемотал его примерно на тридцать секунд назад и сосредоточенно прикусил губу, пытаясь повторить то, как на экране нарезали морковь. Вертикальные надрезы, складывание кусочков, ещё несколько вертикальных надрезов. Идеально. То есть на экране это выглядело идеально, а на разделочной доске Хенджина это было… ну, беспорядком. — Нужна помощь с этим? Хенджин напрягся, держа кухонный нож над очередным жертвенным кусочком моркови, и бросил быстрый взгляд на фигуру, прислонившуюся к столешнице с уверенным видом, который он сразу же возненавидел. — Ты имеешь в виду «нужна помощь, чтобы отравить мою еду»? — усмехнулся Хенджин, возвращая внимание к текущей задаче. — Нет, спасибо. — Я не собираюсь тебя травить. В отличие от тебя, Секач, мы не прибегаем к таким жестоким и трусливым способам убийства людей. — По крайней мере, ты признаешь, что убиваешь. — Никогда не говорил, что я этого не делал. Не нужно быть гением, чтобы уловить яд, сквозивший в этих словах, скрытую ненависть и враждебность, бурлящие в них, как шторм, готовый вот-вот разразиться, явное желание подраться. В любой другой день, в любом другом состоянии Хенджин ухватился бы за возможность выплеснуть часть своего гнева и драться до тех пор, пока не был бы избит и окровавлен настолько, чтобы ничего не чувствовать. Но прямо сейчас, когда его губы покалывало от прикосновения губ Сынмина, а сердце всё ещё пребывало в каком-то сонном, туманном, счастливом состоянии, меньше всего ему хотелось сдаться и ввязаться в драку. С другом-полицейским Сынмина, не меньше. Опустив нож и снова поставив видео на паузу, он повернулся к нему и просто спросил: — Что ты вообще здесь делаешь? Насколько я помню, Сынмин чётко приказал, чтобы сегодня в особняк не допускались ни полицейские, ни агенты. Понимаешь, мы планируем свидание, и я думаю, что в твоих интересах исчезнуть до того, как Сынмин вернётся и узнает, что ты проигнорировал его просьбу. Это не очень по-джентльменски с твоей стороны, знаешь ли. Несмотря на то, что Чан был ниже его более чем на пару дюймов, учитывая тот факт, что он едва мог скрестить руки на груди, не поморщившись, Хенджин прекрасно понимал, что если случится худшее, то он не останется стоять на ногах. Тем не менее, ему доставляло какое-то детское, ничем не замутнённое удовольствие наблюдать, как дёргается мышца на челюсти Чана, смотреть на бурю, которая вот-вот разразится в его глазах, если бы не сдерживающие её цепи обещаний и компромиссов. Тем не менее, Чан, к его чести, стал очень покладистым, возможно, его укротила сила любви, дружбы и всего такого. Если бы они поменялись ролями, Хенджин не стал бы терять времени и придумал бы, как помешать свиданию Чана с Сынмином, чтобы оно было таким же провальным, как пожар на кухне, если не хуже. В конце концов, Сынмин был его. Его и только его. Хенджин наблюдал с ухмылкой на лице, как осознание этого факта отразилось на лице Чана, заставив гнев в его глазах вспыхнуть ещё сильнее. — Ты ведь знаешь, — сказал Чан удивительно спокойным голосом, несмотря на то, что выглядел так, будто вот-вот вспыхнет, — что, решив остаться с Сынмином, ты подвергаешь его ещё большей опасности, верно? Ухмылка Хенджина тут же исчезла. Он знал, что только усложняет жизнь Сынмину, оставаясь рядом с ним, пока тот не может двигаться, но ему не нравилось, когда ему об этом напоминали, особенно в такой особенный день. — Я не собираюсь бросать его, — сказал он вместо этого, — если ты на это надеешься. — Разве нет? — промурлыкал Чан, внезапно показавшись таким уверенным в себе, что где-то в глубине души Хенджина зазвенели тревожные колокольчики. Хван нахмурился, и его хмурое выражение стало ещё глубже, когда Чан потянулся вперёд и взял в руки целый кусок моркови. Он осмотрел его, снова задумчиво промычал, прежде чем бросить обратно на стол и снова посмотреть на Хенджина. — Что, если я предложу тебе что-то взамен, от чего ты не сможешь отказаться? — Ни за что. Ты не можешь дать мне ничего такого, что заставило бы меня уйти от Сынмина, ничего вообще. — Прежде чем Чан успел ответить, Хенджин сделал шаг к нему, опустив руки и сжав их в кулаки, и его взгляд скользнул по безосновательной самоуверенности, написанной на этом раздражающем лице. — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — сказал он более мягким, но более угрожающим голосом, чем прежде. — На самом деле тебе нечего предложить мне взамен, не так ли? Ты здесь только потому, что твоя жалкая, ревнивая задница не может вынести вида нас с Сынмином вместе, и всё, что ты можешь сделать, — это напомнить мне, насколько опасно моё существование для Сынмина, чтобы я ушёл по собственному желанию. Но знаешь что? Что бы ни случилось, Сынмин не останется один. Я собираюсь быть тут, прямо рядом с ним, до самого конца. Эффект от его слов был очевиден — как он и ожидал. Тот же всплеск гнева в карих глазах, то же подергивание челюстных мышц, то же плотно сжатые губы. Но, как и прежде, когда Чан заговорил, его голос был ровным, что ещё больше взбесило Хенджина. — Даже если это означало предательство людей, которых ты любишь? Людей, которые любят тебя? — К твоему сведению, в этом мире не осталось никого, кто бы меня любил, и никого, кого бы я любил, кроме Сынмина. Так что прежде чем ты начнёшь… — А как насчет мистера Чоя? Хенджин моргнул, его слова растворились в воздухе. — Что? — спросил он, в замешательстве откинувшись назад, как будто это было последнее имя, которое он ожидал услышать из уст Чана. Так и было. — Что насчёт… откуда ты знаешь о нём? — Неважно, откуда я о нём узнал, — ответил Чан, пожав плечами. — Меня больше интересует, что ты собираешься с ним делать? Ты собираешься бросить его и отправиться развлекаться с Сынмином бог знает куда? Ты ведь знаешь, что твой хён сделает с ним, когда ты совершишь свой грандиозный побег, не так ли? Хенджин сглотнул, впервые с начала их импровизированного противостояния с Чаном почувствовав тревогу. С немалым чувством вины он осознал, что, планируя свой грандиозный побег с Сынмином, как его назвал Чан, он не учел существование мистера Чоя. И что будет означать его уход для этого остроумного бармена с серыми глазами, чье присутствие в «Nightshade» было одновременно утешением и молчаливой угрозой. Хенджин не был так близок с мистером Чоем, как с Сынджэ, но последний всё равно в каком-то смысле вырастил его, всё равно был рядом с ним, за что Хенджин всегда был ему безмолвно благодарен. Когда его кошмары и воспоминания грозили поглотить его, а Сынджэ не было рядом, Хенджин всегда приходил в «Nightshade» глубокой ночью. Сидя за изогнутой барной стойкой, наблюдая, как мистер Чой готовит напитки для других посетителей, потягивая горькую смесь, которую мистер Чой пододвинул к нему, он всегда чувствовал, как его голова становится немного легче, а мир — более терпимым. Мистер Чой рассказывал ему истории во время работы за барной стойкой, которые напоминали Хенджину о его матери, и даже если ни одна из этих историй не была связана с прошлым самого бармена, которое Хван очень хотел узнать, они всегда были полны обещаний, надежд и счастливых концов. Это совсем не соответствовало атмосфере клуба, но в то же время отчасти соответствовало. Мистер Чой был хорош в том, чтобы сочетать несочетаемое, смешивать то, чему не следует даже соприкасаться, и готовить из этого что-то чудесное. Хенджин снова сглотнул и рассеянно облизнул пересохшие губы, прежде чем наконец обрёл дар речи. — Я… я позабочусь о нём, — сказал он, заставляя себя встретиться взглядом с Чаном и надеясь, что выглядит убедительно и твёрдо. — Тебе не нужно об этом беспокоиться. — О, я не сомневаюсь, что ты теперь позаботишься о нем, но что, если ему сейчас понадобится твоя помощь? Морщина на лбу Хенджина снова углубилась, когда Чан достал телефон, пару раз постучал по нему и повернул экран к себе. Сначала Хенджин не мог разобрать, что происходит на видео. Фон был слишком тёмным, освещение — слишком тусклым, голоса — слишком тихими. Но постепенно, по мере развития событий, он понял, что происходит, и, когда его потрясённый взгляд снова встретился со взглядом Чана, он почувствовал, как сильно стучит кровь в его ушах. И он ненавидел это выражение на лице Чана — слегка снисходительное, но гораздо более жалкое. Жалость к нему. — У тебя есть день, Хенджин, чтобы вернуться туда, где тебе место, — сказал Чан, как будто это не было ясно из видео. — Ты ведь знаешь, где его найти, не так ли?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!