Вернутся к фанфику
44. Я бы спас тебя.
5 мая 2025, 20:29Сынмин побежал к своей машине ещё до того, как понял, что делает. Им двигал инстинкт, чистый и более первобытный, чем тот, что запрограммировал их всех на поиск и связь со своими вторыми половинками. Жажда мести, которая сжигала его сейчас, отличалась от всех тех случаев, когда он представлял себе, как в первый и последний раз встретится со своей второй половинкой. Те сценарии и стратегии, которые он когда-то придумал, всегда были окрашены оттенком необъяснимой грусти, печали, которая возникала только из-за того, что у него не было другого выбора, кроме как уничтожить то, что должно было стать причиной его счастья. В этих сценариях всегда было место для прощения, для того, чтобы всё сложилось по-другому, для концовки, в которой ему не пришлось бы убивать свою вторую половинку. Он даже не ожидал, что его родственная душа внезапно прозреет или что-то в этом роде, увидев его, — такие детские ожидания не годились даже для снов, — но, по крайней мере, он хотел понять, почему его соулмейт такой, какой он есть. Кто-то мог бы назвать его наивным и глупым, доверчивым до крайности, легко поддающимся манипуляциям и так далее. Но в глубине души Сынмин всегда считал, что, если бы ему пришлось выбирать, он был бы более милосердным, чем его вторая половинка.
Теперь не будет пощады. Не будет прощения.
Сегодня он собирался убить свою вторую половинку и устроить ему такую жестокую смерть, что даже сами Судьбы дважды подумали бы, прежде чем вручать кому-то такую же обречённую судьбу, как у них.
Звук собственного дыхания и сердцебиения был прерывистым и громким в его ушах, пока адреналин толкал его тело вперёд, несмотря на то, что все его кровоточащие раны кричали ему остановиться. Спотыкаясь, скользя и перебегая по мокрой, разросшейся траве на лужайке, он спускался по подъездной дорожке, не обращая внимания на металлический привкус крови и вонь смерти, которые ударили в него, как только он миновал все тела, оставшиеся на тротуаре. Над ними склонились пара медиков, проверяя пульс, а местный полицейский стоял рядом и что-то записывал в блокнот. Он попытался остановить его, сказав что-то не относящееся к делу о том, что нужно взять показания; Сынмин проигнорировал его. Кто-то окликнул его по имени, даже прокричал; Сынмин и это проигнорировал. Позади него раздавались шаги, но этот звук мерк по сравнению с красной пеленой, застилавшей его разум. Он почти дошёл до главных ворот, которые висели на ржавых железных петлях, когда кто-то схватил его за руку и развернул.
— Сынмин! — Чан. Чан-и-хён. Понял Сынмин, как только волна дезориентации прошла. — Куда ты, чёрт возьми, — это был его голос в трубке?
— Позволь мне уйти, хен. — Сынмин изо всех сил пытался вырвать свою руку из хватки Чана, но с учетом того, насколько физически он был истощен, задача была титанической. — У меня нет времени…
— Ты не пойдешь никуда, пока не обратишься к врачу! — Сказал Чан, его голос теперь был громче, чем раньше, но, возможно, это просто так казалось из-за шума и сирен вокруг. — Ты хотя бы… — он сделал паузу, его глаза скользнули по синякам, разбросанным по лицу Сынмина, и крови, просачивающейся сквозь рубашку, и тихий усталый вздох сорвался с его губ, когда его взгляд снова встретился с Сынмином. — Ты ранен, Минни, — его голос стал мягким, каким он успокаивал бы диких животных. — Ты весь в крови. Тебе нужно в больницу, сейчас. Что бы ты ни хотел сделать, что бы этот ублюдок ни велел тебе сделать, я обо всём позабочусь, хорошо? Тебе больше не нужно делать это в одиночку. Ты… ты мне доверяешь, не так ли?
На мгновение Сынмин услышал только звук собственного прерывистого дыхания, отдающийся эхом в его ушах. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Он не отрывал взгляда от лица Чана, пока немного не успокоился, по крайней мере, настолько, чтобы не казалось, будто его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Чан был прав, как и всегда. Он истекал кровью. Ему было больно. Порез на руке болел, рана в боку болела, глаза болели, голова болела — всё болело. Было бы так легко опереться на кого-то другого, позволить кому-то другому сделать это за него. Он мог бы позволить людям сражаться за него, это было бы лишь временным уколом его гордости. Он мог бы с этим смириться. По крайней мере, он был бы жив и чувствовал бы всё это.
Но затем его взгляд метнулся к человеку, стоявшему поодаль от них и наблюдавшему за ними теми же проницательными серыми глазами, которые, казалось, смотрели не только на его слова, но и прямо в душу, каждый раз, когда он ловил на себе этот взгляд. Мистер Чой. Бармен из «Nightshade». Тот, кто дал ему адрес этого места. Тот, кто посоветовал ему уйти от Хенджина. Чан прибыл с этим человеком, и когда Сынмин снова посмотрел на своего друга, в его глазах появилась ясность. И спокойствием.
— Да, — ответил он, медленно кивнув, — я доверяю тебе, Чан-и-хён. Конечно, я тебе доверяю.
Чан слегка вздохнул с облегчением и ослабил хватку на руке Сынмина, когда убедился, что тот больше не собирается убегать. Тело Сынмина дрожало от желания сделать это, но он стоял на месте.
— Это он звонил? — снова спросил Чан, слегка придерживая Сынмина за плечо. — Что он тебе сказал? Я не… как всё это произошло, Минни?
— Это долгая история, хён. — Сынмин облизнул губы, его взгляд был немного расфокусирован, и он выглядел как воплощение нерешительности. — Дело в том, что он хочет встретиться со мной наедине. Он хочет поговорить о… кое-каких вещах, и если я не пойду один, он не выйдет.
— Это ловушка, Сынмин, это видно невооружённым глазом, — заметил Чан, хотя в этом не было необходимости, поскольку Сынмин и сам пришёл к такому выводу. Ему было всё равно, ловушка это или нет, пока он был единственной жертвой. — Я пойду вместо тебя, хорошо? Позволь мне вызвать подкрепление и…
— Чан-и-хён. — Сынмин протянул руку и слегка коснулся плеча Чана. — Это должен быть я, и я должен пойти туда один.
— Нет, я не собираюсь отпускать тебя и…
— Я не имею в виду, что я на самом деле пойду туда один, — настаивал Сынмин, — не после того, что только что произошло. Я не дурак. Я просто… нам нужно создать у него впечатление, что я один. Если он поймет, что я пришел с целой армией за спиной, он исчезнет, и мы вернемся к исходной точке, пытаясь найти доказательства по поддельным видеозаписям и Секачам, которые не захотят нам ничего говорить. — Он собирается победить, Чан-и-хён, снова, и я не могу этого допустить. Не после того, что он только что сделал, после того, что он делал все эти годы.
Если и было что-то, что Чан ценил больше — или, по крайней мере, так же сильно, — как он ценил Сынмина, так это поступать правильно. Это всегда было его девизом, с тех пор как у них появились дети. Именно поэтому он так старался поступить в полицейскую академию. Учитывая сложившуюся ситуацию и подозрения, отравляющие его собственное восприятие, Сынмин не знал, насколько тот прежний Чан-и-хён всё ещё присутствует в человеке, стоящем перед ним, но он понял, что его доводы сработали, когда Чан слегка вздохнул и спросил:
— Итак… что ты предлагаешь нам делать, Минни?
— Я поеду на своей машине, — объяснил Сынмин, осторожно оглядываясь по сторонам, прежде чем понизить голос до шёпота, — а ты следуй за мной на своей машине на расстоянии, чтобы казалось, будто я один. Я поеду и сначала встречусь с ним, посмотрю, о чём мы будем говорить, но если возникнут какие-то проблемы или если я не выйду через, скажем к примеру, пятнадцать или двадцать минут, ты можешь врываться и арестовывать его, или убить, или делать всё, что захочешь. Просто держись на безопасном расстоянии, пока не понадобишься, хорошо?
— Но Сынмин, ты не можешь идти на встречу с ним в таком состоянии. Если он попытается тебя убить, ты не проживёшь и минуты!
Сынмин осторожно высвободил руку из хватки Чана и слегка повернул её, чтобы посмотреть на рану, из которой через порез на рубашке сочилась кровь. Он вздохнул, покачал головой и сказал скорее себе, чем другу:
— Я дольше держался с более серьёзными ранами. — Когда он снова посмотрел на Чана, чувство вины, которое он увидел в этих карих глазах, немного ослабило растущую стену его подозрений. Он мог сказать, что Чан думал обо всех тех годах, которые Сынмин провел, борясь за свою жизнь в одиночку, и ему было стыдно за то, что заставил его вновь пережить эту пытку. — Со мной все будет в порядке, хен, — продолжил он, выдавив ободряющую улыбку на своем лице, когда опустил руку вдоль тела. Инстинктивно его пальцы потянулись к охотничьему ножу, пристегнутому к поясу, и на его лице промелькнула хмурая гримаса, когда он не ощутил его.
Сынмин посмотрел вниз, нахмурился ещё сильнее, обнаружив, что его кобура пуста, и сдержал ругательство, поняв, что потерял свой нож Боуи. Должно быть, он выронил его во время их грандиозного побега из дома. Неважно. Его пальцы сомкнулись на рукоятке другого ножа, спрятанного в другой кобуре на поясе. У него всё ещё был стилет Хенджина, чтобы составить ему компанию.
— Я думаю, это лучше подойдет для твоих нужд.
Сынмин поднял взгляд, немного испугавшись нового голоса, и тут же нахмурился, как только увидел мистера Чоя, стоявшего рядом с Чаном и протягивавшего ему чёрные ножны. Сынмин пару секунд смотрел на них, затем поднял взгляд на мистера Чоя, бросил взгляд на Чана, который выглядел таким же растерянным, а затем снова перевёл взгляд на предмет.
— Что это? — спросил Ким.
Мистер Чой пожал плечами.
— Посмотрите сами, господин директор.
В нерешительности закусив губу, Сынмин медленно протянул руку и взял ножны из рук мистера Чоя. Они были тяжёлыми, тяжелее всех лезвий, которыми он пользовался до сих пор, и он не смог сдержать вздох, вырвавшийся из его горла, когда он схватил простую рукоять и вытащил нож.
В следующее мгновение он сжал челюсти и убрал нож обратно, подальше от глаз.
— Спасибо за заботу, но я не собираюсь это использовать. — Он протянул нож мистеру Чою и на этот раз успешно сдержал вздох облегчения, когда предмет снова забрали у него. — Я не такой, как он, — добавил он, прежде чем успел подумать о том, насколько неверным было это утверждение.
— Кажется, нет. — Почему мистер Чой выглядел таким довольным?
— Что случилось? — спросил Чан, но прежде чем мистер Чой успел ответить, Сынмин развернулся и зашагал к своей машине, оставив друга искать ответ самому или следовать за ним, если он захочет. Через пару мгновений он услышал позади себя шаги и, несмотря ни на что, не мог отрицать, что их знакомый ритм успокаивал его больше, чем он мог бы признать вслух.
Через пару минут они были в пути, оставив позади горящий дом и направляясь к следующему пункту назначения. Сынмин был впереди, Чан следовал за ним по пятам, и расстояние между ними немного увеличивалось с каждым поворотом. Чан делал именно то, что велел ему Сынмин, создавая впечатление, что тот был один, и в глухую ночь было не так уж сложно следить за машиной даже на большом расстоянии. Чан спросил об этом месте еще до того, как они начали; Сынмин отказался называть его ему. Придумал какое-то оправдание насчет того, насколько лучше было бы, если бы Чан просто последовал за ним, поскольку этот ублюдок мог каким-то образом узнать, если информация о местоположении просочилась. В любой хороший день это никого бы не убедило, но прямо сейчас, исполненного какой-то героической решимости помочь ему, этого было достаточно, чтобы заставить Чана с готовностью согласиться.
И теперь он следил за Сынмином так эффективно, так незаметно, что это выводило его из себя. С такими темпами Чан на самом деле будет идти с ним до самого конца.
Сынмин бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Машина Чана была в паре кварталов позади на прямом проспекте, и только тусклые фары указывали на его присутствие. Широкая улица тянулась ещё пару миль, и им нужно было повернуть направо, чтобы приблизиться к месту назначения. Хотя прошло больше двух лет с тех пор, как Сынмин был здесь в последний раз, он мог бы найти дорогу даже с закрытыми глазами.
Вместо этого он резко свернул налево, въехал в узкий переулок, проходивший между двумя тёмными многоквартирными домами, и умело развернулся на следующих нескольких перекрёстках, сначала снова налево, затем направо и ещё пару раз налево. К тому времени, как его машина выехала на другую прямую, освещённую улицу, вдоль которой росли только ухоженные деревья и возвышались многоэтажные офисные здания, он оказался ещё дальше от пункта назначения. Но…
Он ещё раз бросил взгляд в зеркало заднего вида на пустую дорогу, простиравшуюся позади него, — приближая к тому, чтобы прибыть туда одному.
Он нажал на педаль газа и помчался по дороге, стиснув зубы, чтобы не поддаться накатившей на него волне вины. Но она всё равно его затопила.
Это было завораживающе — и тревожно — то, как мимолетный запах, едва слышный звук, мимолетное видение чего-то обычного могли открыть ящик Пандоры с воспоминаниями. Воспоминаниями, которые не всегда были приятными. Воспоминаниями, которые так усердно пытались стереть, воспоминаниями, которые все равно пробирались внутрь и лишали жизни все прекрасное, что было до этого. У Сынмина при виде синего почтового ящика в форме лодки перехватило дыхание.
Его отец построил его для него в один из своих редких выходных, когда Сынмин не говорил ни о чём, кроме глубоких океанов, кораблей с сокровищами и несчастной любви, после того как прочитал книгу на эти темы перед сном. Он был на седьмом небе от счастья, когда этот почтовый ящик наконец-то установили, и он выглядел величественно и благородно по сравнению со всеми этими скучными красными коробками у других домов. Несмотря на то, что это задевало его гордость, он умолял Минхо и Чана присылать ему письма, чтобы он мог открыть почтовый ящик и посмеяться над этим. Чан присылал ему так много писем, что они вываливались из коробки. Минхо прислал ему всего одно письмо, состоящее из одной строчки: Перестань вести себя как ребёнок и иди учиться.
Типичное поведение Минхо.
Почтовый ящик уже не был синим, его яркий цвет потускнел за десять лет, покрывшись ржавчиной, и Сынмин лишь мельком взглянул на него, остановив машину у кованых главных ворот, которые когда-то блестели чёрным лаком, а теперь потускнели, как и всё остальное.
Он не спешил спускаться. До этого момента жажда адреналина диктовала все его действия; было бы неразумно полностью ей подчиняться. Он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза, прежде чем сделать глубокий вдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Он не посмотрел на дом своего детства, когда через десять секунд открыл глаза. Вместо этого он устремил взгляд на горизонт, наблюдая, как маслянистая тьма бесконечной ночи медленно, очень медленно бледнеет, приобретая голубоватый оттенок. Рассвет был уже близок.
Он выбрался из машины и нарочно хлопнул дверью, чтобы звук эхом разнёсся в ночной тишине. Пусть его родственная душа знает, что он наконец-то здесь, и, судя по ощущению неправильности, снова охватившему его душу, давлению, знакомому, но всё же раздражающему, он знал, что его суженый тоже здесь. Крепко сжимая в руке свой верный «Глок», Сынмин толкнул железные ворота и вошёл.
Всё было так, как он помнил: сад, где мама учила его оживлять умирающие растения, крыльцо, где он сидел и «серьёзно» беседовал с друзьями, дверной звонок, который всегда был слишком высоким для Минхо, когда он был ребёнком. К тому времени, когда Минхо достиг половой зрелости и стал выше, Сынмин перестал называть это место домом.
Он старался не думать о событии, которое привело к таким радикальным переменам в его жизни. Последнее, чего он хотел сейчас, — это мучиться и терзаться воспоминаниями о смерти родителей, когда он сам собирался кого-то убить. Он не верил в сверхъестественное, но в глубине души всё ещё надеялся, что призраки его родителей не здесь и не смотрят с разочарованием на безжалостного убийцу, в которого превратился их милый сын. Узнают ли они его теперь?
Было трудно отбросить эти мысли, но Сынмину это удалось. На самом деле стало легче, потому что первое, что встретило его, когда он после десяти лет вернулся домой, была темнота. Всепоглощающая, подавляющая тьма.
Его чувства тут же обострились. Он моргнул, надеясь, что зрение восстановится быстрее, чем позже, и слегка наклонил голову, чтобы прислушаться к другим звукам. К любому другому присутствию, кроме его собственного. Где-то справа от него текла вода, возможно, из старого крана. Откуда-то из глубины дома донёсся внезапный шорох крыльев — вероятно, это были птицы, которые теперь жили в его доме.
Но птицы не покидают свои гнёзда, пока их не потревожит кто-то извне, и Сынмин уже взвёл курок и направил пистолет прямо на него, когда Кан Сихён вышел из коридора, ведущего в спальни.
— Интересный выбор обоев, Ким Сынмин, — холодно заметил Сихён, вертя в руке длинное лезвие и входя в дом с уверенностью человека, которому принадлежит это место и который имеет на него полное право. Он заставил Сынмина почувствовать себя незваным гостем в его собственной жизни, так почему же его собственный дом должен быть другим? В тусклом свете Сынмину удалось разглядеть края лезвия. Зубчатые. Зазубренные. — Я не думал, что ты такой любитель бабочек, — продолжил он, прислонившись к столу, скрестив руки на груди и ухмыльнувшись, и добавил: — Это мило.
На челюсти Сынмина заиграли желваки, когда он крепче сжал пистолет и сделал осторожный шаг вперёд. Он был готов нажать на спусковой крючок и выпустить все пули в тело своей половинки, избавиться от проблемы до того, как она возникнет, но с пистолетом в руке он был в более выгодном положении. И он хотел удерживать его как можно дольше.
— Брось его, — сказал он, направив пистолет на нож в руке своего соулмейта. — Прямо сейчас.
Из-за темноты и расстояния между ними Сынмин не мог разглядеть выражение лица Сихёна, но всё равно услышал ухмылку в его голосе, когда тот спросил:
— С чего бы мне делать такую глупость?
— Потому что я так сказал, — отрезал Сынмин, делая ещё полшага вперёд. — Брось нож и положи руки так, чтобы я их видел. Сейчас же.
— Твой крутой вид не подействует на меня, суженый. Если ты забыл, я вижу тебя насквозь, вижу, как ты напуган прямо сейчас, как сильно ты хочешь вернуться к своему маленькому любовнику, забраться к нему в объятия и…
Тогда Сынмин нажал на спусковой крючок.
Выстрелы разрывали воздух, как раскаты грома в тихую ночь, звук рикошетил от стен и становился всё громче и громче, пока Сынмин не убедился, что оглох. Тем не менее он продолжал нажимать на спусковой крючок. Он не слышал характерного стука упавшего на пол тела, поэтому продолжал стрелять. Продолжал стрелять. Продолжал стрелять. В ушах звенело, разум туманился, но он продолжал стрелять. Он продолжал стрелять, пока в его пистолете не закончились патроны, а место, где стояла его родственная душа, не окуталось дымом и пылью. Что-то упало на пол с глухим стуком, и он медленно опустил пистолет, только когда пыль рассеялась и он увидел на земле скорчившееся тело.
Он ничего не чувствовал, кроме сожаления, что не взял что-нибудь побольше, например штурмовую винтовку с большим количеством патронов.
С трудом выдохнув, он двинулся к телу — возможно, он почувствовал бы что-то если бы увидел мёртвое лицо своей «второй половинки» вблизи, — но не успел он сделать и шага, как чья-то рука обхватила его за талию, грубо оттащив назад, и к его горлу приставили лезвие.
— Не так быстро, принцесса, — Кто-то прошептал ему на ухо, и на этот раз Сынмин действительно что-то почувствовал. Страх. — Так тебя называет мой дорогой Хенджин, не так ли? Я понимаю почему.
— Как ты это сделал? — спросил Сынмин, сильнее стиснув зубы, когда холодный металл лезвия надавил сильнее, и тонкая струйка крови потекла по его горлу. Это было предупреждение, такое же тонкое, как и любое другое. Он бросил взгляд на тело, всё ещё лежащее на полу у обеденного стола, примерно в двадцати шагах от дивана, на котором он сидел. — Это был не ты, — сказал он, внезапно почувствовав себя глупо, когда его осенило.
— Конечно, это не я. Неужели ты на самом деле ожидал, что я буду ходить с этим громоздким клинком и стоять там, ожидая, пока ты меня убьёшь? С таким же успехом я мог бы ходить с табличкой, на которой написано, что мой мозг не работает.
— Ты… ты заставил меня убить еще кого-то.
— О, не забивай этим свою хорошенькую головку. — Рука, обхватившая его талию, потянулась к кобуре на бедрах, и Сынмин смог только сильнее стиснуть зубы, когда стилет-нож Хенджина был вытащен и отброшен в сторону, подальше от него. — Он был Секачом, — последовало объяснение, — и ты любишь убивать их, не так ли? Я только что помог тебе избавить мир от еще одного «зла». Считай это подарком от меня тебе в честь нашей первой встречи.
— Отвали.
Веселый смешок, донесшийся до его ушей, был резким, скрежещущим.
— Даже с ножом, приставленным к твоему горлу, — лезвие вонзилось сильнее, выпустив еще больше крови, словно для пущей убедительности, — ты отказываешься отступать, не так ли? Твой любовник предупреждал меня об этом.
— Ты не собираешься меня убивать.
— О, да? — он потянулась к его пистолету, вырвал его из его побелевшей от напряжения руки и отбросил в сторону. — Что тебя так убеждает, принцесса?
Не называй меня так. Ты не имеешь права так меня называть. Сынмин чуть не сорвался на крик, и ему пришлось плотно сжать губы, чтобы сдержать эти слова, прежде чем они вырвались наружу и выдали, как сильно он был потрясён, услышав это слово из его грязного рта.
— Ты не сможешь меня убить, — сказал он вместо этого, бросив взгляд через плечо. Из-за того, как он наклонил голову, он даже тогда не мог смотреть на Сихён прямо, но это придавало ему больше уверенности, чем он чувствовал на самом деле. — Потому что ты трус. Единственное, что ты умеешь, — это прятаться, как крыса, в своей жалкой норе, пока другие делают за тебя грязную работу.
— Кажется, ты забыл, что я сейчас приставляю нож к твоему горлу.
— Давай будем честны, Кан Сихён, — сказал Сынмин ещё до того, как его родственная душа закончила говорить, — ты не можешь убить меня этим клинком. На самом деле, ты вообще не можешь убить меня, если хочешь, чтобы твоя Метка души исчезла. Только смерть соулмейта от зазубренного клинка способна на такое, а ты… ты не собираешься использовать его против меня. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя собственная Метка почернела, как у любого другого Секача, которым ты командуешь.
Его слова были встречены тишиной — напряженной, тяжелой тишиной, которая длилась едва ли пять секунд, но, казалось, растянулась на вечность.
— Ты справедливо заметил, — наконец признал Сихен. — Я не могу убить тебя, не вот так, по крайней мере, если я хочу жить. — Холодный металл, прижатый к его горлу, прочертил дорожку по коже, пока кончик лезвия не уперся в шею сбоку, прямо под мочкой уха. Сынмин прикусил губу, сдерживая дрожь, когда кончик ножа вонзился в кожу, не настолько глубоко, чтобы проткнуть вены, но достаточно, чтобы оставить кровавый след, который медленно, очень медленно, пополз вниз по его шее. — Но я могу заставить тебя истекать кровью, — продолжил Сихён, — очень сильно. К тому времени, как я закончу с тобой, ты добровольно возьмёшь зазубренный нож и покончишь с собой. Нет такого правила, которое бы говорило, что я не буду свободен, если моя вторая половинка убьёт себя зазубренным лезвием. Я уже видел такое раньше.
Сынмин сглотнул, а затем сглотнул ещё раз. Он чувствовал, как его сердце снова ускоряется, без сомнения, встревоженное перспективой того, что оно больше не сможет биться, и было почти невозможно дышать ровно и не начать паниковать, как дурак, из-за каких-то слов. Тем не менее, капли пота, выступившие на его губах и лбу, выдавали его страх.
— Боишься, принцесса? — спросила Сихён, снова заставив Сынмина стиснуть зубы. — Я знаю, что боишься, любой бы испугался, если бы ему предложили использовать зазубренный нож против себя. Но я думаю, мы все знаем, что Секачи бесполезны, когда дело касается тебя — либо ты их всех убиваешь, либо они в тебя влюбляются. Ты не оставил мне другого выбора, родственная душа.
Сихён крепко обнял его за талию, возможно, в знак фальшивого сочувствия, но в итоге причинил Сынмину ещё больше боли, прижав пальцы прямо к открытой ране на его боку. Учитывая, как сильно она болела, ему, возможно, придётся наложить швы или что-то в этом роде — если он вообще выберется отсюда живым. К счастью, Сихён отпустил его талию и вместо этого взял за плечо.
— Давай, на колени. — Кончик ножа остался у его горла, а давление на плечо усилилось, пригибая его вниз. — И положи руки так, чтобы я их видел.
Сынмин сделал так, как ему сказали. А что ещё оставалось делать, когда кто-то приставляет нож к твоему горлу? Но дело в том, что у ножа не такой радиус действия, как у пистолета, и если не проткнуть что-то жизненно важное или не нанести множество ударов, он не сможет обездвижить человека так же, как выстрел. Его дедушке никогда не нравились ножи; он больше любил ружья и кнуты. Сынмин, с другой стороны, всегда предпочитал нож Боуи, но даже он не мог отрицать жестокую эффективность пистолета.
Возможно, Кан Сихён задремал во время этого урока о том, как опасно угрожать кому-то ножом.
А ещё он явно упустил из виду то, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять свободными руки своих врагов.
Сынмину потребовалась всего доля секунды, чтобы переломить ситуацию — буквально. Он поднял руки в знак капитуляции, позволил своему двойнику на мгновение почувствовать силу, которой он так любил пользоваться, а затем сразу же отобрал её. В следующий момент он потянулся назад одной из уже поднятых рук, схватил запястье, прижимавшее нож к его горлу, и резко вывернул его. Нож с грохотом упал на пол, и этот звук заглушил треск костей, от которого у Сынмина скрутило живот, и удивлённый, полный боли крик, от которого он на несколько секунд оглох. Пока боль ещё была ослепляющей, он крепче сжал сломанное запястье и перевернул своего двойника, отправив его на пол у своих ног. Туда, где ему и место.
Это всегда было любимым приёмом Минхо, и долгое время Сынмин не понимал почему.
Теперь он понимал.
Это было жестоко. Это было безжалостно. И это было эффективно, тем более что Сынмин уже присел на корточки, готовясь встать на колени перед своей второй половинкой, что облегчило ему задачу перевернуть её. Исполнение было идеальным, и он чувствовал, что если бы Минхо был здесь и наблюдал за этим, то, возможно, неохотно кивнул бы ему пару раз. Прижав руку к горлу, чтобы остановить кровотечение — нож, должно быть, вонзился чуть глубже во время захвата, — Сынмин шагнул к фигуре, скорчившейся на земле, и ногой отбросил нож подальше.
— Ты собираешься заставить меня истекать кровью? — Сынмин присел на корточки рядом со своей второй половинкой и схватил его за волосы, повернув лицом к себе, чтобы посмотреть прямо в эти тёмные пустые глаза: — Ты даже не можешь развлечь меня больше чем на несколько минут.
Его родственная душа ухмыльнулась ему. Широкая ухмылка во весь рот, словно из фильма ужасов. По его лицу стекал пот, он так быстро дышал, что всё его тело вздымалось от усилий, но его голос по-прежнему был насмешливым, по-прежнему дразнил:
— Всё ещё притворяешься крутым, да? Как долго ты собираешься притворяться хищником? Тебе не идёт всё это насилие.
Несмотря на все его попытки сохранять самообладание, на лице Сынмина всё же промелькнула растерянная гримаса. Он уже слышал эту фразу. Ему уже говорили эту фразу. Как только он осознал это, ему стало плохо.
— Как давно ты за мной следишь?
Он и представить себе не мог, что это возможно, но ухмылка на лице Сихён стала ещё шире. Он наслаждался этим.
— Достаточно долго, чтобы понять, что у тебя не хватит смелости убить кого-либо…принцесса.
Сихён почти выплюнул последнее слово ему в лицо, и это — это стало последней каплей. Сынмин схватил его за воротник рубашки, выпрямился на нетвёрдых ногах и потащил к обеденному столу, стоявшему посреди кухни. Это было нелегко — тащить человека в таком состоянии, и Сынмину пришлось прижать руку к ране на талии, когда он почувствовал, как сквозь пальцы сочится свежая кровь. Но он всё равно это сделал. Он не обратил внимания на тело Секача-приманки, мимо которого они прошли по пути, и, волоча за собой этого ублюдка-садиста со сломанным запястьем, поднял его на ноги и швырнул на ближайший стул. Его соулмейт, конечно же, споткнулся, и не было большего удовольствия, чем наблюдать, как он хватается за край обеденного стола, чтобы не упасть.
— Сядь, — сказал Сынмин, — и не двигайся. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я прострелил тебе голову. — По пути он успел забрать свой «Глок», и теперь он снова был у него в руке, снова нацеленный прямо на его родственную душу. — У тебя больше нет Секачей, которые принимали бы на себя твои пули, помнишь?
Даже в такой ужасной ситуации улыбка не сходила с лица его родственной души. Он продолжал ухмыляться, смотрел на него так, словно находил всё это забавным, и, придерживая сломанное запястье другой рукой, сел на один из стульев, словно именно там и хотел оказаться.
Это разозлило Сынмина сильнее, чем ему хотелось бы. Что-то внутри него щёлкнуло.
Направив пистолет на Сихён, Сынмин отступил назад к кухонным столам и немного присел, чтобы дотянуться до шкафа в самом конце. Это был риск, очень рискованный, учитывая обстоятельства. Но дом пустовал последние десять лет, и, насколько знал Сынмин, после этого здесь никто не был. Ни арендаторы, ни покупатели. Просто пустая оболочка того, чем он когда-то был, хотя и со всей мебелью. И садовыми инструментами его матери.
Не сводя глаз со своего пленника, Сынмин свободной рукой схватил моток бечёвки, ногой захлопнул за собой дверцу шкафа, а затем направился к стулу, на котором развалился Сихён. Бечёвка была не такой толстой и прочной, как ему хотелось бы, но сойдёт. Сойдёт, учитывая, сколько раз он обматывал ею руки Сихёна, привязывая его запястья — оба запястья — к деревянным подлокотникам стула. Его мать всегда жаловалась на эти прямые, жёсткие углы; она хотела чего-то удобного, более уютного. Его отец согласился пойти за новой мебелью во время летних каникул. Тем летом, когда их вместо этого убили.
— Знаешь, тебе не обязательно заходить так далеко, — сказал Сихён неестественно спокойным тоном, и казалось, что Сынмин был неразумным. — У тебя есть вопросы, — продолжил он, взглянув на Сынмина, который снова и снова обматывал верёвку вокруг его шеи, — и я готов на них ответить. Мы можем поговорить как нормальные люди, не нужно обращаться со мной как с животным.
Сынмин оттянул голову Сихён назад, сильнее натянув верёвку в своих руках, так что грубая ткань впилась в кожу. На одном конце собрались капли крови, и Сынмин не мог отрицать, что ему было приятно смотреть, как ублюдок истекает кровью. Ему было приятно наконец-то иметь его в своей власти.
— Я обращаюсь с тобой так, как ты того заслуживаешь, — он наклонился вперёд и прошептал Сихёну на ухо. — Хвала Судьбе, что ты всё ещё можешь быть мне полезен, иначе я бы без колебаний задушил тебя прямо здесь.
Закрепив последнюю верёвку на спинке стула, он обошёл его и прислонился к краю обеденного стола, достаточно далеко от своего соулмейта, чтобы тот больше не мог выкидывать с ним трюки, но всё же достаточно близко, чтобы выстрелить ему прямо в голову, если он попытается.
Тогда он посмотрел на свою вторую половинку, по-настоящему посмотрел на него, полностью, впервые с тех пор, как переступил порог этого дома, и что-то внутри него сжалось от невыносимой боли, когда он понял, что где-то, в какой-то параллельной вселенной, в какой-то другой жизни, этот человек был тем, в кого ему суждено было влюбиться. Кан Сихён был именно таким, каким он и ожидал бы его увидеть. Он был совсем не таким, как Сынмин ожидал. Он выглядел в точности как на наброске, который до сих пор лежит в каком-то портфолио в его кабинете: те же раскосые глаза, те же взъерошенные волосы, тот же изогнутый рот и уверенная улыбка. Он совсем не был похож на него.
В этом не было смысла. Это казалось нереальным. Казалось неприемлемым, что такое нормальное лицо может быть маской для такой жестокости, такой ненависти. Но разве не всегда это именно такие нормальные, безобидные на вид люди?
Сынмин скрестил руки на груди, пристально посмотрел на свою вторую половинку и произнёс всего одно слово:
— Говори.
Его родственная душа, напротив, лишь пожала плечами.
— О чём?
— Ты очень хорошо знаешь, о чем именно.
— Что ж, если ты хочешь поговорить, я могу рассказать тебе об этом шампанском, выпущенном ограниченным тиражом, которое я недавно импортировал из Франции. По-видимому, его нашли после кораблекрушения и…
Сынмин прицелился и нажал на спусковой крючок, прежде чем его вторая половинка успела произнести ещё одно бессмысленное слово. Пуля прошла прямо через икроножную мышцу его ноги, и последовавший за этим внезапный болезненный крик был музыкой для ушей Сынмина.
— Если ты не хочешь потерять обе ноги, — сказал Ким, снова скрещивая руки на груди и наслаждаясь ненавидящим взглядом, которым его одарила вторая половинка, — я предлагаю тебе начать говорить то, о чём я хочу услышать.
Пот стекал по щекам Сихёна, когда он спросил, уже задыхаясь:
— Что ты хочешь знать?
Он по-прежнему притворялся, что ничего не знает. Сынмин решил уступить, хоть раз.
— Расскажи мне, что ты знаешь о смерти моих родителей. — Убийстве, — хотел он сказать, но это ничего бы не изменило, кроме как пробуждения воспоминаний, о которых он не хотел думать в этот момент.
— Зачем мне это? — спросила Сихён. — В конце концов, ты всё равно меня убьёшь. Мне от этого ничего не будет.
— Верно. Но если ты расскажешь мне всё, что знаешь, — Сынмин сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза своей второй половинке. Под его пропитанной потом чёлкой они были тёмными, невероятно тёмными, — я позабочусь о том, чтобы ты умер гораздо более спокойной смертью, чем ты заслуживаешь. Видишь ли, я не такой садист, как ты.
— О, но так и есть, — Сихён с жалостью посмотрела на него, и внезапно Сынмин почувствовал себя ребёнком, который играет в игру, в которой не знает, как победить. Он снова прицелился, готовый прострелить ещё одну конечность своей второй половинки, но на этот раз не смог заставить себя сделать это. Не тогда, когда его вторая половинка выкладывала все свои сокровенные мысли прямо перед ним. — Ты думаешь, что ты какой-то святой, да? Спаситель, избавляющий людей от их ужасной участи. Но ты жаждешь крови, как и все мы. Это объясняет, почему ты убил всех тех Секачей, которых я послал за тобой.
— Они пытались убить меня первыми! Я всего лишь защищался.
— Это та ложь, которую ты говорил себе все это время? Это то, что ты говорил всем своим друзьям, когда говорил им правду? Самооборона? Правда? Ты одиннадцать раз ударил ножом в грудь одного из моих людей даже после того, как он был мертв, а другому перерезал горло и выбросил его тело в лес после того, как покончил с ним. Это тот вид самообороны, которому тебя учил твой дедушка? — Вопрос на мгновение повис в воздухе, ожидая быть встреченным полным отрицанием, и когда этого не произошло, самодовольная ухмылка тронула уголок рта Сихен. — Я понимаю, почему твой дедушка выбрал тебя своим наследником, — заметил он, намеренно опуская взгляд вниз по напряженной фигуре Сынмина, прежде чем снова встретиться с ним глазами. — В тебе есть определенная жажда крови, необходимая для того, чтобы стать директором SPS. Верно?
Теперь Сынмин слышал, как его собственное дыхание прерывисто вырывается из груди, а сердце бешено колотится. Он не должен стоять здесь и слушать эту чушь, не должен позволять этому ублюдку играть с его разумом. Он не должен, не должен. Но Сынмин не мог и уйти, когда следующее заявление его родственной души выбило из него весь воздух.
— Из тебя тоже получился бы хороший Секач, если бы твой дед не убил твоих родителей и не взял тебя под своё крыло, прежде чем мы смогли добраться до тебя.
— Ты лжёшь, — автоматически сказал Сынмин, хотя у него не было никаких доказательств. — Мой дедушка никогда бы не…
— А он бы не стал?
И это заставило Сынмина задуматься.
Разве не так? Разве его дедушка не сделал бы что-то подобное? Разве его дедушка не был способен на такое чудовищное, такое непростительное преступление, учитывая то, что Сынмин теперь знал о нём? Почти сразу же он мысленно вернулся на несколько месяцев назад, когда сидел напротив Минхо в кабинете своего друга и ему сказали нечто подобное. Его мать слышала разговоры, сказал Минхо, о том, что дедушка Сынмина говорил о том, чтобы избавиться от его родителей. Сынмин тоже слышал их, когда переехал жить к бабушке с дедушкой, но в те дни было нетрудно отмахнуться от всех этих слухов. Тогда он был равнодушен ко всем чувствам — и поэтому так благодарен своему дедушке.
Но теперь, когда прошло десять лет и у него были доказательства деяний его деда, было нетрудно поверить в то, что в словах Сихёна, в том, что Минхо намекал несколько месяцев назад, могла быть доля правды. Это всё равно было трудно, потому что пытать людей, которые знали Секачей, чтобы получить информацию, несмотря на то, что это было такое же адское преступление, отличалось от приказа убить собственного сына и жену. Сынмин никогда не знал почему, но его отец никогда особо не ладил с дедом. Мать говорила ему, что это из-за их брака, и какое-то время Сынмин в это верил. Но теперь, когда он подумал об этом, он не мог не вспомнить все те мелочи, которые он поначалу считал пустяками, когда был ребенком: то, как его отец всегда хмурился и сердился, когда он показывал новейший игрушечный пистолет, подаренный ему дедушкой, то, как его родители всегда находили какой-нибудь предлог, чтобы не брать его в дом бабушки с дедушкой, то, как его дед ни разу не считал его отца наследником SPS. Когда-то Сынмин думал, что это из-за того, что работа его отца была слишком необычной — что-то связанное с финансами, — но теперь он не мог не задаваться вопросом, не намеренно ли его отец выбрал такую необычную карьеру.
Но все же. Но все же. Но все же.
— Ты лжёшь, — повторил Сынмин, но на этот раз его голос звучал слабее, он дрожал под тяжестью всех собранных против него улик. И его вторая половинка знала об этом.
— Да ладно, Сынмин, не будь таким наивным, — сказал он, пожимая плечами, как будто они вели непринуждённую беседу, от которой можно так легко отмахнуться. — Мы все знаем, на что был способен твой дедушка. С другой стороны, твой отец… Должен признать, что я всегда буду благодарен ему за то, что он спас жизнь Хенджину.
Сынмин моргнул, уверенный, что ослышался.
— Что?
— Ты не знал? — Его соулмейт выглядел таким же удивлённым его замешательством, и по медленной, торжествующей ухмылке, которая вскоре появилась на его лице, Сынмин понял, что совершил ошибку, позволив этой эмоции отразиться на своём лице. — Логично, — кивнул он, довольный тем, что нашёл ещё одну рану, в которую можно ткнуть. — Твой отец не стал бы говорить тебе об этом. Я имею в виду, ты тогда был ещё ребёнком.
— О чем, черт возьми, ты говоришь?
— Твой отец, — объяснил Сихён, очевидно, придя к выводу, что наблюдать за тем, как Сынмин рушится под тяжестью правды, гораздо веселее, чем за тем, как он умоляет о ней, — был тем, кто спас жизнь Хенджину, когда тот находился под стражей у твоего дедушки. Ты никогда не задумывался, как десятилетний ребёнок, избитый до полусмерти, смог сбежать из-под стражи одного из самых надёжных правоохранительных органов в мире, когда люди, которые были крупнее и сильнее его, не смогли? Твой отец был единственным, кто помог ему, и именно это привело к его смерти.
У Сынмина кружилась голова. Или, может быть, кружился мир, а он просто стоял на месте. Нет, это определённо была его голова. В ушах у него тоже звенело, и ему пришлось крепко ухватиться за деревянный край обеденного стола, у которого он стоял, чтобы не рухнуть на пол под невыносимым грузом всего этого. Его отец. Его отец. Его отец. Всегда поступал правильно, всегда соблюдал правила, даже когда весь остальной мир этого не делал. Его отец. Сынмин пытался вспомнить что-нибудь, что угодно, что могло произойти в дни, предшествовавшие смерти его родителей, что-нибудь, что могло бы дать ему хоть какое-то представление о том, что произошло на самом деле, но в голове было пусто. Тогда он был ещё ребёнком, ему едва исполнилось десять лет, и всё, что его волновало, — это игры с друзьями и ворчание по поводу того, что родители любят свою работу больше, чем его. Во всяком случае, они всегда были на работе и никогда по-настоящему не бывали дома.
Глупый. Глупый. Глупый.
— Ты бы не сделал ничего подобного, не так ли? — Сихён продолжал насмехаться над ним, без сомнения, наслаждаясь тем, что Ким, казалось, не мог сдержать слезы, выступившие на глазах. — Ты не твой отец, Сынмин, ты твой дедушка. Ты бы никогда не спас ребенка от пыток, если бы этот ребенок мог каким-то образом удовлетворить твою одержимость Секачами. Ты чудовище, ты такой же, как я…
— Заткнись! — крикнул Сынмин, и звук эхом разнёсся по пустому дому, но его собственным ушам он показался слабым, далёким, как будто он наблюдал за происходящим откуда-то издалека. Он снова направил пистолет на свою вторую половинку, его карие глаза были затуманены слезами, но всё равно горели огнём. — Ещё одно грёбаное слово из твоего грязного рта, и я прострелю тебе голову.
— Ты сам хотел, чтобы я поговорил, — заметил Сихён, слегка пожав плечами, прежде чем немного наклониться вперёд. Верёвка, обмотанная вокруг его шеи, впилась в кожу, но, похоже, это не сильно его беспокоило, когда он добавил: — Не будь таким обидчивым неудачником.
— Я не неудачник.
— Конечно, ты такой, — Сихён откинулся на спинку стула и усмехнулся, и Сынмин возненавидел — абсолютно возненавидел — то, каким высокомерным, каким уверенным был этот жест. — Посмотри на себя, Ким Сынмин. Все эти годы ты пытался поймать меня, и посмотри, кем ты стал в результате — тем, от кого ты хотел избавить этот мир. Монстром. Таким же, как я.
Почти инстинктивно Сынмин поймал себя на том, что смотрит на прозрачные окна, расположенные рядом с кухонными столешницами. Его мать любила смотреть на свои сады, пока готовила, но сейчас, когда рассвет ещё не наступил, за окном было темно, и в этой непроглядной тьме Сынмин увидел своё отражение. Своё заплаканное лицо, кровь, покрывающую всю его шею, пистолет в руках, готовый к убийству.
Сихён была прав. Он был монстром. Он стал им в тот момент, когда впервые кого-то убил.
Его взгляд метнулся к его второй половинке, и с новообретённой решимостью, с новообретённой ясностью он крепко сжал пистолет обеими руками и сделал шаг вперёд.
— Всё это из-за тебя, — сказал он, указательный палец которого так и тянулся к спусковому крючку. — Всё это из-за тебя!
Он хотел, чтобы его вторая половинка пожалела его. Он хотел увидеть человека, скрывающегося за монстром, стоящим перед ним. Он хотел… он больше не знал, чего хочет.
Его суженый не выглядел расстроенным. Он улыбался — улыбкой человека, который получил именно то, чего хотел, — и это стало последней каплей.
Сынмину оставалась доля секунды до того, чтобы нажать на спусковой крючок и покончить со всем этим, когда дверь в дом распахнулась, и кто-то так громко выкрикнул его имя, что он сразу же обратил на это внимание.
Убийственный хаос, царивший над его головой, прекратился в тот момент, когда он увидел, кто это был.
— Хенджин.
Хенджин бросился к нему — по крайней мере, так быстро, как только мог, учитывая его раны, — и с ним были ещё люди: Чан, Феликс, ещё пара полицейских, в одном из которых Сынмин узнал патрульного из своего особняка. Он немедленно опустил руку, чувствуя себя так, словно его поймали с поличным за совершением чудовищного преступления: — Ты монстр, злобно прошептал голос в его голове, — но все внутри него растворилось, когда Хенджин притянул его в свои объятия, держа так крепко, как будто он каким-то образом знал, что Сынмин был на грани срыва всего несколько секунд назад. Пистолет выскользнул из рук Сынмина и с громким стуком упал на пол, а он ещё крепче обнял Хенджина, боясь утонуть в собственных мыслях. Кто-то всхлипывал неподалёку — позже Феликс очень осторожно скажет ему, что это был он сам, — а ещё несколько человек суетились вокруг, беспокоясь о ране на его шее и восклицая о том, что теперь вся его рубашка в крови. Звучали такие слова, как «врач», «швы» и «больница», но в тот момент они ничего для него не значили. Сынмин не обратил на это никакого внимания. Он не хотел этого делать. Теперь он боялся смотреть на своё отражение.
— Сынмин, — голос Хенджина прорвался сквозь шум вокруг, и Ким позволил увести себя с места преступления. — Пожалуйста, посмотри на меня.
Сынмин не сделал этого. Не смог. Позади него он услышал скрип стула, грубый окрик «Вставай» или что-то в этом роде. В глубине души он знал, что всё кончено. Его вторую половинку сейчас арестовывали, и, если повезёт, присяжные вынесут ему смертный приговор. Слишком мягкое наказание за всё, что он сделал. Он медленно поднял голову, чтобы посмотреть на Хенджина, хотя бы для того, чтобы найти хоть какое-то доказательство той любви, которую ему дарили, несмотря на то, каким монстром Сынмин был, но едва он поднял взгляд, как в воздухе раздался выстрел, сопровождаемый звуком его имени. На этот раз более резкий, более настойчивый, заставивший его обернуться.
То, что произошло дальше, заняло всего десять секунд или меньше, но в глазах Сынмина всё казалось замедленным. Сихён, его родственная душа, с той же торжествующей ухмылкой на лице, держа пистолет в здоровой руке, направил его прямо на него. Феликс с поразительной скоростью поднял винтовку и нажал на спусковой крючок. Чан — Чан — который осматривал тело приманки Секача, теперь бросился на Сихёна с тем же зазубренным лезвием, способным разрубать узы и превращать Метки в чёрные. Внутри Сынмина вспыхнула раскалённая добела боль, его зрение погрузилось во тьму, а тело содрогнулось от силы удара. Кровь брызнула во все стороны, заливая стены, размазываясь по стульям и пятная ошеломлённые лица присутствующих. Воздух разрывала стрельба — резкая, непрекращающаяся, оглушительная — так много выстрелов, такой хаос, что глухой, безжизненный стук падающего на пол тела был едва слышен.
— Сынмин!
Кто-то снова позвал его по имени. Он хотел, чтобы люди перестали так делать. Ему было слишком больно отвечать на каждый из этих призывов.
— Сынмин. Сынмин!
Он чувствовал, как у него подкашиваются ноги, но это его не тревожило. Падение было естественным. Оно требовало меньше энергии, чем стояние на ногах. А у него сейчас было так мало энергии, так мало себя самого, чтобы тратить силы.
— Сынмин!
Он моргнул и открыл глаза. Это потребовало гораздо больше усилий, чем обычно, и свет причинял боль его глазам. Ему больше нравилась темнота. Он уже собирался снова заснуть, когда кто-то снова потряс его, заставив снова открыть глаза. Хенджин. Хенджин. Почему, чёрт возьми, он так сильно плакал? Боль, которая разрывала его на части несколько секунд назад, теперь утихла, позволив ему поднять руку к лицу Хенджина. Теперь вокруг него были и другие люди, кто-то снова звал его по имени — почему? — кто-то кричал, чтобы вызвали скорую — скорую? — но его взгляд был прикован только к Хенджину, к этим тёмным глазам, которые теперь наполнились слезами. Ему не шла вся эта печаль. Он выглядел лучше, когда улыбался своей высокомерной улыбкой. Более красивым. Его зрение затуманилось, раздвоилось, а потом снова затуманилось, когда он прижал окровавленную ладонь к щеке Хенджина, но даже тогда ему удалось разглядеть маленький шрам на его лбу, прямо над правой бровью. Так много шрамов, так много историй, так мало времени, чтобы узнать их все.
— Хенджин. — Почему ему вдруг стало так трудно говорить? Казалось, его горло чем-то заполнено, чем-то влажным и густым, и когда он закашлялся, это вырвалось наружу. Кровь. Это не так сильно встревожило его, как, похоже, встревожило всех остальных, и даже тогда он не отвёл взгляд от Хенджина. Зачем ему это? В конце концов, он был там, где хотел быть. В объятиях любимого человека.
— Хенджин, — снова сказал он, крепче сжимая щёку Хвана и снова привлекая его внимание. Ему нужно было это сказать. Это было важно. И он хотел, чтобы Хенджин услышал каждое его слово.
— Я бы… я бы тоже спас тебя.
Я не монстр.
Рука Сынмина соскользнула со щеки Хенджина — у него не осталось сил, чтобы держать их, — и он увидел вспышку чего-то золотого, когда его рука безвольно упала на пол. Возможно, это была галлюцинация. Не так уж невероятно, учитывая, как быстро угасало его зрение, пока он не увидел только лицо Хенджина. Через пару секунд он уже ничего не видел, потому что его поглотила тьма.
Но не раньше, чем он почувствовал, как что-то тёплое прижалось к его лбу, почувствовал, как по его щекам текут слёзы, и услышал тихий шёпот:
— Ты уже это сделал.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!