Вернутся к фанфику

45. Его собственный бог.

6 мая 2025, 07:27
— Это моя вина. — Конечно, — усмехнулся Минхо, не в силах сейчас проявить хоть каплю сочувствия. Но, опять же, он больше не был дипломированным врачом, и способность сочувствовать, похоже, покинула его в тот момент, когда он в последний раз снял свой белый халат. Он повернулся лицом к Чану, сжимая кулаки в карманах пиджака. — О чём ты вообще думал? — спросил он. — О, прости, я не думаю, что ты вообще думал о чем-то, потому что кто в здравом уме будет замышлять и планировать что-то с врагом только потому, что его сердце разбила детская влюблённость? Учитывая, насколько он был зол в тот момент, учитывая, насколько он был зол с тех пор, как открыл глаза и увидел, что Джисона избивают, было почти невозможно говорить спокойно и не начать кричать на друга — или, что ещё хуже, не избить его. Он уже получил два предупреждения от персонала больницы за «неуважение к святости больницы» из-за того, что пытался пробраться в операционную. Сэр, вы не можете входить в операционный зал! Нет, не важно, что вы лучший хирург в стране. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и оставайтесь в приёмной — и угрозы главе хирурга вечными мучениями и смертью, если с Джисоном что-нибудь случится. Ещё один удар, и его вышвырнут из больницы ещё до того, как Джисон очнётся. К счастью для него, не потребовалось ни физического, ни словесного насилия, чтобы привести Чана в чувство. Он и так выглядел достаточно жалко. — Я… — начал он, но все объяснения казались бессмысленными, когда его взгляд скользнул по Сынмину, скрытому за всеми этими трубками, катетерами и мониторами, и единственным признаком того, что он жив и приходит в себя, был непрерывный писк. — Я не хотел, чтобы это случилось. — Что ты тогда планировал? — спросил Минхо, полностью повернувшись лицом к Чану. Он мог смотреть на Сынмина достаточно долго, не чувствуя, как что-то колет в уголках глаз. — Чтобы Хенджин ушёл, а Сынмин бросился к тебе в объятия, как будто ты только что спас его от большого злого волка? Они любят друг друга, хён. Почему тебе так трудно это понять? — Это нетрудно понять, просто… — вздохнул Чан. Из-за того, сколько слёз он пролил за последние два дня и как мало он ел и пил, его голос утратил твёрдость и стабильность. — Я не мог принять это. Сынмин, он… он мой друг, мой… я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как он жертвует всем ради… — Теперь ему было трудно произнести это слово с той же злобой, с какой он когда-то его произносил. — Я знал, что он собирается сделать что-то необдуманное, когда узнал, что он солгал мне. Когда мистер Чой рассказал мне об адресе Сынмина, я… я не собирался подвергать кого-либо опасности. Я просто хотел, чтобы Хенджин исчез из жизни Сынмина. Я просто хотел позаботиться о нём, хоть раз. — Значит, ты обманом заставил Хенджина поверить, что мистера Чоя похитили, чтобы он отправился его спасать? И когда он оказался там, ты поверил, что мистер Чой каким-то волшебным образом убедит его уйти вместе с ними, оставив Сынмина позади? — Так и должно было случиться. — Чан провёл руками по лицу. — Хенджин должен был прийти в «Nightshade», я уже сказал ему об этом. Сихён тоже должен был прийти туда по просьбе мистера Чоя, я должен был помочь им всем покинуть город, посадить их на самолёт куда-нибудь подальше от Сынмина. Но вместо этого… — Но вместо этого ты недооценил Сихёна, — продолжил Минхо, крепче сжимая кулаки, чтобы не встряхнуть Чана. — Как… как вы оба могли подумать, что Сихён согласится оставить Сынмина в покое, когда последние шесть лет он снова и снова показывал нам, что не успокоится, пока не выпьет кровь Сынмина? Как вы можете быть такими чертовски тупыми? Проходящая мимо медсестра посмотрела на Минхо, ее лицо скривилось в явном неодобрении, и Минхо поклонился и пробормотал короткое извинение в ее адрес, прежде чем снова уставиться на Чана. Им не следовало вести этот разговор здесь; ему нужно было пойти в комнату гнева. — Мистер Чой был уверен, что сможет убедить Сихёна, — сказал Чан, понизив голос, потому что эти слова казались нелепыми даже ему самому. — Он… он обещал дать мне список всех Секачей, все подробности о зазубренных лезвиях, если я просто отпущу их троих. — Ну да, он уже делает это сейчас перед судом присяжных, и ему не останется ничего, кроме тюремной камеры. Он получит пожизненное заключение, ты ведь это знаешь? — Я знаю. Как только новость о смерти Сихёна дошла до мистера Чоя, он на удивление охотно сотрудничал и соглашался со всеми выдвинутыми против него обвинениями, как будто ему больше нечего было терять или приобретать. — Ты с ним разговаривал? — Нет. Несколько долгих минут они оба просто стояли у палаты интенсивной терапии, глядя на Сынмина через стеклянную перегородку. Их собственные мысли были достаточно громкими, чтобы заглушить нескончаемый шум больничных коридоров по обе стороны от них. — Жаль, что ты мне не сказал, — через некоторое время тихо произнёс Минхо, словно обращаясь к самому себе. — Я бы сказал тебе, как глупо было пытаться разлучить этих двух идиотов. — Он кивнул в сторону комнаты, словно подчёркивая свою мысль, но в этом не было необходимости. Хенджин не отходил от Сынмина с того момента, как тот потерял сознание. Как и у Минхо, у него тоже было два предупреждения за нарушение спокойствия в больнице. Учитывая, каким бледным и измождённым он выглядел, не было бы ничего удивительного, если бы в палате поставили вторую кровать — конечно, рядом с кроватью Сынмина. — Сынмин не собирается прощать тебе этого. Это была правда, такая же ясная и простая, как любая другая. — Даже если он это сделает, — сказал Чан, — я не думаю, что когда-нибудь смогу простить себя. Минхо издал долгий, глубокий вздох, его взгляд устремился ввысь, прежде чем снова остановиться на Чане. Тот всё ещё смотрел на Сынмина через стекло, крепко сжав челюсти, но Минхо знал, что это не из-за того, что его друг завидовал тому, что Хенджин может позволить себе роскошь держать Сынмина за руку и спать рядом с ним. Такие мелочные чувства были смыты волной страха потерять Сынмина, охватившего их всех. Чан просто пытался сдержать собственные слёзы, вызванные чувством вины, сожалением и гневом, направленными на самого себя, и Минхо хотел что-то сделать для него. Может, похлопать его по спине, может, неловко обнять и сказать, что всё будет хорошо. Сказать, что он его прощает. Но Минхо не мог этого сделать. Он не простил Чана, пока нет, не сейчас, не тогда, когда он закрывал глаза и видел только бледное окровавленное лицо Джисона. Так многого можно было бы избежать, если бы Чан хотя бы раз остановился и подумал о том, что делает, вместо того, чтобы позволять эмоциям управлять всеми его действиями. Внутри Минхо бурлила сотня язвительных замечаний, и все они были готовы ударить Чана по самому больному месту, но, судя по виноватому выражению его лица, Чану и так было достаточно больно. И он уже получил свое наказание. — Что ты собираешься с этим делать? — спросил Минхо. Не было нужды объяснять, что он имеет в виду; взгляд Чана был прикован только к одному месту, когда он не смотрел на Сынмина. К чёрной метке, которая теперь окружала безымянный палец его левой руки. Конечно, она была скрыта за простым серебряным кольцом, но для них обоих она была как на ладони. — Я не знаю, — Чан сжал и разжал пальцы, прежде чем снова опустить руку. — Наверное, придётся смириться. — Если ты найдешь свою вторую половинку… — Минхо рискнул высказаться, но промолчал, покачав головой. Сейчас для этого слишком рано. И дело было не в том, что Чан не знал решения этой проблемы; просто прямо сейчас он был слишком охвачен чувством вины, чтобы искать его. — Я просто хочу навести порядок, — сказал Чан через некоторое время, когда они ещё пару минут молча смотрели на Сынмина. Эти слова были произнесены тихим голосом, почти шёпотом, но они заставили Минхо отвести взгляд от Сынмина и снова посмотреть на Чана. — Мы все неидеальны, хён, — ответил он, пожав плечами, — и влюблённость — это не что иное, как выбор того, с кем ты хочешь жить. — Его взгляд снова устремился в палату интенсивной терапии, на двух мирно спящих людей, прежде чем он добавил: — И Минни уже выбрал его. В последний раз похлопав его по плечу, Минхо оставил Чана стоять у палаты Сынмина и направился обратно в палату, где он нёс дежурство. Прошло почти два дня — сорок два часа, если быть точным, — а Джисон, как и Сынмин, ещё не открыл глаза. Что ж, учитывая тот факт, что он попал в больницу с тремя сломанными рёбрами, сломанным носом, внутренним кровотечением, временным параличом нижних конечностей и более чем сотней синяков по всему телу, было чудом, что он вообще выжил. По крайней мере, так сказали Минхо врачи. Чудо, божественный ответ Судьбы на все его молитвы. Минхо не знал, так ли это на самом деле. В конце концов, он не молился ни одному богу, ни Судьбе, на которую теперь затаил обиду за то, что она вписала такие страдания в судьбу Джисона. Он знал только, что если с Джисоном что-нибудь случится, если он не выйдет из этого испытания таким же счастливым, целым и улыбающимся, как раньше, он сожжёт весь мир дотла, включая рай и ад. Это была не молитва. Это была угроза, и, как правило, в его случае это срабатывало лучше. Судя по тому, как быстро он добрался до палаты Джисона, можно было ожидать, что он ворвётся внутрь, как только доберётся до неё. Он не стал. Ли просто постоял там какое-то время, наблюдая за сном Джисона через стеклянные окна, и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем начать плакать и будить его. Он сделал это в первый день, но ничего не вышло. И сейчас последнее, что ему нужно делать, — это расстраивать безутешного партнёра, когда он должен оставаться сильным, рациональным и собранным. Сильным, рациональным и собранным. Операция прошла успешно, как сказали ему врачи, и Джисон должен очнуться через какое-то время. Операция прошла успешно, и Джисон должен очнуться через какое-то время. Минхо повторял это про себя снова и снова, пока не заглушил другой голос, который, казалось, настойчиво спрашивал его: если операция прошла успешно, почему Джисон до сих пор не очнулся? Минхо стиснул зубы, отгоняя эту мысль. Операция прошла успешно, и Джисон скоро очнётся. А потом он вошел внутрь. — Доктор Ли, — Феликс встал и поприветствовал его, как только тот вошёл. — Вы вернулись раньше, чем я думал. — Да, ну. Хенджин уже вцепился в Сынмина так, будто собирается вытащить его из могилы, если понадобится, а Чан-хён, он… — Минхо пожал плечами, инстинктивно вздохнув. — Я мало что могу сделать, и я… — Его взгляд скользнул по Джисону, и в горле встал ком, когда он увидел все трубки, торчащие из тела Джисона, кровь, капающую в них, бинты и кислородную маску, закрывающую почти всё его тело. Он выглядел таким маленьким, таким хрупким. Совсем не похожим на того, кто поставил его на колени своей яростью. — Я хочу быть с ним. Если бы это помогло Джисону проснуться, Минхо преклонил бы колени перед каждым богом и дьяволом, которые правили их миром. — Я понимаю. — Феликс натянуто улыбнулся ему, прежде чем снова перевести взгляд на Джисона. — Думаю, он тоже скучал по тебе, пока тебя не было. Минхо нахмурился. Он был почти готов спросить его, почему тот кажется таким уверенным в такой невозможной идее, когда Феликс повернулся к столику у кровати и начал разворачивать сверток с… чем-то. — Я приготовил обед для всех вас, — объяснил он. — Ничего особенного, просто немного жареного риса, кимчи, салат из редиса и… — О, тебе не следовало так утруждать себя… — Это не проблема, — перебил его Феликс, прежде чем Минхо успел сказать ещё хоть слово, и выглядел при этом таким оскорблённым, что Минхо не сказал бы больше ни слова, даже если бы у него была такая возможность. — Я… они проснутся, а они проснутся скоро, и я, как их друг, обязан позаботиться об их близких, пока они сами не могут этого сделать. Так что простите меня, доктор Ли, если это звучит грубо, но вы сядете здесь и доедите всю эту еду прямо сейчас. В противном случае я не уйду и не позволю уйти тебе. — Феликс, ты не обязан… — Джисон убил бы тебя, если бы узнал, что ты моришь себя голодом. — Я не… — вздохнув, Минхо перестал оправдываться. Он не морил себя голодом, он не был таким уж драматичным. Он был рациональным человеком и за свою карьеру изучил достаточно медицинской биологии, чтобы знать, что организму нужна пища для выживания, какими бы тяжёлыми ни были обстоятельства. Просто, когда Джисон был без сознания, его собственное выживание перестало казаться важным. И в результате еда тоже. Учитывая, что золотая метка связывала его жизнь с жизнью Джисона, это казалось совершенно идиотским выводом. Что, если Минхо способен передать часть своей силы Джисону? Это была детская мысль, больше подходящая для сказок, чем для реальности, но она заставила его сесть у кровати Джисона и начать есть. И Феликс, верный своим словам, сел на другой стул неподалёку и проследил, чтобы он всё доел. Несколько минут они сидели молча, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был писк монитора в ритме сердцебиения Джисона, но вскоре Феликс заговорил, и Минхо поймал себя на том, что слушает. Это были обычные вещи, о его жизни с Чанбином и о том, как они начали встречаться, ничего особенного, ничего такого, что заинтересовало бы его несколько месяцев назад. Раньше Минхо отмахнулся бы от этого как от местных сплетен. Феликс пытался оградить свой разум от других ужасных мыслей, которые кружили вокруг него, как стервятники, готовые наброситься, как только представится возможность, и Минхо был благодарен ему за это. Пару раз он чуть не рассмеялся, когда Феликс рассказал ему, как сильно Джисон отчитал его после их первого свидания вслепую. — Видел бы ты лицо босса, — сказал Феликс, слегка посмеиваясь от воспоминаний. — Он выглядел так, будто был готов застрелить Джисона, если бы тот продолжил говорить о том, как грубо ты себя вел на свидании. — Я не был грубым, — защищался Минхо с набитым рисом ртом. Он проглотил рис и добавил: — Я просто пытался быть честным. — О, правда? Если сказать на свидании вслепую, что тебе заплатили за то, чтобы ты там был, это не грубость, то я не знаю, что это. — Это называется «быть честным», — объяснил Минхо, накладывая ещё немного кимчи на рис. Еда была очень вкусной, и он действительно был голоден. — Я не хотел держать Джисона в неведении, он выглядел таким воодушевленным и симпати… — он замолчал, но Феликс всё равно понял. — Симпатичный? — спросил он. Лёгкий румянец на щеках Минхо был достаточным ответом. — Ну, Джисон был симпатичным. — Не был, а является до сих пор. — И, кроме того, я сам его нарядил по этому случаю, он должен был выглядеть красивым. Если хочешь, я могу снова его нарядить, вот так. Минхо снова посмотрел на Джисона. Тот узел, который этот разговор развязал у него в горле, снова затянулся, из-за чего вся еда, которую он только что съел, показалась ему пеплом на языке, и он с трудом сделал последний вдох. Его глаза слегка заслезились, и слёзы почти готовы были хлынуть из них, когда нахлынули воспоминания о том, как он впервые увидел Джисона в том ресторане целую вечность назад. Гладкий чёрный свитер, едва заметная подводка вокруг глаз, которая подчёркивала их карий цвет, облегающие брюки, которые идеально подчёркивали его фигуру. Глаза Джисона загорелись и расширились, когда Минхо подошёл к их столику, представился и извинился за опоздание. Джисон не скрывал своего интереса, и Минхо солгал бы, если бы сказал, что не сделал того же. Тогда он что-то почувствовал — на самом деле, многое — особенно когда его взгляд встретился со взглядом Джисона. То чувство, которого все они ждали с замиранием сердца. Чувство, когда ты понимаешь, что встретил свою вторую половинку. Минхо в который раз пожалел, что тогда всё могло сложиться иначе. Если бы он только не был так растерян из-за собственных чувств, мечтаний и желаний. Если бы он только не причинил столько боли Джисону, пока разбирался в себе. Потому что теперь Джисон был не просто его родственной душой. Он был кем-то большим. Гораздо большим. И Минхо собирался дать ему все, что он хотел. — Я планирую снова пригласить Джисона на свидание. Настоящее свидание, — сказал Минхо через некоторое время, оторвав взгляд от Джисона и посмотрев на Феликса. — Ты мне поможешь? Губы Феликса растянулись в широкой улыбке. — Конечно, я помогу! — воскликнул он взволнованным шёпотом, беззвучно хлопая в ладоши. — Хотя, учитывая, что это Джисон, я не думаю, что тебе вообще нужна помощь. Этот парень уже по уши в тебя влюблён. — Я знаю, — Минхо кивнул, и его сердце слегка сжалось от напоминания об этом простом, но важном факте. — Но я хочу показать ему, что достоин его любви. На этот раз я не хочу совершать ошибок. — Но как же тогда ты будешь расти? Отношения — это сплошные ошибки. Они никогда не бывают идеальными с самого начала. Они не могут быть идеальными с самого начала. Как бы ты ни старался, ты будешь совершать ошибки, и Джисон тоже будет совершать ошибки. Единственный способ пройти через это — принять этот факт, вот и всё. Минхо не смог сдержать улыбку. — Я не ожидал, что вы настолько мудры, агент Ли. Феликс скрестил руки на груди, изображая притворное раздражение. — Что ж, когда ты так долго состоишь в отношениях, как я, ты, как правило, получаешь свою долю знаний. Если подумать, — он слегка нахмурил брови, — я старше тебя, если судить по количеству лет, которые мы состоим в стабильных отношениях. Тебе следует называть меня «хён», доктор Ли. Может быть, тогда я дам тебе больше мудрых советов. Минхо усмехнулся, недоверчиво качая головой. — Одержимость тем, чтобы тебя называли «хён», входит в должностные обязанности агента SPS? — Нет, — сразу же ответил Феликс. — Но мы — специальные агенты со своими особыми правилами и требованиями. — Правда? — Минхо слегка усмехнулся и отставил в сторону опустевшую коробку из-под ланча. — Не мог бы ты рассказать мне подробнее, — продолжил он, снова взглянув на Джисона, — о правилах и требованиях к специальным агентам SPS? — Конечно, — сказал Феликс, сдерживая улыбку, когда увидел, как Минхо смотрит на Джисона, любовь и обожание сочились из его глаз, как мед. «Джисон» , — подумал Феликс, — «Видел бы ты это». Что ж, у него будет такая возможность. Много возможностей. Через час — всё это время они говорили о Джисоне — Феликс решил ненадолго вернуться домой, чтобы приготовить им всем ужин и принести его вовремя. Минхо, конечно, пытался его отговорить, но безуспешно. Феликс был непреклонен в своём желании накормить их как следует, и по какой-то причине ему было так противно от мысли, что они будут ужинать в больничной столовой, что на мгновение Минхо подумал, не предложил ли он случайно питаться отбросами. По-видимому, в глазах Феликса не было никакой разницы между ними. И, более того, как объяснил Феликс, Чанбин тоже хотел навестить их, так что в любом случае он вернётся вечером. С таким же успехом он мог бы прийти с домашней едой. Минхо решил больше не спорить. К тому же Феликс был отличным поваром. После этого он почти задремал прямо там, у кровати Джисона, положив одну руку на Джисона, а другой подперев голову. Несмотря на усталость, он не заснул до конца; он всё ещё слышал тихое щебетание птиц, возвращавшихся вечером в свои гнёзда, всё ещё различал бесконечный шёпот разговоров и болтовню за пределами комнаты, всё ещё чувствовал, как вечернее солнце ласкает его щёку, медленно опускаясь за горизонт. Все еще чувствовал легкое подергивание пальцев под своими собственными. Минхо моргнул и тут же очнулся, словно марионетка, которую резко дернули вверх. Он посмотрел на руку, которую держал в своей, бросил растерянный взгляд на Джисона, а затем снова посмотрел на руку. Она двигалась. Он мог поклясться, что эти пальцы двигались. Прежде чем он успел забеспокоиться о собственном рассудке, пальцы снова дёрнулись, на этот раз более заметно, и он вскочил со стула так быстро, что тот чуть не упал. — Джисон, — выдохнул он, крепко сжимая руку Джисона и наклоняясь, чтобы внимательно осмотреть его лицо. Другой рукой он проверил температуру Джисона. Нормальная. Он запустил пальцы в волосы Хана, осторожно откидывая их назад. — Джисон, ты меня слышишь? В ответ на его слова воцарилась долгая, тяжёлая тишина, и Минхо почти отмахнулся от неё, как от ложной тревоги. В конце концов, в том, что тело совершает внезапные рефлекторные движения, о которых не подозревает разум, нет ничего необычного. Он много раз видел, как это происходит, когда родственники и влюблённые, такие как он, вздрагивали от этого звука, и их надежды на то, что их любимый человек скоро откроет глаза, снова вспыхивали. Тогда он продолжал запускать пальцы в волосы Джисона, бормоча бесполезные слова вроде «Все в порядке, ты в порядке», которые Джисон все равно не мог услышать. Перед тем, как покинуть его, Феликс утверждал, что люди, даже находясь без сознания, могут слышать своих близких. Вот почему врачи советовали людям никогда не плакать рядом с пациентом и произносить только ободряющие слова. Минхо согласно кивнул, но мысленно отмахнулся от этого как от очередной выдумки, созданной людьми, чтобы принести немного счастья в свою жизнь. Однако теперь он поймал себя на том, что немного верит. И, возможно, именно поэтому это сработало. Потому что он верил. Мягко выдохнув, из-за чего вся его кислородная маска стала непрозрачной от пара, Джисон наконец-то открыл глаза после двух дней без сознания. — Мин… Минхо-хён, — прохрипел он, но его голос был таким тихим, что потерялся за барьером кислородной маски и звуком его собственного дыхания. Минхо, конечно, не услышал его, потому что в его голове звучала непрерывная череда слов «он очнулся, он очнулся, он очнулся», и он лишь сделал движение, словно собирался уйти и позвать всех врачей и медсестёр в этой палате прямо сейчас. Хан Джисон наконец очнулся. И он собирался оставаться в таком состоянии. Джисон крепко сжал его руку и остановил, прежде чем тот успел отстраниться. — Минхо-хён, — снова сказал он, и на этот раз Минхо его услышал. Его глаза расширились, и, если бы это было возможно, он начал ласкать Джисона ещё нежнее, подбадривая его и слегка сжимая его руку. — Джисон? Джисон, ты меня слышишь? Голова Джисона дернулась в едва заметном кивке. — Минхо-хен, — сказал он, и Минхо наклонился еще ближе, чтобы расслышать его. — Да, Джисон? Тебе что-нибудь нужно? Тебе больно? Ты… Джисон слегка покачал головой, прерывая его, прежде чем тот успел продолжить. Его полуоткрытые глаза некоторое время смотрели в глаза Минхо, прежде чем он наконец сказал: — Минхо-хён, я… паста. — А? — Паста, — повторил Джисон чуть громче, но гораздо более хриплым голосом, чем раньше. — Свидание. Мне… мне нужны макароны… на свидании. Минхо прикусил губу, его подбородок слегка дрожал от сдерживаемых слёз. Было трудно не плакать, когда Джисон смотрел на него вот так, не спуская глаз, и когда он говорил о таких обыденных вещах сразу после пробуждения. Крепко держа Джисона за руку, Минхо наклонился и прижался губами ко лбу Джисона. При этом он, возможно, уронил слезинку-другую, но, кроме них, этого никто не заметил. — Мы пойдём на наше свидание в ресторан, где подают пасту, — сказал он таким пылким и торжественным голосом, что можно было подумать, будто он даёт клятву, — и ты можешь есть столько макарон, сколько захочешь, Джисон. Я обещаю. Я ничего не скажу. Я даже буду кормить тебя пастой, если хочешь. За кислородной маской на губах Джисона появилась лёгкая довольная улыбка. Однако в ответ он лишь сказал: — Нет… не Джисон. — Что? — Для тебя я агент Хан, — напомнил ему Джисон тем же хриплым голосом, и свет сумерек упал на его лицо тёплым сиянием. — Минхо-я.

***

День спустя Сынмин открыл глаза. В течение длительного (позже приводящего в замешательство) периода времени он был совершенно уверен, что находится на небесах. В конце концов, жемчужно-белый свет, который встретил его, как только он открыл глаза, не мог принадлежать чему-то другому. «Это хорошо», — подумал он про себя, снова закрывая глаза. «Это хорошо». По крайней мере, он не в аду. В следующий раз, когда он открыл глаза и увидел мир, свет уже не казался таким жемчужно-белым или божественным, как раньше, и ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что это был потолок грязно-белого цвета с чёткими линиями и краями. Откуда-то слева от него исходил свет, искусственный, поскольку он не был тёплым, как можно было бы ожидать от такого яркого естественного света. Кто-то тоже стоял рядом с ним, и в тишине комнаты его дыхание было едва слышным шёпотом. Ему стоило немалых усилий перевести взгляд на незнакомца. — Одержимость смертью входит в должностные обязанности агента SPS? — спросил голос, звучавший легко и слегка раздражённо, но за всем этим было нетрудно уловить огромное облегчение, сквозившее в словах. — Сначала Джисон, потом Феликс, а теперь и ты…. вы все, кажется, не можете уберечь себя, не так ли? — Перестань читать мне нотации, ради всего святого, — прохрипел Сынмин, чувствуя, как пересохло у него в горле, словно кто-то натёр его наждачной бумагой. Он снова закрыл глаза. Теперь, когда он очнулся, все синяки и раны на его теле тоже ожили, готовые напомнить ему, насколько он сейчас сломлен. У него всё ещё болели глаза, очень сильно болела спина, болел бок, шея была напряжена, рука онемела, и ему отчаянно нужна была вода. Открыв глаза, он прикусил губу от боли, которая, как он знал, вот-вот хлынет наружу, и попытался приподнять свое тело в сидячее положение. — Помоги мне встать, — сказал он, в чем не было необходимости, поскольку Минхо уже делал это. Он немного запыхался от всего этого процесса, который длился всего пару минут, и Сынмина переполнила благодарность, когда ему в руки вложили стакан прохладной воды. — Выпей до дна, — сказал Минхо, хотя в этом не было необходимости, поскольку к тому времени, как он закончил произносить эти два слова, Сынмин уже выпил половину стакана. — Что… что случилось? — спросил Сынмин, когда пустой стакан забрали у него из рук, а горло перестало болеть настолько, чтобы он мог говорить. — Как я… — В тебя стреляли, — объяснил Минхо, просматривая папку в своей руке. — Пуля попала тебе в спину, прошла в паре сантиметров от позвоночника, ты потерял почти половину крови из-за пули, которая задела твой живот. Тебе также нужно было наложить два шва на ножевую рану на шее и один на руке, потому что оба пореза были глубже, чем казалось. — Он громко захлопнул папку, и Сынмин поморщился. — В общем, ты попал в ад, а потом каким-то образом вернулся. Поздравляю. Сынмин сжал пальцами одеяло, прикрывавшее его тело. — Ты злишься. Ему не нужно было поднимать взгляд, чтобы понять, что Минхо напрягся. Это было ясно по его голосу. — Конечно, — сказал он отрывисто. — А кто бы не злился после того, как его друг отправился на самоубийственную миссию в одиночку? Несмотря на то, что Минхо, казалось, был в шаге от того, чтобы снова разорвать все связи с ним, на губах Сынмина всё равно появилась лёгкая улыбка. Друг. Люди всё ещё считали его другом, несмотря ни на что. Его взгляд упал на пустой стул по другую сторону кровати, и он уже собирался озвучить вопрос, который вертелся у него на языке, но Минхо опередил его. — Я приберегу свои «лекции» на другой раз, — сказал Минхо, положив папку на стол и засунув руки в карманы пиджака. — Твоя вторая половинка ждёт, когда ты проснёшься. У Сынмина сразу же перехватило дыхание. — Что? В ответ Минхо лишь натянуто улыбнулся ему и многозначительно кивнул головой в сторону двери, заставив Сынмина тоже обратить на нее внимание. Через несколько секунд ожидания она распахнулась, и внутрь, спотыкаясь, вошла фигура, которую он мог узнать с закрытыми глазами. — Сынмин! — выдохнул Хёнджин, почему-то запыхавшийся и вспотевший, широко раскрыв глаза и шагнув внутрь, оставив дверь открытой. — Медсёстры сказали мне, что ты… я просто зашёл в туалет в коридоре, я просто… Он замолчал, как только понял, что его слова не имеют значения. Он не знал, о чём говорит, и Сынмину, похоже, было неинтересно, почему его нет рядом. Сынмин просто смотрел на него, слегка нахмурив брови, приоткрыв губы, словно хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Это было зрелище, которого Хёнджин так хотел увидеть последние три дня: Сынмин проснулся и смотрел на него, но теперь, когда это было прямо перед ним, он нервничал. Не знал, что делать. Не знал, с чего начать. — Тогда я оставлю вас двоих наедине, — сказал Минхо, хотя в этом не было необходимости, поскольку ни один из них, похоже, не был способен что-либо слышать в тот момент, и, вздохнув, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Целую минуту Хенджин просто стоял там, на полпути к Сынмину, нервно облизывая губы, в то время как его тело пульсировало от желания приблизиться. И ещё ближе. И ещё ближе. Пока никто не попытается снова их разлучить. — Сынмин. — Он сделал шаг вперёд. Ещё пару. Сокращая расстояние между ними размеренными, осторожными шагами. — Как ты… Он должен был знать, что за этим последует. Сынмин, как он ясно продемонстрировал, не из тех, кто так просто отпускает людей. Он ударил Хенджина прямо по лицу, как только тот подошёл достаточно близко. Учитывая хрупкое состояние его тела, удар не должен был быть таким сильным, как тогда. Но Хенджин не ожидал, что его так ударят, а Сынмин был так зол, так зол, что этого было более чем достаточно, чтобы компенсировать его ослабленное физическое состояние. От удара Хенджин чуть не упал на пол, и к тому времени, как он пришёл в себя, прижав руку к пульсирующей щеке, Сынмин разрыдался. И не было ничего, никакой возможности неминуемого насилия или угрозы смерти, что могло бы удержать Хенджина от него в тот момент. Он в ту же секунду заключил Сынмина в объятия, слегка придерживая его, чтобы не давить на перевязанную пулевое ранение на спине, но всё же достаточно крепко, чтобы удержать его, когда он снова чуть не развалился на части. Сынмин всё плакал и плакал, всхлипывая так сильно и громко, что всё его тело дрожало от силы его собственного горя, его собственного гнева, его собственных сожалений и его собственного счастья. Никто не мог сделать так, чтобы всё стало лучше или чтобы произошедшее казалось хотя бы немного более терпимым; Сынмину пришлось пережить всё это самому. Но Хенджин мог любить его, несмотря на все это. И это было то, что он сделал. Он долго, очень долго держал Сынмина в таких объятиях, гладя его по волосам и шепча на ухо успокаивающие слова, от которых Сынмин только сильнее плакал. Он не очень хорошо справлялся с этим, как Хван вскоре понял, но, должно быть, делал что-то правильно, потому что Сынмин вцепился в него так же крепко, как будто он был единственным якорем посреди шторма, грозившего утащить его на дно. К тому времени, как Сынмин оторвал лицо от груди Хенджина, оставив на его рубашке тёмное влажное пятно, над горизонтом уже почти забрезжил рассвет, проливая на мир первые золотистые и красные лучи. Кто-то приглушил свет в комнате, и в мягком янтарном сиянии золотая метка на их пальцах казалась сверкающей, как звёзды. При виде этого у Сынмина чуть не хлынули слёзы. Он проглотил их, давясь комом, уже подступившим к горлу, и оторвал взгляд от своей Метки, чтобы посмотреть на Хенджина. Его суженый. Его родственная душа. Он хотел задать так много вопросов, так много всего сказать, но единственное, на что он хотел получить ответ прямо сейчас, было: — Как ты мог так меня бросить? Хенджин сглотнул, вытирая слёзы, которые снова потекли из глаз Сынмина. Ему было невыносимо видеть его таким, и ещё больше ему было невыносимо осознавать, что он был причиной этих слёз. — Прости, — сказал он, понимая, что извинениями делу не поможешь, — я думал, что я… — Ты хоть представляешь, как сильно я… ты хоть представляешь, что я чувствовал тогда, когда ты бросил меня? — Огонь вернулся в глаза Сынмина, горя с такой интенсивностью, что Хенджину почти показалось, что он снова на грани пощечины. — Не по-настоящему? Ты сказал мне, что то, что ты чувствовал ко мне, было ненастоящим, как ты можешь говорить… — Мне очень жаль. — …что-то в этом роде после того, как ты заставил меня влюбиться в тебя! Хёнджин перестал дышать. Полностью. Мгновенно. — Что? — Что ты имеешь в виду под «что»? — Сынмин был в ярости, его гнев только усиливался из-за ошеломлённого, глупого выражения на лице Хенджина. — Чего ты ожидал после того, как сделал всё это, сказал всё это и перевернул весь мой мир с ног на голову, как будто он изначально принадлежал тебе? А потом у тебя хватило наглости, грёбаной наглости, сказать мне, что это было не по-настоящему, что то, что ты чувствовал ко мне, было временным и… почему ты, чёрт возьми, улыбаешься? — Прости, — Хенджин попытался придать своему лицу более серьёзное выражение, но это было трудно, даже невозможно, учитывая, как сильно его сердце билось в груди с каждым словом, слетавшим с губ Сынмина. — Прости, прости, это просто… — Он покачал головой, не в силах сдержать улыбку, расплывающуюся по его лицу. — Я не могу… ты любишь меня? — Именно это я и пытался сказать! Улыбка на лице Хенджина становилась всё шире по мере того, как он смотрел на совершенно знакомое раздражённое выражение лица Сынмина, чья грудь вздымалась и опускалась от всех тех криков, которые он издал за последние пару минут. Час назад он молился всем богам, в которых не верил, чтобы Сынмин проснулся, а теперь он сидел прямо перед собственным богом. — Почему ты так на меня смотришь? — спросил Сынмин с вызовом в голосе. Один неверный ответ — и Хенджин снова получит пощёчину. — Потому что я люблю тебя. Правильный ответ. Единственный, который имел значение. Сынмин сделал небольшой судорожный выдох, и вместе с ним из его тела вышла большая часть гнева. Он медленно, осторожно, словно боясь, что она исчезнет, если он посмотрит на неё не так, поднял левую руку и уставился на Метку. — Как… — Вопрос вертелся у него на языке вместе с несколькими другими мыслями и истинами, которые он получил, но слова не шли. — Я не знаю, — ответил Хенджин на его невысказанный вопрос, взяв Сынмина за руку и слегка проведя большим пальцем по золотому кольцу, стараясь не задеть трубки капельницы. — Твоя метка должна была исчезнуть в тот момент, когда он… — он остановился. Он не мог заставить себя открыть эту шкатулку с горем, гневом и сожалением. По крайней мере, не сейчас. Сынмин всё понял и больше не стал давить на него. Он просто спросил, слегка смущаясь, словно боясь, что ответ будет не таким, как он хотел: — Значит, теперь ты моя родственная душа? — Похоже на то, — на губах Хенджина заиграла обожающая улыбка. Она озарила всё его лицо любовью, и Сынмин почувствовал, как у него загорелись уши от этого взгляда, особенно когда Хенджин наклонился ближе и спросил: — А что? Ты разочарован? Разочарован? Он потерял всякую надежду на то, что когда-нибудь найдёт настоящую любовь и будет счастлив в этой жизни, а теперь проснулся с золотой меткой на пальце и возлюбленным в своих объятиях. — Нет, не разочарован, — ответил Сынмин, покачав головой, и из его глаз потекли слёзы, как бы он ни старался их сдержать. — Просто счастлив. Хенджин вытер выступившие слёзы и молча поклялся заботиться обо всех, которые придут (а он знал, что они будут приходить снова и снова) до конца своих дней. Сколько бы раз он ни смотрел на свою золотую Метку и на ту, что была на пальце Сынмина, он не мог поверить, что они теперь родственные души, что он нашёл того, кого искал всю свою жизнь. Но, с другой стороны, разве это так удивительно? В конце концов, он уже давно считал Сынмина своей второй половинкой, независимо от того, есть у них общая судьба или нет. Просто на этот раз Судьбы соизволили прислушаться к его желаниям.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!