Вернутся к фанфику
Норбату рахмати
16 апреля 2026, 18:09Закованная в ледяной панцирь планета Ланкивейль казалась на первый взгляд пустынной. Боевой флот Дома Атрейдес приземлился вдали от космопорта из опасения, что площадки могут быть заминированы. Когда они так близко к барону Харконнену, следовало замедлить темп и каждое действие осуществлять с полным осознанием, не давая верха эмоциям.
Из двух возможных вариантов резиденция Дома Раббан отпала сама собой – их встретил обветшавший замок, глядящий на упрятанное под вечными льдами море тёмными провалами выбитых окон. Видимо после того, как Глоссу убил деда, резиденция опустела. Зато старый дворец Харконненов был превращён в полосу препятствий, где лишь два варианта – умри или доберись до финиша. Аппаратура мало помогала определять ловушки, сбоила и отказывалась работать, а меж тем, за старой кладкой скрывались изобретения оружейных лабораторий Икса.
Гьеди-Прайм была лишь пробным вариантом того, во что может превратиться желание выжить любой ценой. Паранойя опального барона стала изящным, смазанным ядом клинком, входящим в незащищённое доспехами тело. Здесь смерть тихая, сопровождающаяся щелчком пришедших в движение механизмов и отравленных игл, пробивающих щиты и доспехи. Теряя людей с каждым новым шагом, герцог Атрейдес становился всё мрачнее и мрачнее. Хотелось разбомбить всё к демонам. Но где гарантия, что это убьёт барона Владимира? Возможно, что и на Ланкивейле его нет. Требовались неопровержимые доказательства смерти.
— Где ты, дядя? Я всё равно тебя найду и прикончу! — Гневно кричал на-барон, не взирая на глухоту, увернувшись от летящего в него отравленного снаряда. Тонкая, с волос толщиной, игла, как масло, вошла в каменную кладку.
Ловушки не желали заканчиваться, а барон находиться. Терпение ускользало песчинками сквозь пальцы, оставляя на ладонях пыль, от которой хотелось поскорее отмыться. Ни единой подсказки, где может скрываться родственник – старая резиденция ничем не напоминала дворец-мануфактуру на Гьеди-Прайм. Этот замок дышал древностью каменных, вросших в лёд, стен, напоминая больше фамильное гнездо Атрейдесов.
Группа, состоящая из солдат Дома Атрейдес и фрименов, бродила по техническим коридорам и всё никак не могла попасть в сердце резиденции – зал приёмов. Лето и Фейд-Раута сошлись на том, что Владимир Харконнен решил дождаться вторженцев именно там. Спустя десятки хитроумных ловушек и оставленных позади мертвецов, наконец сильно поредевшая группа оказалась у дверей в главный зал. Защищённая системой хитрых запоров и щитом, она казалась неприступной.
— Дверь заминирована, — шепнул один из солдат, демонстрируя данные сканера. — Любая попытка вскрыть, приведёт к цепочке детонаций. Нас попросту завалит обломками, не говоря уже о том, что пройденные ловушки вновь активны и готовы перебить оставшуюся группу.
— В любом случае нам придётся пробиваться вперёд, — мрачно обронил Лето, приближаясь к Фейд-Рауте. — На-барон, есть ли мысли о работе ловушек?
Владимир Харконнен словно этого и ждал. Случайность, но активировавшееся защитное поле оградило на-барона и герцога Лето от остальной группы. Из замаскированных ниш показались дула и коридор наполнился блеском рикошета. Какая-нибудь пуля всё равно найдёт свою цель, не взирая на щиты. Фримены вовсе оными не пользовались, они и стали первыми жертвами расстрела. Предводитель Дома Атрейдес бросился к преграде и его кулаки беспомощно застучали по полю. Когда всё закончилось, Лето сделал несколько нетвёрдых шагов назад. Его лицо, от которого отхлынула вся кровь, казалось недвижимым, но глаза горели, подобно углям.
Ожила система связи.
— Добро пожаловать на Ланкивейль, герцог Атрейдес! — Нарочито радушным голосом молвил барон. — Большая честь встречать тебя в родовой колыбели моего Дома. Ты был столь любезен, решив сопроводить моего племянника. Милый Фейд, ты так разочаровал меня – спелся с нашими извечными врагами. Но в это же время я не могу не отметить твоей хитрости, унаследованной от меня — ты привёл с собой чужую армию, что умирает за тебя…
На-барон склонил голову вбок, считывая реакцию герцога. Тот что-то слышал и ему это не нравилось. Тёмные от горя и ярости глаза Лето обратились к Фейд-Рауте. Нервно облизнув обветренные губы, герцог повторил слова барона для юноши. Действия Владимира - акт бессилия с запрятанным в глубине туши, бесконечных жировых отложений отравленным клинком. Яды наш Дом любит едва ли не больше, чем деньги, дарующие власть над всем и вся.
Обдумав слова барона, юноша расхохотался.
— Ты хочешь моего визита, а, дядя? Ты его получишь!
Лето схватил его за плечо.
— Это верная смерть. — Произнёс он, пристально смотря в глаза напротив.
Герцог видел, как электромагнитный щит, защищающий створки старинной двери — спал, с шипением сжатого воздуха падали запоры.
— Дом Харконнен исстари ходит по кромке занесённого над ним меча, — равнодушно пожал плечами на-барон. — Я не хочу умирать, когда меня ждёт моя злая ведьма. Я обещал ему, что вернусь. Но я ведь Харконнен, а мы любим обманывать.
Фейд-Раута размял затёкшую шею. Слишком много событий для нескольких дней. Хотелось оказаться под одним одеялом с маленьким герцогом. Это правда конец?
— Кто-то должен сегодня умереть. И это будешь не ты, герцог, — фыркнул Фейд-Раута, переступая незримую черту.
По ту сторону его ждала массивная, затянутая в чёрную материю туша, расположившуюся на троне среди выцветших, пыльных чёрно-алых полотнищ, украшенных гербом Дома Харконнен.
— Дядя.
— Барон Харконнен, — процедил Лето.
— Ми-илый Фейд, — распростёр руки барон Владимир, не то желая обнять родича, не то свернуть шею. — Как отрадно видеть тебя в относительном здравии! Ле-ето, а ты всё никак не помрёшь!
Обескровленный, полный рот двигался медленно, и на-барон мог считать всю артикуляцию.
— Не могу ответить той же любезностью, — пожал плечами молодой Харконнен.
— Атрейдесы перевоспитали тебя…Ты размяк, милый Фейд. Неужели наследник Лето оказался столь хорош?
Герцог сжал ладони в кулаки, упоминание сына из уст барона ему не нравилось.
На-барон поморщился, чувствуя, как по горлу вверх поднимается желчь. Дяде всегда нравилось окружать себя молодыми любовниками-однодневками, не задерживающимися в его постели дольше, чем на один раз. Прежде мня это не волновало ни капли, но после знакомства с Атрейдесами я понимаю, от чего Империя и Лансраад не в восторге от Дома Харконнен. То, что казалось прежде нормой, считается мерзостью в глазах других. Мы не единственные в своём желании получить удовольствие от всего, что можно купить, но никто кроме нас не выпячивает это напоказ. Честность ли это или наплевательское отношение к нормам морали – придуманного людьми модуса?
— Я не ты, дядя, — бросил Фейд-Раута.
— Конечно нет! — От хохота Владимира затряслось всё тело, состоящее из многочисленных складок жира. — Ты хуже! Ты предал свой Дом! Променял на мальчишку, которого мог бы получить в качестве раба, пади его Дом!
Грузное тело барона поднялось в воздух и облетев племянника по кругу, зависло напротив. Юноша мог внимательно рассмотреть лицо родича – начиная мучнисто-белой, матово блестящей макушкой и заканчивая обвисшими, в рытвинах шрамов, щек. Из-под надбровных дуг блестели умом и злостью светлые глаза.
— Это конец Дома Харконнен и ты ему причина, мой милый Фейд.
В пухлых пальцах барона оказалась запечатанная бутылка вина. На-барон присмотрелся к этикетке, украшенной золочёнными завитушками, и невесело ухмыльнулся. Каладанское.
— Печальный итог Дома Харконнен, потомков Ксавьера Харконнена, опороченного героя Батлерианского джихада! — Расхохотался Фейд-Раута. Его трясло и всё никак не отпускало.
— Испей со мной напоследок вина, мой дорогой Фейд. Ты выиграл, герцог! — Сказал Владимир Харконнен и до обоняния Фейд-Рауты донёсся запах застарелой болезни, ближе к душку разложения.
Он давно болен, ещё до моего рождения. Спайс не лечит, но продлевает жизнь и агонию.
— Отвернуться не получиться, милый Фейд, — говорил барон, разливая по серебряным кубкам напиток. — Останься в живых один из нас и этот замок взлетит на воздух вместе с твоим обожаемым герцогом и его армией. Всё точно рассчитано! За нас, милый Фейд!
Барон хотел было отсалютовать, но Фейд-Раута гневно зашипел и вырвав из его рук бутыль, разбил её о край заваленного снедью стола. Маслянисто блеснули осколки и через узкое, из дымчато-зелёного стекла, горлышко потекла алая жидкость. Вид выпученных глаз дяди порадовал юношу. Барон, мечущийся из угла в угол со вспоротым горлом, неуклюже размахивал пухлыми руками, бесполезно пытаясь не то вытащить крепко вбитое в плоть горлышко, не то зажать смертельную рану.
— Умираешь, как собака! — Рычал молодой Харконнен, зная, что старший родич не блефует.
Генетическая маркировка, тысячелетия назад внедрённая в Дом Харконнен может служить таймером для взрывчатки в местах, принадлежащих Дому. Последний удар в спину из могилы.
Фейд-Раута потянулся к чудом уцелевшему кубку.
— Нет никакого шанса для тебя? — Придержал его руку герцог.
— Он всё рассчитал, — выплюнул праймерианец, видя висящий под потолком истёкший кровью труп. — За конец Дома, герцог!
То, что хлынуло в его горло не было вином. Уж в этом Лето мог поклясться – Баллантин не был синего цвета.
…Изящный, несколько хищных очертаний, фрегат то теряется, то выныривает из промышленного смога, но в итоге опускается на посадочную площадку. Вскоре на трап ступает высокая, изящная фигура, укутанная в многослойное одеяние, украшенное эмблемой Сестринства. Подол не шевелится и кажется, что представительница Бене Гессерит плывёт по воздуху, не касаясь подошвами загаженной земли Гьеди-Прайм.
— Госпожа, мы никого не ждали в столь поздний час и сигнал о прибытии хайлайнера стал для нас неожиданностью… — подобный змеиному шипению голос ментата Дома Харконнен отзывается мелкой тряской поджилок, теряется в густых тенях бесконечных и запутанных переходов баронской резиденции.
Питер де Вриз выглядит моложе. Глаза не затянуты синей плёнкой употребления спайса в чудовищных масштабах и можно рассмотреть их истинный цвет – серо-голубые. На голове даже есть остатки тёмно-русых волос.
— Это незапланированный визит. Прошу проводить меня к вашему господину. Сие есть дела Бене Гессерит и молодого барона Харконнена. — Раздаётся ответ из-под чёрной вуали.
Де Вриз низко кланяется и делает приглашающий жест.
— Пройдёмте, госпожа.
Ментат ведёт её по знакомому переплетению парадных коридоров. То и дело, встречается местная знать. Довольные жизнью, разодетые в шелка… Много незнакомых лиц…
Питер первым заглядывает в покои господина, информируя:
— Мой барон, к Вам сестра из Ордена Бене Гессерит.
Невысокий рост ментата позволяет рассмотреть внутреннюю обстановку. Знакомые покои, разве что выглядят чуть светлее и более меблированными. С той поры, как я потерял возможность самостоятельно передвигаться и разросся до невероятных размеров, в привычной мебели отпала необходимость.
Но сейчас мне чуть за сорок, и я натачиваю затупившиеся после выступления на арене клинки. Визг сталкивающихся точильного камня и стали разносится по комнате, теряются в полутьме высеченные искры. Лишь закончив ритуал по уходу за оружием, я оборачиваюсь и смотрю на гессеритку. Она поднимает вуаль.
Светло-зелёные глаза, русые волосы… Очень похожа на ведьму – мать маленького герцога.
— Кого ты зовёшь «маленьким герцогом»? — Позади раздаётся вопрос.
Я отвечаю, не задумываясь:
— На-герцога Каладана Пола Атрейдеса.
— Разве он уже не герцог? — Интересуется смутно знакомый голос.
Передо мной стоит пожилой мужчина. Он худощав, кутается в накидку из китовьего меха. По плечам лежат, сливаясь с плащом, седые волнистые волосы.
— Тише, внук, — велит Раута Раббан.
Сухая, шершавая кисть касается лица и меня пронзает дрожь. Светло-карие глаза смотрят снизу-вверх с грустью и от этого не по себе.
А за спиной начинают раздаваться крики. Я оборачиваюсь, по-прежнему чувствуя на плече чужую тёплую ладонь. Меня тянет вперёд. Под руками – тонкая женская шея. Гессеритка лежит на разворошённой постели и сотрясается от грубых толчков. Её лицо искажено яростью, она пытается вырваться.
— Ты… заплатишь… заплатиш-ш-ш… — хрипит женщина в моё искажённое похотью лицо и теряет сознание.
Я не желаю на это смотреть. Я был на её месте. Дворец Цидрит и ледяная соль каладанского Океана… Но я же с довольной усмешкой переворачиваю женщину на живот и пристраивается сзади. Спальня наполняется хриплыми стонами и новыми криками очнувшейся гессеритки.
К её голосу примешиваются другие: мужские, женские, детские – их становится так много, что мне ничего не остаётся кроме как зажать уши ладонями. А ведь я оглох из-за взрыва в командном центре Харко-Сити. Как я могу всё это слышать?! Но голоса становились громче: одни чего-то требовали, другие о чём-то молили, третьи монотонно из раза в раз повторяли катрены из Оранжевой библии.
Сквозь какофонию прорвался самый громкий крик:
— Оружие на боевой взвод! Кораблям — полный вперед! — Приказ отдавал мужчина, чьё лицо было исчерчено морщинами, а в коротко остриженных волосах виднелась седина.
Это был командирский мостик. Куда ни глянь – справа, слева, впереди виднелись очертания множества кораблей. Они повисли на орбите голубой планеты в ожидании приказа убираться прочь или дать залп.
— Но, верховный башар! — Я возражаю своему командиру, наставнику и старшему товарищу. — Вы же знаете, что Омниус не блефует! Если мы перейдем рубеж, то сработают системы самоуничтожения грузовых кораблей. Вы обрекаете на смерть всех этих людей!
Он не смотрит на меня, лишь вперёд, к планете, ставшей пристанищем джинна-из-машины. А внизу Сирена Батлер… Неужели её тоже в расход?!
— Я делал это и прежде. Если горстка людей должна быть принесена в жертву ради будущей свободы человечества, то пусть так и будет.
— Горстка? — Мне тяжело дышать и страшно. Я смотрю на информацию, что выводит бортовой компьютер и ничего не могу поделать. — Сэр, там больше двух миллионов человек… Верховный башар, я не могу позволить вам отбросить присущую вам человечность и гуманность. Мы можем продолжать держать здесь позиции. Весь флот возмездия находится в нашем распоряжении. Мы можем ещё хоть двадцать лет держать этого машинного джинна запертым в бутылке, пока не придумаем лучшего решения. Прошу вас, сэр, давайте вместе подумаем над альтернативой!
Командир встал и с холодной яростью взглянул на меня. Командирский мостик, меж тем, наполнялся гулом. Всё внимание было приковано к нам.
— Башар Харконнен, я принял решение. Здесь не дискуссионный клуб. — Повысив голос, он обратился к экипажам: — Зарядить установки и приготовиться к залпу.
Я кричу, не в силах вынести:
— Если вы сделаете это, Вориан, то вы окажетесь ничуть не лучше своего отца! Именно так на вашем месте поступил бы титан Агамемнон!
Лицо верховного башара побелело от злости, окаменело, сделавшись похожим на гипсовую маску. Боже, он убьёт меня!
— Башар Харконнен, я отстраняю вас от исполнения обязанностей. Вы будете находиться под домашним арестом до конца битвы за Коррин.
Чужая горечь ощущается как собственная. Как привкус на языке от Воды Жизни, испитой сотнями поколений сестёр Бене Гессерит, желающих подняться на новую ступень служения. Боль выкручивает мышцы, они горят и одновременно скованы космическим холодом. Горька Вода Жизни, поданная под видом Каладанского вина. Я-барон выливаю дорогостоящее пойло, заменяя гессеритской отравой, зная, что у меня-племянника почти нет шансов выжить.
Какой бы отравленной не была Гьеди-Прайм с токсичностью синей жижи, плещущейся в зелёной бутыли, не сравнится вовек. Почти абсолютная гарантия смерти. Но если шепотки песчаных крыс – правда, то миф станет реальностью и Дом Харконнен поднимется на недостижимую высоту и обустроится со всеми благами силами гессеритских лже-пророчиц.
Пряность вновь потечёт в житницы Дома!
Боль в сведённом судорогой теле нарастает, хотя казалось, что это невозможно. Кто-то поедает меня живьём, смакуя каждый кусочек. Боль застила взор ядовитой синевой, что из переполненных, выжженых глазниц льется в раскрытый в крике рот, разъедает кожу и мышцы, заменят собой костный мозг… Никогда не знал какого это – когда кости болят изнутри и снаружи.
Я снова рождаюсь и снова обращаюсь в могильную пыль. И вновь кричу не до конца раскрывшимися лёгкими и делаю последний вздох. Дарю жизнь с родовой болью и отнимаю росчерком меча. Мечтаю вывести из тени свой несправедливо очернённый Дом, а сотни поколений спустя довольно улыбаюсь, держа в руках грамоту на владение новым лендом – Арракисом.
Смотрю в глаза сына, изуродованного идеологией Дома Харконнен, но хочу верить, что моё дитя пойдёт за мной. Протягиваю зверёнышу руку и зову за собой Голосом:
— Подойди ко мне… — и хриплю вспоротым горлом в ответ.
Я вижу, как я-мать падает и твержу:
В моей крови — память предков, в моём разуме — моя воля.
Я чувствую ваш шёпот в дальних уголках сознания.
Это память, а не повеление.
Моё «я» — не сосуд для чужих слов.
Я дышу. Я мыслю. Я решаю.
Я признаю вашу силу, но не позволяю ей управлять мной.
Голоса, что звучат в глубинах, — не мои мысли.
Вы — отголоски, а я — настоящий.
Ваше время прошло, моё — сейчас.
Я выбираю свой путь.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!